Нисхождение Финдекано

Темнота в чертоге вздрогнула, пропуская Некоего. Его голос, лишенный эха, разнесся над залитым кровью полом, где Финдекано, тяжело дыша, сжимал рукоять кнута.— Вы хорошо выполняете мой замысел, — произнес Некто, и в его бесформенном облике проскользнуло подобие удовлетворения. — Это заслуживает награды. Я дам вам… отпуск. Финдекано замер. Плеть выпала из его пальцев. Слова о «награде» прозвучали для него как приговор к жизни, о которой он почти забыл.— Ты, Финьо, сможешь побыть со всеми теми, ради кого пришел сюда, — продолжал Некто. — А ты, Мелько… сможешь отдохнуть. Пройти по траве. Посмотреть на звезды. Мелькор, чье тело в облике нолдо было изрезано до костей, медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул и погас вопрос.— Отдохнуть? — его голос был сухим шелестом. — Ты отпускаешь меня в мой собственный мир? — С условиями, — тонко усмехнулся Некто. — Никто не сможет раскрыть секрет. Слова не прозвучат, буквы не напишутся. Любое подозрение у окружающих исчезнет, как утренний сон. И ты, Мелькор… Ты ни физически, ни ментально не сможешь причинить ни толики вреда. Я отпускаю тебя отдыхать, а не пакостить. Твои шрамы исчезнут. Твое истинное лицо будет скрыто. Тебя не ищут — там, в Мандосе, сидит твоя проекция, которую «решили не выпускать». А через месяц вы вернетесь сюда и продолжите. Для Финдекано слова об «отпуске» стали ударом, сокрушившим его выстраданную броню. За века в Пустоте он приучил себя к мысли, что Валинор — это прекрасный миф, далекая идея, ради которой он совершает свое священное преступление. Первой реакцией был не восторг, а дикая, животная паника. Он посмотрел на свои руки, которые только что держали раскаленное железо, и представил, как эти же руки коснутся лица Маэдроса. Ему казалось, что кровь Мелькора пропитала его саму суть, и в чистом свете Древ он будет выглядеть как черное пятно. Осознание того, что он не сможет признаться, стало для него изощренной пыткой. Он вернется к любимым, но будет среди них живым призраком. Он будет смотреть в их глаза, зная каждую деталь их будущей — уже отмененной — гибели, и улыбаться, скрывая внутри гниль своего ремесла. Он понял, что в целом мире теперь нет существа ближе, чем Мелькор. Только с ним он был честен. Возвращение в Валинор означало надеть маску «светлого принца», которая теперь жала ему, как тесный доспех. Мелькор же встретил новость с чувствами, которые сам от себя не ожидал. Его гордыня, веками выстраиваемая как бастион против боли, дала трещину. Условие «не причинять вреда» ударило по нему сильнее, чем кнут Финдекано. Для Мелькора существовать и не разрушать — это значит не быть собой. Он почувствовал себя кастрированным богом, которого выпускают в сад посмотреть на цветы, которые он когда-то мечтал выжечь. В глубине его темной души шевельнулось нечто похожее на предвкушение. Не ради власти, а ради тишины. После вечности криков и агонии перспектива просто «смотреть на звезды» в теле, которое не болит, показалась ему почти соблазнительной. Он смотрел на Некоего с почти религиозным трепетом. «Ты превзошел меня», — думал Мелькор. — «Ты заставляешь меня идти в Эдем не завоевателем, а гостем, под охраной моего собственного палача». Это было высшее унижение, обернутое в милость. Когда портал открылся, Финдекано сделал шаг назад, пряча руки за спину, словно боясь осквернить сияние Амана. А Мелькор, в своем новом, гладком теле нолдо, впервые посмотрел на эльфа не как на врага, а как на товарища по несчастью. — Идем, маленький спаситель Мира, — прошептал Мелькор, и в его голосе не было издевки. — Пойдем притворимся, что мы всё еще принадлежим этому миру.