То, что между нами

Утро началось с тишины. Даниил проснулся резко, будто кто-то дёрнул его за ворот из сна. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя вверх, не моргая, пытаясь понять, где находится. Над головой – не потолок, а тёмный, неровный свод, влажный камень, местами потемневший от времени. Пахло сыростью, старым железом и чужим табаком. Омут. Рядом никого не было. И это не удивило. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в сложенное пальто, вдохнул – не в надежде уловить знакомый запах, а по привычке. Пальто пахло только им самим. Даня криво усмехнулся и сел. Тело отзывалось глухо и тяжело: ломило виски, во рту пересохло, в конечостях была вязкая усталость, будто он несколько дней не спал. Но внутри – странная ясность. Ни паники. Ни сожаления. Только ровная, холодная пустота, в которой неожиданно легко дышалось. Он поднялся и прошёл в умывальную. Холодная вода ударила в лицо. Даня долго смотрел на своё отражение: бледное, заострённое, чужое. Глаза слишком живые для человека, который, по всем правилам, должен был сломаться. – Ну что ж, – пробормотал он тихо. – Вот и живём. В Омуте время текло иначе. Даня это знал. Здесь не было утра и вечера – только смена усталости на другую усталость. Решив, что выходить «в свет» он сегодня не готов, он вернулся в комнату и занялся тем, что давно откладывал: разбором вещей. Он сел на колени перед шкафом и взялся за корешок книги. Старая, потрёпанная. Его. Почему эту комнату так и не тронули — оставалось загадкой. Почему вещи не выбросили. Почему вообще никто не задался вопросом, вернётся он или нет. Он не верил в суеверия, но бабушка любила приговаривать: если что-то где-то оставил – значит, вернёшься. Бред. Удобный, липкий бред. Он так и не услышал, как скрипнула дверь. Поэтому, увидев перед собой босоногую девушку, вздрогнул. Та, явно не ожидав такой реакции, сначала тоже дёрнулась, а потом рассмеялась – тихо, почти ласково. – Данечка, – протянула Ева, присаживаясь рядом. – Ты либо слишком задумчивый, либо всё-таки напуганный. Она потянулась к его волосам, легко пригладила взъерошенные пряди, как делала всегда – без разрешения, но с уверенностью человека, которому позволено. В дверном проёме стояла Юля Люричева. Курила, прислонившись плечом к камню, смотрела своим привычным меланхоличным взглядом – будто не на человека, а сквозь него. – Гораздо интереснее другое, – сказала она тихо. – Что тебя привело сюда так поздно. Да ещё и до самого утра. Ран на тебе не вижу… Значит, змей сам уполз с тёплого, мягкого пузика любимого медведя? Ева усмехнулась. Наклонилась ближе и прошептала одними губами: – Дом говорил, что тебя стоит ждать. Но я думала – мимо пройдёшь. А ты, вон, остался. Даня нахмурился. Настроение, которое с утра казалось терпимым, стремительно летело в пропасть. – Всё в порядке, – отрезал он. – Ночью пришёл. Далеко от дома был. У Каиных задержался. И не сбегал я. – А сумка у входа? – лениво уточнила Юля. – Это у них такой подарок? Или Бураха на куски порезали – в порыве любви и благодарности за их чудо? Если второе – я бы даже одобрила. Жаль, что без результата. – Вы закончили? – холодно спросил Даня. – Нет, – пожала плечами Ева. – Но давай спустимся. Чай стынет. Они ушли вниз. Камень под ногами был холодный, знакомый. Даня слушал, как они переговариваются между собой, как Юля язвит, а Ева смеётся, и думал о том, что всё это – временно. Как и он здесь. Как и всё вообще.

– - - - - - –

Артемий проснулся в том же городе, но будто в другом мире. Половина постели рядом была пустой. Не просто пустой – остывшей. Он машинально протянул руку, словно хотел коснуться знакомых волос, но пальцы наткнулись на ткань. Артемий замер. Потом убрал ладонь и сел, долго глядя в пол. Город не дал ему времени на мысли. Его ждали. Звали. Останавливали. – Эмшен, тут убшэ… – Артемий, подойди… – Хургануудни унтарна… – Нам нужна помощь… Он шёл, перевязывал, решал, отвечал. Делал всё правильно. Только говорил меньше обычного и почти не смотрел людям в глаза. К обеду он узнал, где Даня. Узнал так же, как узнают здесь всё – между делом, в полголоса. – В Омуте он, – сказали ему. – Живой… Кажись ещё. Это «кажись ещё» резануло сильнее, чем хотелось бы. Он пойдёт туда не сразу. Сначала закончит всё, что должен. А потом – всё равно пойдёт.

– - - - - -  –

Артемий вернулся в берлогу. Камень держал дневное тепло, воздух был густой, тревожный – будто сам дом знал, что сейчас будет сказано. Оспина возилась у очага – резко, с лишними движениями. Рубин сидел за столом, что-то считал в блокноте, но слишком долго смотрел в одну точку. Лара стояла у окна, вполголоса споря со Стахом. – Я иду к Сабурову, – сказал Артемий. Тишина, наступившая следом, ударила сильнее любого крика. Оспина замерла. Медленно выпрямилась. – К кому ты идёшь? – переспросила она тихо, но уже опасно. – Ты совсем спятил? – резко обернулась Лара. Рубин поднял глаза. – Ты понимаешь, что говоришь? – Понимаю, – спокойно ответил Артемий. – Лучше, чем вы думаете. Оспина шагнула к нему. – Би ойлгоно угыб – прошипела она. – Объяснись. Она же не дождавшись ответа ткнула пальцем ему в грудь: – Это тот самый человек, к которому ты сейчас собрался? После всего? Он не торгует домами, – резко добавила она. – Он торгует людьми. Бохир. Бузарлахаа. Всё, к чему он прикасается, гниёт. – И он не забывает долгов, – добавил Рубин, не повышая голоса. – А главное – он не даёт ничего просто так, – тихо сказала Лара, уже без раздражения, а с тревогой. Артемий смотрел на них по очереди. Медленно. Упрямо. – Это дом моего отца. – Тоонто нютаг? – Оспина коротко, зло усмехнулась. – Это, по-твоему, дом? Она всплеснула руками: – Это дом мёртвых! Там давно нет ничего твоего! – Есть, – сказал Артемий. – И я это заберу. – Би татгалзах тэгдэг шагна! – бросила она, подойдя ближе, почти впритык – Энэ ши юун хун гээшэбши, Артэмий? Голос сорвался: – Не тот, кого мы знали. – Это из-за Данковского? — вдруг спросила Лара. Стах тихо цокнул языком, но не перебил. Артемий не ответил сразу. Оспина резко повернулась к Ларе: – Би харанаб. Я вижу! Всё из-за него! Она снова ткнула в сторону двери: – Мога! Змея! Приполз – и всё испортил! Верёвки из тебя вьёт, а ты рад! Хүбүүн… – она покачала головой, – был сын, стал… не пойми кто! – Оспина, – жёстко сказал Стах. – Хватит. – Болииш?! – она резко развернулась к нему. – Ты мне будешь говорить «остановись»? Она почти сорвалась на крик: – Би найдамтай болохо! Я уверена! Это он! Приворожил! Заманил! Шабнак! – выплюнула она. – Как злой дух – вошёл и всё перевернул! – Ты сейчас ерунду говоришь, – спокойно сказал Стах. – Он взрослый человек. – Взрослый?! – Оспина рассмеялась, но в этом смехе была злость. – Взрослый не идёт к таким, как Сабуров! – А что ты предлагаешь? – вмешалась Лара. – Сидеть дальше? Ждать, пока всё само развалится? – Имэ бэшэ! – резко бросила Оспина. – Не так! Есть другой путь! – Какой? – тихо спросила Лара. Оспина замолчала. На секунду. Потом отвела взгляд. – Бэрхэ… – пробормотала она. – Трудно. Но не так. Рубин закрыл блокнот. – Артемий, – сказал он спокойно. – Это не просто «сходить и договориться». Это сделка. Он посмотрел прямо: – Ты понимаешь, что тебя попросят взамен? – Понимаю. – Нет, – тихо сказал Рубин. – Ты думаешь, что понимаешь. Пауза повисла тяжёлая. – Ты думаешь, если получишь дом, он вернётся? – Оспина снова заговорила, уже тише, но жёстче. – Ты думаешь, это что-то исправит? Артемий выдохнул. – Я не знаю, что это исправит. – Тогда зачем? – почти устало спросила Лара. Он посмотрел на неё. Потом на остальных. – Потому что я не могу больше так. Оспина сжала губы. – Би хара, – тихо сказала она. Пауза. — И мне от этого нүнэhэн зайла. Артемий развернулся к выходу. – Медведь, – сказал Рубин ему в спину. – Если ты туда войдёшь, ты уже не выйдешь прежним. – А он уже не прежний, – тихо бросила Оспина. Артемий не обернулся. И вышел. Внутри ещё долго никто не говорил.

– - - - - - –

У Сабурова было светло. Неприлично светло – чисто, спокойно, почти по-домашнему. Это и пугало. Александр Сабуров сидел за столом, сложив руки, и улыбался так, будто ждал именно его. – Ну надо же, – протянул он. – Сам Бурах. Он наклонил голову. – А где же змей? Что это такое… сбежал? Артемий сжал челюсть. – Я пришёл говорить о доме. – О доме? – Сабуров усмехнулся. – Ах да. Дом Исидора. Он задумчиво постучал пальцем по столу. – Забавно. Сначала ты спасаешь город. Потом теряешь Данковского. А теперь решил вернуть стены. Логично. – Вы понимаете, зачем я пришёл, – ровно сказал Артемий. – Не будем играть. – О, я прекрасно понимаю, – Сабуров наклонился вперёд. – Ты хочешь дом, потому что думаешь, что если будет дом – будет и он. Молчание. – Я готов отдать тебе этот дом, – сказал Сабуров вдруг. Артемий поднял взгляд. – Так просто? Сабуров рассмеялся. – Вот какого ты обо мне мнения, – с притворным упрёком сказал он. – А я ведь, между прочим, обязан тебе. Он стал серьёзнее. – Ты спас город. Ты спас мою жену. За такие вещи благодарят. Артемий не поверил. И не скрывал этого. – Сколько? – спросил он прямо. Сабуров задержал на нём взгляд. Потом взял лист бумаги и карандаш. – Вот за это я тебя и уважаю, Бурах, – сказал он с усмешкой. – С тобой приятно иметь дело. Он что-то написал. Не торопясь. И протянул лист. Артемий посмотрел. И понял, что цена – не про деньги. Но назад дороги уже не было.

– - - - - -  –

Артемий пришёл в Омут под вечер. Было шумно: смех, звон стаканов, тяжёлая музыка. Юля заметила его сразу и усмехнулась, переглянувшись с кем-то из своих. – О, – протянула она лениво. – Принц пожаловал. Она окинула его взглядом с головы до ног. – Опоздал, красавчик. Артемий не ответил. – Где он? – спросил он только. Юля кивнула в сторону лестницы. – Наверху. На своём этаже. Пауза. – Если ещё пустят. Ева стояла чуть поодаль. Улыбки на ней не было – только осторожность, почти тревога. Когда Артемий посмотрел на неё, она тихо сказала: – Он… не в настроении, медведь. И, чуть помедлив, добавила: – Но он там. Артемий кивнул и пошёл вверх.

– - - - - -  –

Артемий поднялся наверх медленно. Не потому что сомневался, а потому что знал: если ускорится, сорвётся. Дверь была приоткрыта. Свет – тусклый, жёлтый, будто ленивый. Даня лежал на кровати, закинув руку за голову. Не спал. Смотрел в потолок, как будто ждал – но, увидев Артемия, не изменился в лице. – Ты чего тут? – спросил он спокойно. Артемий остановился у порога. – Хотел тебя увидеть, – сказал он так же ровно. – И сказать, что жду тебя дома. Несколько секунд Даня просто смотрел на него. Потом медленно сел, опустил ноги на пол, встал. Подошёл вплотную – слишком близко, чтобы это можно было назвать разговором. – Ждёшь, – повторил он тихо. И в следующую секунду вцепился в него поцелуем. Резко. Без предупреждения. Так, будто не целовал – проверял на прочность. Артемий не отступил. Руки сами нашли талию, сжали крепко, почти болезненно, удерживая. Поцелуй был жёсткий, рваный, с привкусом табака и чего-то горького – не алкоголя, а злости, усталости, упрямства. Воздуха стало не хватать первым не Артемию. Даня отстранился, уткнулся лбом ему в плечо, тяжело дыша. Несколько секунд они стояли так – вплотную, почти неподвижно. – Домой я пойду, – сказал Даня глухо, не поднимая головы, – когда он правда им станет. Артемий не перебил. – А пока, – продолжил Даня, – я буду здесь. Или у Маши. Он усмехнулся, криво, почти ласково. – Domus est, ubi animus est, Тём. А не где стены и обязательства. Он отступил сам, освобождаясь из рук Артемия, но не глядя на него. – Не жди, – добавил он уже тише. – Это не просьба. Это диагноз. Артемий ничего не ответил. Даня лёг обратно, отвернувшись к стене, будто разговор закончился и больше не имел к нему отношения. Артемий постоял ещё мгновение – достаточно долго, чтобы понять: сейчас он ничего не исправит. Потом развернулся и вышел. Омут снова принял тишину.