The Unrestrained

После смерти дагэ, Не Хуайсан совсем не знал, что ему делать. Он серой тенью шатался по Нечистой Юдоли, не находя себе никакого занятия. Без дагэ в отчем доме, в котором он знал каждый угол, стало совсем уж пусто. Не Хуайсан добрёл до порога, на котором часами, бывало, просиживал дагэ, наблюдая за тренировками адептов, и плюхнулся на него, обводя апатичным взглядом пустой сейчас двор. Адепты после смерти великого полководца разбежались кто куда — а кто не разбежался, сидел тише воды, ниже травы. Хуайсан вздохнул. Что теперь будет с кланом, как за ним, таким маленьким, ничтожным, слабым, пойдут люди? Ах, если бы только он занимался с саблей, если бы слушал дагэ! Но, увы, — все дельные мысли, все откровения обычно приходят после того, как станет слишком поздно. На плечо легла холодая рука, провела длинными пальцами по шее, пустив табун мурашек по загривку, зарылась в волосы, легко руша небрежную косу. — А-Сан, — промурлыкали сзади, а затем на шее оставили поцелуй. Хуайсан не дрогнул и мускулом, ничем не показал того, что творилось у него внутри, какая буря там бушевала. — А-Сан, почему ты ушёл из постели так рано? Обычно ты нежишься со мной до полудня, а сегодня подорвался ни свет ни заря. А как же наш с тобой любимый, неспешный, утренний… — Ох, А-Яо, как ты можешь говорить такое сегодня! — запричитал Не Хуайсан, но больше для виду, телом подаваясь назад, к холодной руке любовника. — Сегодня же ровно луна, как дагэ отправился в цикл перерождений! Как я могу в такой день… — Мёртвым уже все равно, А-Сан, а вот нам, живым, кроме еды и питья требуется и ещё кое-что… — ледяные пальцы скользнули за нетуго затянутый пояс одеяний, ловко преодолели все завязки нижних штанов и сжали скрывающийся в слоях ткани член. — Мне кажется, что ты и сам это понимаешь, так ведь? Ну же, будь хорошим мальчиком, пойдём в кровать, а потом, если ты хорошенько постараешься, мы с тобой обговорим сумму, о которой ты просил. Что, А-Сан, без денег адепты в Цинхэ уже не задерживаются? Маленький беспомощный малыш А-Сан, не бойся, Яо-Яо не оставит тебя без поддержки… Каждый раз, когда Цзинь Гуанъяо уезжал, Не Хуайсан раздирал себе кожу в кровь, пытаясь отмыться от липкого следа, который, казалось, оставляли его холодные пальцы и губы. Каждый раз он сворачивался в тугой клубочек в укромном углу своих покоев и душил громкие, истеричные рыдания в себе. Каждый раз его тошнило от собственной жизни, от того, что этот человек прикасался к нему, целовал его, клеймил его как своё. Как он мог не замечать, насколько этот человек лживый и мерзкий? Как он мог не замечать, насколько он ненавидит дагэ, как он позволил себе увлечься любовником настолько, что совершенно позабыл, кто он есть такой, и что для него по-настоящему важно? Не Хуайсан седлал лошадь и в абсолютном одиночестве ехал в Некрополь, возложить цветы к гробу дагэ. Каждый раз это было испытанием его силы. Каждый раз он думал, что умрет, проходя лабиринт, и каждый раз он не умирал. Клал цветы, белые, в знак безмолвного сожаления, безмолвной благодарности, на каменную крышку и сам взбирался следом, прижимался щекой к ледяному камню и лежал так долго, часами. — Если бы я только слушал тебя, дагэ… Ты всегда видел больше, чем я, но я никогда не обращал на это внимание… О! Но о чем теперь горевать? Тебя не вернёшь слезами, а все, что могу сделать я — это отомстить. И поверь мне, дагэ, я отомщу! Сначала я заберу деньги его клана, все, до копейки, а затем… — лицо Не Хуайсана исказилось, губы сложились в некрасивую, ядовитую ухмылку. — А затем я загоню его в угол, так мастерски, что он до самого своего конца не поймёт, кто стал его погибелью.