Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

Я не спал. Сон был роскошью, предназначенной для тех, чья кровь не пыталась выкипеть из вен. Я лежал в своей бежевой тюрьме, и мир был пыткой. Обломки моих часов под кроватью. Они не перестали тикать. Они просто тикали тише. Теперь я это слышал. Дождь. Бесконечный. Ту-дум… Ту-дум… Ту-дум… Сердце Ирины. Этажом ниже. Мой единственный, теплый, живой метроном в этом ледяном, оглушительном хаосе. «Это… невыносимо, — стонал мой внутренний Критик. — Это… перегрузка! Слишком громко! Слишком… пахуче! Если я почувствую запах ее куриного бульона еще раз, клянусь, я совершу что-то непростительное! Нам нужно…выйти!» Я горел. Это был уже не просто жар. Это был пожар. Моя кожа зудела, как будто под ней копошились тысячи насекомых. Мои мышцы… они болели. Они ныли, как после марафона, который я никогда не бегал. Они росли. Я это чувствовал. Они наливались силой, они тянулись. И ярость. Она была здесь. Дикая, иррациональная, звериная ярость. Бежевые стены моей комнаты… они не просто давили. Они душили меня. Они были клеткой. «ЗАТКНИСЬ!» «ПРЕКРАТИ!» Ту-дум. Ту-дум. «…нет. Только не ты. Ты — якорь». Я посмотрел на часы. Три часа ночи. Ту-дум… Ту-дум… Сердцебиение Ирины изменилось. Оно стало глубже. Медленнее. Сон. Она спала. «Сейчас, — подумал я. Нет. Это был не я. Это был инстинкт. СЕЙЧАС. БЕЖАТЬ. КЛЕТКА. ВОН. Я выскользнул из кровати. Мои шелковые пижамные штаны — единственная вещь, которую я смог себе купить, напоминавшая о цивилизации — прилипли к моей горячей коже. Я двинулся к двери. Я наступил на половицу. Звук был оглушительным. Как треск ломающегося дерева. Я замер. Ту-дум… Ту-дум… Ее ритм не изменился. Она не проснулась. Я не мог идти через дом. Скрипучая лестница. Замок. Я разбужу ее. И что я ей скажу? «Прости, дорогая, кажется, я сейчас взорвусь от первобытной ярости и, возможно, превращусь в гигантскую псину. Чай будешь?» Нет. Окно. Я подошел к окну. Оно выходило на задний двор. Под ним — решетка для плюща, которую установил Герольд. Я открыл защелку. Звук «клик» прозвучал, как выстрел. Ту-дум… Ту-дум… Спит. Я высунулся наружу. Холодный, мокрый воздух ударил меня в лицо. Запахи. О, Боже. Это была стена. Стена запахов. Мокрая земля. Хвоя. Гниль. Озон. Что-то сладкое… цветы? Нет. Что-то… металлическое… Я не мог это разобрать. Это было слишком. Я перекинул ногу через подоконник. Мои босые ноги нащупали скользкую решетку. «Босиком? — взвизгнул Критик. — Ты выходишь на улицу… БОСИКОМ*?! В грязь?! Рэймонд, это… это… не гигиенично! Это… унижение! А как же твои лоферы?!» «К черту лоферы! — прорычал я в ответ. — Я… горю!» Я соскользнул вниз. Мои ноги коснулись мокрой, холодной травы. Я вздрогнул. Мерзко. Но у меня не было времени на брезгливость. Инстинкт кричал. БЕЖАТЬ. ЛЕС. Я побежал. Я не шел грациозно. Я несся. Я пересек задний двор в несколько прыжков. Я споткнулся о садовый шланг Герольда. Я влетел в кромку деревьев. Ветки хлестали меня по лицу, по голой груди. Мне было все равно. Жар. Боль. Она начиналась. Я бежал, пока огни дома Ирины полностью не скрылись за стеной деревьев. Я споткнулся о корень и полетел… …лицом в грязь. ХЛЮП. Холодная, густая, вонючая жижа. Она была у меня во рту. В носу. Отвращение. Чистое, незамутненное отвращение, такое сильное, что оно на мгновение заглушило жар. «ГРЯЗЬ! — визжал Критик. — Настоящая, вульгарная, сельская ГРЯЗЬ! На моем лице! На моем… о, Боже, это что… лист? В моих волосах?! ВСЕ! СПЕКТАКЛЬ ОКОНЧЕН! ЗАНАВЕС! Я УМЫВАЮ РУКИ!» Я попытался встать. Но я не смог. Потому что… Это не был звук ветки. Это был звук… меня. Это была моя ключица. Я закричал. Я упал обратно в грязь. Боль была… белой. Ослепляющей. Словно кто-то взял раскаленную кочергу и проткнул мне плечо. «Это оно… — прошептала память Алекса. — Это… начинается…» Я закричал снова, когда мое второе плечо сделало то же самое. Мои плечи… они расширялись. Они выворачивались из суставов, чтобы встать… шире. По-другому. Я лежал на животе в грязи, и мой торс корежило. Жар. Пожар, который тлел во мне, *взорвался*. Словно в мою грудь ударила молния. Я выгнулся дугой. Мой позвоночник. Я слышал это. Я чувствовал это. Позвонок за позвонком. Они ломались. Они сдвигались. Они перестраивались. Это было невыносимо. Это было самое мучительное, что я когда-либо испытывал. Я хотел умереть. Я хотел, чтобы Алекс действительно умер. Меня вывернуло на четыре кости. Мои ноги. «Нет… нет, пожалуйста…» Мои колени… Они сломались. В обратную сторону. Я взвыл. Это был уже не человеческий крик. Это был вой раненого, умирающего животного. Мои лодыжки. Мои ступни. Кости удлинялись, трещали, срастались. Я больше не был человеком. Я был… чем-то. Уродливым, ломающимся, кричащим чем-то в грязи. Я думал, что это конец. Но это была только прелюдия. Руки. Я упирался ими в землю. Я смотрел, как мои пальцы… сгибаются. Они ломались, как сухие ветки. Они… срастались. Мои ладони сжимались, уплотнялись, превращались в… лапы. Ногти… я почувствовал, как они… выстрелили. Они вырвались из-под кожи, черные, изогнутые, толстые. Когти. «СОБАКА! СОБАКА! СОБАКА! — рыдал мой мозг. — Я СТАНОВЛЮСЬ ПРОКЛЯТОЙ СОБАКОЙ!» И… лицо. Я почувствовал это. Я закрыл глаза, но это не помогло. Мой череп… он двигался. Это было похоже на то, как если бы невидимый гигант взял мою голову и начал сжимать ее по бокам… и вытягивать вперед. Я слышал, как трещат мои скулы. Я слышал, как мой нос ломается и вдавливается… а потом *вытягивается… Челюсть. Моя челюсть вывихнулась с громким, влажным щелчком. А потом она поехала вперед. Зубы. Я почувствовал, как они шатаются. Все. Я сплюнул. В грязь хлынула кровь и… зубы. Мои ровные, человеческие зубы. Я заскулил. И тут же почувствовал, как на их месте, разрывая десны, как иглы, полезли… новые. Острые. Клыки. Я был слеп от боли. Я был глух ко всему, кроме звуков ломающегося меня. Я бился в агонии на мокрой, грязной земле. А потом… ШЕРСТЬ. Финальное унижение. Это было похоже на то, как если бы меня окунули в улей с раскаленными иглами. Она прорывалась сквозь мою кожу. Везде. На моей спине. На груди. На моих новых… лапах. На моей новой… морде. Мои дорогие шелковые пижамные штаны… Они разлетелись в клочья. Я был голый. А потом… я был покрыт. И… Тишина. Так же внезапно, как и началось, все… прекратилось. Я лежал в грязи. Я не горел. Мне не было больно. Я… дышал. Вдох. Воздух ворвался в мои новые легкие. Я был жив.

***

Я открыл глаза. Мир… взорвался. Это было не то обострение чувств, что было раньше. То была… дешевая подделка. Это… было реальностью. Зрение. Была ночь. Но ее не было. Я видел. Я видел не «зеленый лес». Я видел каждую иголку на сосне в двадцати футах от меня. Я видел каждую каплю дождя, зависшую в воздухе, и в каждой капле отражался крошечный, тусклый полумесяц. Я видел сову, сидящую на ветке. Я видел, как у нее под перьями дернулась мышца. Я видел, как у нее в глазу отражаюсь я. Слух. Я слышал не просто «шум». Я слышал, как эта сова моргнула. Я слышал, как под корой дерева в десяти футах от меня… жует… личинка. Я слышал, как бьется сердце… кролика… в норе, под тремя футами земли, в пятидесяти ярдах от меня. Ту-дум-ту-дум-ту-дум-ту-дум. Я слышал Ирину. Она была за милю. Но я слышал. Ту-дум… Ту-дум… Она спала. Запах. Это.. О, Боже. Это было не просто «обоняние». Это был… новый язык. Мир больше не пах «дождем» или «грязью». Он пах… всем. Я чувствовал землю. Не просто грязь. А минералы в ней. Железо. Кварц. Я чувствовал грибы. Десятки разных видов. Я чувствовал… оленя. Самец. Он прошел здесь. Три часа назад. Я чувствовал запах мускуса с его желез. Я чувствовал… что-то холодное. Что-то… мертвое. Как камень и… пыль? И… что-то приторно-сладкое. Далеко. Очень далеко. «…Каллены…» — прошептала память Алекса. И… Я чувствовал себя. Резкий, мускусный, звериный запах. Но… не псина. Это было что-то… острое. Почти... пряное. Я… был зверем. «Огромная, блохастая собака». Я сел. Я был на четвереньках. Я чувствовал, как грязь комкуется между… подушечками… моих лап. «Унижение…» Я был… не таким уж и большим. Я ожидал, что буду смотреть на деревья сверху вниз. Как в кино. Но я… я был… ну, может, размером с большую овчарку? Я не был конем. «Может, я… бракованный? — промелькнула паническая мысль. — Может, я… щенок?» Я должен был увидеть. Я должен был знать уровень своего позора. Я встал. Это было… легко. Мое новое тело. Оно было… правильным. Легким. Пружинистым. Словно мой вес исчез. Я двинулся. Я не шел. Я тек. Я скользил между деревьями, мои лапы не издавали ни звука на мокрой листве. Это было… грациозно. «Что?..» Я нашел ее. Лужа. Большая, темная лужа талой воды, отражающая бледный свет луны. Я замер. Я заставил себя подойти. Я приготовился. Я приготовился увидеть огромного, серого, дикого волка из Ла-Пуш. Я приготовился к своему унижению. Я посмотрел вниз. И… Замер. Из воды на меня смотрел… не волк. Это был… Узкая, хитрая, невероятно элегантная морда. Большие, заостренные уши, которые нервно дергались, улавливая каждый звук. Изящное, поджарое тело, покрытое… …не серой. Не черной. А густой, роскошной, огненной шерстью. Медно-рыжей. Точно такой же, как мои человеческие волосы. Длинный, невероятно пушистый хвост. Я… Я был… Лисом. Я не был гигантской собакой. Я не был монстром. Я был… лисом. Я моргнул. Отражение моргнуло в ответ. И я увидел свои глаза. Они были моими. Такие же зеленые, как и в человеческой форме. Но сейчас… они светились. Изнутри. И зрачки были не круглыми. Они были… вертикальными. Как у кошки. Или… у лисы. Я стоял и смотрел на себя. Я не был Квилетом. Я не был… каноном. Я был… чем-то другим. «Кицунэ?»— память Алекса подбросила слово из японского фольклора. Я был один. Я был аномалией. Я был… Мой внутренний Критик, который был в глубоком обмороке с первых секунд трансформации, медленно… пришел в себя. Он сел. Он отряхнул свою воображаемую грязь. Он поправил свой воображаемый галстук. Он посмотрел на отражение. На эту элегантную, хитрую, огненную форму. Он на секунду задумался. А потом… он улыбнулся. «…Лис,— промурлыкал он. — Не… собака». Он еще раз оценил гладкие линии, умные глаза, роскошный мех. «...Что ж, — заключил он, поправляя воображаемый монокль. — Это… кардинальная смена сценария. Но… «…по крайней мере, это… элегатно». Я стоял в лесу, в своем новом теле. И впервые за этот кошмарный час… Я не хотел кричать. Я… кажется, мог с этим работать.