The Unrestrained

Не Хуайсан обожал тело брата. Упругие мышцы, которые так приятно было гладить, стальной пресс, мощная шея, грубые от постоянных тренировок ладони и, в противовес, нежнейшая кожа на сгибах локтей и под коленями. Хуайсан мог проводить часы, поклоняясь этому прекрасному телу, будто божеству, исследовать его пальцами, губами, языком… Минцзюэ был не против. Хмыкал насмешливо, щурился, а затем вдруг стонал протяжно, вымученно, сквозь сомкнутые зубы. Братья не могли сказать, когда вдруг в их жизнях все перевернулось настолько, что хрупкий и нежный Хуайсан в их постели вдруг стал доминировать. Минцзюэ считал, посмеиваясь, что эта властность была в младшем всегда, прикрытая ворохом тряпок и вееров, и только наедине высвобождаемая и демонстрируемая. Хуайсан же думал, что лишь в их спальне дагэ расслабляется по-настоящему, на несколько недолгих часов сбрасывая тяжелое бремя управления орденом, отдыхая душой, отдавая все на откуп брату. Не Хуайсан, вопреки расхожему мнению, дурачком и неумехой не был. Была в нем и властность, и упрямство, и внутренняя огненная сила, но знал об этом лишь Минцзюэ, лишь дагэ было позволено видеть Хуайсана таким. И глава Цинхэ смотрел на то, насколько изменяется младший брат наедине, как отбрасывается маска беспомощности, как вся эта показная шелуха слезает с него, смотрел и наслаждался. Не Хуайсан провёл пальцами по груди брата, царапнул маленькие темные соски, спустился на живот, замер, прислушиваясь. Золотое Ядро брата, сильное, здоровое, ощущалось потрясающе. Обвёл пальцами по контуру набухшего члена, не прикасаясь к нему, и дагэ заерзал, вскинул бёдра. Хуайсан со смешком отстранился, погладил Минцзюэ по голове, сжал волосы в кулаке. — Отсосешь мне, дагэ? — Хуайсан с восторгом наблюдал, как румянец переходит со щёк брата на шею и даже на грудь. Минцзюэ, несмотря на всю свою гордость, сосать умел и любил, и поэтому сейчас беспрекословно подчинился нежным, но твёрдым рукам брата, опустился вниз, взял изящный, как сам Хуайсан, член в рот, и младший Не застонал, сжимая в руках темные длинные пряди. Язык дагэ, жаркий, влажный, такой умелый, возносил его на вершины блаженства, и Хуайсан даже не надеялся продержаться долго. — Дагэ, ты такой… Ах, дагэ! — и мир разлетелся на тысячу осколков. Когда Хуайсан чуть пришёл в себя, то заметил, каким темным, опасным взглядом прожигает его Минцзюэ. — Сейчас я помогу, — забормотал Хуайсан, пытаясь добраться до члена брата, но тот оттолкнул его руку, заалел щеками. — Я уже. — смущенно произнёс он, и Не Хуайсан восхищенно ахнул. — Дагэ! — Но завтра, — ворчливо отозвался Минцзюэ, и от этого тона в груди младшего Не начали распускаться цветы, — завтра я хочу твой член в моей заднице, понял? И не вздумай играть со мной! — Конечно, — легко согласился Хуайсан, а затем вдруг опасно сверкнул глазами, хватая брата за шею, притягивая к себе. — Но не смей забывать, кто здесь командует, дааа-гэ. Да разве ж можно тут забыть, подумал Минцзюэ, вновь возбуждаясь от командного тона младшего брата. Ночь обещала быть бессонной.