Нисхождение Финдекано

Ночь в Валиноре была соткана из серебряного затишья Тельпериона. В покоях Финдекано пахло свежестью морского бриза и цветущим жасмином, но этот покой душил его. Он лежал на мягких простынях из тончайшего льна, и они казались ему шершавыми, как наждак. После жестких плит серого чертога мягкость постели воспринималась как подвох. Финьо закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти мелодии, которые он когда-то играл на арфе, но вместо них в ушах стоял свист кнута.Ритм. Ему не хватало ритма. В Пустоте всё подчинялось четкому, пульсирующему ритму боли. Удар — вдох Мелькора. Удар — хриплый вскрик. Этот звук был для Финдекано гарантией того, что мир в безопасности. Здесь же, в абсолютной тишине Благословенного Края, ему казалось, что предохранитель сорван. Если он не слышит боли врага, значит, враг свободен? Значит, Маэдрос прямо сейчас может превратиться в тень? Финдекано вскочил, задыхаясь. Его пальцы судорожно сжались, ища привычную рукоять. Он подошел к окну и посмотрел на спящий Тирион. Там, в соседнем крыле дворца, спал Майтимо. — Это ради него, — прошептал Финьо, и эти слова, которые должны были принести утешение, отозвались в нем темным восторгом. Он поймал себя на ужасающей мысли: он скучал по Мелькору. Не по существу, нет, а по той священной работе, которую они делали вдвоем. В этой тишине Финдекано чувствовал себя бесполезным. Его доброта, его жертвенность, его любовь — всё это теперь требовало выхода через насилие, ставшее его единственным языком служения. Внезапно он почувствовал чужое присутствие. Под окном, в тени серебристых деревьев, стоял тот самый незнакомец — Мелькор. Он не спал. Его лицо в лунном свете казалось маской из белой кости. Мелькор поднял голову. Их взгляды встретились, и между ними протянулась невидимая нить. Вала едва заметно кивнул, словно подтверждая: «Я тоже не могу без этого. Этот мир для нас больше не пахнет ничем, кроме пресного покоя». Финдекано прижал ладонь к стеклу. Он понял, что этот месяц «отпуска» будет для него более тяжким испытанием, чем эоны пыток. В Валиноре он был монстром, притворяющимся принцем. В Пустоте он был Богом-Спасителем, чья жестокость была оправдана спасением Вселенной. Он лег обратно, уставившись в потолок, и начал методично, удар за ударом, представлять себе их следующий урок. Только так, в своем воображении терзая незримую плоть, он смог наконец провалиться в тяжелый, безрадостный сон. * * * Мелькор сидел на прибрежном камене у Альквалонде, глядя на лебединые корабли. Рядом с ним сел Финдекано. Они сидели молча. Двое существ, которые знали друг о друге всё — каждый нерв, каждую болевую точку. — Они счастливы, — наконец выдавил Финдекано. Говорить о погоде или радости он мог. — Да, — ответил Мелькор, щурясь от солнца. Его голос больше не был пугающим, он звучал как голос обычного эльфа, уставшего от долгой дороги. — Они счастливы, потому что не знают, какой ценой куплен этот полдень. Мелькор посмотрел на свои ладони — чистые, без следов крови. — Знаешь, Финьо… Там, в Пустоте, я думал, что ненавижу тебя больше всех в Эа. А здесь… — он запнулся. — Здесь ты единственный, кто смотрит на меня и видит меня настоящего. Даже если ты видишь во мне только мою боль. Финдекано посмотрел на него — на своего врага, свою жертву и своего учителя. Он чувствовал странную, болезненную близость к этому существу. В сияющем Валиноре он был чужим. Он был Палачом, спрятанным в шкуру принца. И только Мелькор знал, кто он на самом деле. — Еще три недели, — прошептал Финдекано, глядя на Маэдроса вдали.— Да, — отозвался Мелькор, и в его голосе прозвучало нечто, подозрительно похожее на смирение. — А потом мы вернемся домой.