Небо, храни нас

За железными прутьями клетки граф Дракула больше не казался ей грозным врагом. Подойти к нему вплотную, так, что он смог бы достать ее через прутья, если бы протянул руку, ей было теперь не страшно. Это был не монстр, не вампир, а просто печальный измученный человек, пусть и преступный. Мине было даже немного жаль его. А вот графом он оставался даже в клетке. Держался с таким достоинством и презрением к окружающим, будто это не они наконец-то поймали Зверя, как говорил о нем доктор ван Хельсинг, а, напротив, благородный джентльмен попал в плен к дикарям. Когда Мина встретилась с ним глазами, в первое мгновение почему-то захотелось извиниться. Правда, она быстро взяла себя в руки. Это все еще был тот, кто убил Люси. Тот, из-за кого так страдал Джонатан. И тот, из-за кого она теперь… такая. Какая именно – она пока не особенно понимала. Все, что происходило до этого, она помнила, как сквозь сон, но тогда, кажется, ей отчаянно хотелось умереть, лишь бы не поддаться голосу в голове, который нашептывал ей: ты монстр, такой же как я. Тебе не место среди них. Тебя зовут Элизабет, ты любишь меня, иди же ко мне, мы будем править миром, а эти жалкие людишки станут нашей едой. Ты же хочешь этого. Мина не хотела, не чувствовала в себе ни малейшего намека на такое желание, но голос подавлял ее волю, заставлял говорить и делать то, что внушал ей, и она покорно произносила: “я Элизабет, я твоя жена”, хоть и знала, что это неправда. А теперь все как будто вмиг прекратилось, как если бы она проснулась или кто-то разорвал бы нити, за которые Дракула дергал, управляя ею, как марионеткой. Она точно знала теперь, что она Мина, а муж ее вот – стоит с совершенно изумленным выражением лица и все еще сжимает рукоять ножа. Он не выполнил ее просьбу, ту, которую она еще минуту назад так отчаянно повторяла. Но теперь все изменилось, и она не попросила бы об этом снова. А еще здесь был доктор ван Хельсинг, о нем Мина не сразу вспомнила – только когда он заговорил. – Солнце зашло, – сказал он вполголоса, обращаясь, кажется, к Джонатану. – Теперь трансформация необратима. Отойдите от нее. Медленно, не делайте резких движений. – Я все еще опасна? Но я больше не чувствую в себе ничего странного… – А что ты чувствуешь? – вместо того, чтобы послушаться ван Хельсинга, Джонатан сделал шаг к ней. Он внезапно заметил, что все еще держит нож, и отбросил его в сторону. Ван Хельсинг пробормотал что-то неодобрительное и кинулся поднимать. – Не знаю… – Мина прислушалась к себе. – Вроде бы ничего такого. Что я должна чувствовать? Ван Хельсинг нервно усмехнулся, как если бы она спросила какую-то глупость. – Вы высший вампир, дорогая! У вас не режутся клыки, не просыпается жажда крови? Нет? Значит, сейчас проснется. Вы не сможете себя сдерживать и вопьетесь в горло ближайшему к вам человеку, не разбираясь, если он, конечно, будет так глуп и упрям, что не отойдет подальше. Вы слышите меня, Джонатан? В этот момент случилось целых две вещи. Во-первых, Джонатан шагнул еще ближе и осторожно взял ее за руку, не обратив никакого внимания на слова ван Хельсинга. А во-вторых, из клетки, о которой все уже как будто забыли, раздался спокойный тихий голос: – Прошу мне простить, что вмешиваюсь в разговор без приглашения, но вы не вполне правы, доктор. У меня есть некоторый опыт… в этих делах, – в голосе Дракулы послышалась мягкая, почти снисходительная улыбка, – в отличие от вас, уж простите, я неоднократно наблюдал состояние, подобное тому, которое переживает сейчас мисс Мюррей, и… Мина не знала, что на нее нашло, но она внезапно повернулась к Дракуле и, улыбнувшись даже не так, как он, а как-то совсем ядовито, поправила: – Миссис Харкер. Если ей не показалось, Дракула испугался. В его взгляде мелькнуло что-то незнакомое, что-то явно принадлежавшее не тому самодовольному импозантному графу, каким он до сих пор выглядел. – Когда же вы успели?.. – Успели, – с достоинством ответила Мина и подбадривающе сжала пальцы Джонатана. – Доктор ван Хельсинг был так добр, что обвенчал нас прямо здесь, несколько часов назад. – Этот? – Дракула вскинул брови и поглядел на ван Хельсинга так изумленно, как будто совершенно не верил, что он способен кого-то обвенчать. – Ну-ну… “Этот” в восторге явно не был: гневно сверкал глазами в сторону Дракулы и угрожающе поигрывал пистолетом. На месте Дракулы Мине стало бы одновременно и не по себе, и немного смешно. – Так в чем я неправ? Не увиливай, кровопийца, не отходи от темы! – Такой же кровопийца, как и она, – Дракула кивнул в ее сторону. Он вернул себе тот же спокойный тон, с той только разницей, что из него исчезла искра насмешки. – Я всего лишь хотел заметить, что высшие вампиры, как вы нас называете, не дикие звери и не бросаются на людей просто так. Только вид крови, например, открытой раны может вызвать в нас такую жажду, которой трудно не поддаться, но и этим можно со временем научиться управлять. Я не сомневаюсь, что мадам Вильгельмина справится. Он прохладно ей кивнул. – Этого я не находил ни в одном из трактатов о вампиризме, – с сомнением произнес ван Хельсинг. – Думаю, это оттого, что ни один вампир еще не давал себя изучать. В ответ на это замечание ван Хельсинг хищно улыбнулся. – А теперь наука получила в свое распоряжение целых двух. Мина почувствовала, что Джонатан надежнее перехватил ее руку, как если бы боялся, что ее сейчас у него заберут. Она перевела взгляд на него и впервые с тех пор, как пришла в себя, вгляделась в его лицо. Он был бледен, но выглядел решительным и собранным, на лбу и возле губ у него появились – кажется, только что – едва заметные морщинки. И голос у него зазвучал по-другому – как-то тверже и увереннее. – Думаю, Дракулы вашей науке будет достаточно, доктор. – Боитесь за супругу? – Представьте себе. Так Джонатан еще ни с кем не разговаривал на ее памяти, и Мина почувствовала, что очень хочет его обнять. На ван Хельсинга этот тон произвел обратное впечатление – он поморщился. – Ей в любом случае придется остаться в клинике. Ее состояние не изучено, и она может навредить в первую очередь самой себе. – Но если я узнаю, что вы делали с ней хоть что-то… Ван Хельсинг развел руками, как если бы хотел сказать: о, ну если в ход пошли угрозы… О Дракуле они окончательно забыли. Он и не напоминал о себе. Джонатан и ван Хельсинг о чем-то громко спорили, но Мина уже не слушала их – у нее отчего-то закружилась голова, и она опустилась в кресло, закрыв глаза рукой. А потом чернота перед ее сомкнутыми веками поехала в сторону, и она провалилась то ли в сон, то ли в обморок, но это, в конце концов, было неважно, потому что в этом сне не было Дракулы и мрачных видений, которые он насылал. В этом сне совсем ничего не было. Когда она очнулась, Джонатан снова держал ее за руку. Она не знала, сколько он просидел возле нее, пока она приходила в чувство, но, должно быть, долго, потому что в первый миг он даже не заметил, что она открыла глаза, а когда она позвала его, вздрогнул. – Мина, тебе действительно лучше пока остаться здесь. Я поговорил с доктором ван Хельсингом, и он пообещал, что не тронет тебя и не будет ставить никаких… экспериментов. Последнее слово он произнес с особым металлом в голосе и даже слегка обернулся через плечо, но Мина никак не могла разглядеть лицо ван Хельсинга – все, что было дальше, чем в шаге от нее, расплывалось. Тогда она просто кивнула и снова закрыла глаза. * В клинике Мине выделили отдельную палату, больше похожую на тюремную камеру. Она лежала на узкой кровати, как и была, в платье, и смотрела в потолок. Она пока не знала, сможет ли когда-нибудь еще спать, но в эту ночь точно бы не смогла. Усталость накрывала ее, как одеялом, но этого не хватало против охватившего ее озноба, и она потянула на себя настоящее одеяло, заворачиваясь в него поверх одежды. Заставить Джонатана уйти было непросто, и ван Хельсингу ничего не удалось бы, если бы она не попросила его сама. Странно было после всего, что произошло, просто отправлять его домой, не поговорив, не объяснившись, не поплакав у него на груди – а плакать Мине давно очень хотелось, только все было некогда. Должно быть, Джонатан обиделся на нее, по крайней мере, имел на это полное право. Она бы на его месте обиделась. Только вот Мина не знала, какими словами и о чем сейчас говорить. Вопросы, не имевшие ответов, проявлялись и гасли в ее сознании, но в стройную систему не складывались. А она всегда любила стройные системы – именно поэтому, наверное, ей удавалось когда-то учить детей. Это было так давно… В голове проносилось, например, что Джонатан, наверное, до сих пор терзается тем, что он называет своей виной, и считает, что все беды случились из-за него. Сквозь туман, в который погрузились все ее воспоминания о последних нескольких часах, она смутно сознавала, что, кажется, они с Джонатаном говорили об этом – и она не сумела его успокоить. Она сказала только, что обо всем знает, что Дракула показал ей все – чтобы избавить его от необходимости пересказывать. Нет, она даже не совсем соврала: когда Дракула говорил ей страшные вещи, когда он заставлял ее думать, что даже ее собственное имя ей не принадлежит, он и вправду показывал ей, что произошло с Джонатаном в его замке. Вот только она не стала смотреть. Было странно, что она справилась: ведь сил сопротивляться всем прочим видениям у нее не нашлось. Но здесь она решила твердо – она не станет смотреть на то, что для ее глаз не предназначено. Дракула не предупредил ее, о каком поступке шла речь, но она рассудила так: если Джонатан совершил что-то настолько ужасное, что это стоит называть, как выразился граф, “предательством любви”, то она заранее его прощает, и все тут. Если честно, она даже не могла себе представить, что это могло быть за предательство. Ничего как-то не приходило в голову. А если граф ошибается или обманывает… Да и почему она вообще должна верить Дракуле? Мина успела увидеть только самое начало видения, прежде чем усилием воли вырвала себя из когтистых лап кошмаров обратно в реальность. Увиденного ей было достаточно, чтобы понять: ничего по-настоящему страшного Дракула ей показать не мог. Ей даже не было обидно – наверное, оттого, что эти вампирши выглядели так странно, так непохоже на всех тех женщин, которых она привыкла видеть вокруг и к которым, наверное, могла бы ревновать. Наверное. Она никогда не проверяла, даже мысленно. А еще потому, что на мгновение наваждение показало ей лицо Джонатана. Это выражение она хорошо знала – с таким он иногда говорил о своей работе, когда там что-нибудь шло не так, а решать проблему приходилось ему. Зря она, наверное, сказала Джонатану, что все видела. Теперь ему стыдно еще и за это. А ведь если бы она действительно досмотрела все до конца, стыдиться нужно было бы ей, а не ему… Мыслей в голове было слишком много, и Мина тихо встала. Дверь палаты поддалась на удивление легко, хотя она была почти уверена, что ее заперли. В ночной темноте, разбавленной только лунным светом от окна, клиника выглядела жутковато. Она ведь даже не знала, какие еще сумасшедшие пациенты обитают здесь. Ее не заперли – а их? Мина боялась, но все равно шла вперед. Она вспомнила вдруг, что теперь она бессмертна. Пусть ее боятся, а не наоборот! Она не могла бы сказать, какого собеседника ищет. Может быть, мистера Ренфилда, этого чудака? Встретить его было бы сейчас неплохо, ей почему-то думалось, что он умнее, чем кажется на первый взгляд. Больше любых теней и фантомов она боялась сейчас столкновения с самим доктором. Он загнал бы ее обратно в комнату и решил бы, что она ходит по ночам, как лунатик. А ведь на самом деле она в полном сознании… Мина спустилась по лестнице, стараясь, чтобы ступеньки не заскрипели под ногами, и очутилась в почти непроглядной тьме, так что пожалела, что не взяла с собой свечу. – Мина, это вы? – раздался в темноте тихий вкрадчивый голос. Теперь Мина была рада, что не взяла свечу: сейчас рисковала бы выронить ее. Потому что это был тот голос, который она слышала во всех страшных снах, который управлял всеми ее видениями. – Да, это я, – ответила она спокойно, но шепотом, чтобы не услышал ван Хельсинг, где бы он ни был. – Вам тоже не спится, граф? – Таким, как мы с вами, и не нужно спать. Подойдите. Хочу с вами попрощаться. – Попрощаться?.. – Не считаете же вы, что я вечно буду радовать глаз нашего дорогого друга доктора? У меня, знаете ли, есть свои планы. Вечность вечностью, но даже бессмертные не любят страдать от скуки… – Но он вас не выпустит. Мина без страха подошла ближе. Ни Дракулу, ни прутья клетки она почти не видела, но каким-то новым чутьем, наверное, чутьем вампира понимала, что он здесь. Если задуматься, это чувство – что-то вроде внутреннего компаса – было с ней еще наверху, в ее палате, но сделалось острее сейчас. Она ощущала присутствие другого вампира, как корабль ловит сигналы бедствия другого корабля. – Разумеется, не выпустит. Но понимаете, какая штука: мы, вампиры, должны спрашивать разрешения только на вход. – Вы можете сломать замок? Об этом ни она, ни, кажется Ван Хельсинг, не думали раньше, но кто знает, какая нечеловеческая сила может скрываться в теле вампира? Может быть, ему ничего не стоит переломить прутья и выбраться на свободу… – Не беспокойтесь за меня, мне есть кому помочь. Уже завтра меня здесь не будет. Именно поэтому я и хотел поговорить с вами сегодня. Нет-нет, не бойтесь, я слышу, о чем вы думаете: я не причиню ни вам, ни вашему мужу никакого вреда, когда выйду отсюда. Я оставлю вас в покое. – И вы больше не будете видеть во мне Элизабет? Это вырвалось у Мины как будто против ее воли, и она успела даже испугаться, что Дракула восстановил свое влияние на нее – но нет, в ней говорили всего лишь ее собственные расстроенные нервы. – Присядьте, – мягко сказал Дракула, – где-то здесь было кресло. Я вам расскажу. Мина с удивлением поняла вдруг, что неплохо видит в темноте: из черноты стали выступать очертания предметов. Она села и наконец-то увидела графа – он стоял, опершись на железные прутья клетки, гораздо ближе, чем ей казалось. – Триста лет назад я потерял возлюбленную – эта история вам уже знакома. Но в подробности договора, который я заключил тогда с силами тьмы, мне еще не выпало случая вас посвятить. – Мина заметила вдруг, что он говорит совершенно безо всякого акцента, как будто всю жизнь прожил в Лондоне. – Мне пообещали возвращение Элизабет через триста лет, при том условии, что каждые сто из них я буду способствовать гибели человеческой души, попросту говоря, обращать в бессмертное создание ночи кого-то, чья душа, может быть, сама этого не осознавая, отчаянно жаждет бессмертия тела. Я отыскал в трех столетьях трех очаровательных молодых леди, одержимых идеей вечной молодости. С двумя из них у меня в гостях познакомился ваш Джонатан, а третьей стала… – Люси? – Именно. Мне было поручено не губить невинных, а лишь подтолкнуть к краю тех, кто дошел до него сам. Так сказать, всего лишь подсветить ту червоточину, с которой предстояло сгнить всему яблоку. – Не говорите так о Люси! – Прошу меня простить. Но посудите сами: едва ли вы станете отрицать, что страх состариться несколько… руководил вашей подругой. Не оттого ли она выбрала в женихи человека, которого не любила, но который мог бы оказаться ей полезен. Мина не нашла, что возразить. Но ведь и Люси можно было понять – кому приятна мысль, что скоро придет старость? Неужели это такой большой грех? – …я выполнил то, что был должен, – невозмутимо продолжал Дракула, – и судьба свела меня с вами. Признаться, я боялся, что совершил ошибку: я увидел вас впервые на фотокарточке, которую мистер Харкер показал мне, когда гостил у меня. Между прочим, тогда он так говорил о вас, что я заранее заподозрил, что останусь побежденным, – он печально улыбнулся. – Последующие события меня обнадежили, но теперь я окончательно вижу, что зря… Впрочем, теперь это уже и не важно. Так вот, я боялся, что обращение мисс Вестенра произошло слишком поздно и не запишется мне на счет… – Но я не она. Не Элизабет. Вы ошиблись или что-то сработало неправильно… Может быть, вы еще встретите ее, но она не я. – Дело в том, дорогая Мина, что теперь это не имеет ровно никакого значения. В моем контракте было еще одно условие: я мог пробудить душу Элизабет в новом ее воплощении до тех пор, пока она – то есть это новое воплощение – не соединится с кем-нибудь узами брака. С вами я опоздал. – И что вы теперь будете делать? – тихо спросила Мина. – В худшем случае – ждать еще триста лет, и, может быть, в двадцать втором столетии мне повезет больше. В лучшем – вы действительно не Элизабет, и я еще встречу ее в нашем веке. – Я не она, – снова повторила Мина. – Но вы похожи на нее. Чрезвычайно. Очень. Впрочем, не беспокойтесь, я пришлю вам открытку, если вы окажетесь правы и я встречу иное ее воплощение. – Он замолчал и внезапно усмехнулся каким-то своим мыслям. – Doamne, я только что чуть не сказал “если к тому времени вы будете среди живых”. Вы теперь будете среди живых всегда… Мине почему-то сделалось жутко от этих слов. Она снова подумала о Джонатане. Может быть, когда-нибудь, не сейчас, а через десятки лет, он все же согласится ради нее… на то, на что у нее никогда не хватило бы храбрости согласиться по своей воле. Ведь иначе ее ждет судьба Дракулы… – Граф, скажите… – Я вас слушаю. – Если я ненароком… не имея намерения… если я случайно укушу его… что тогда будет? Нужно было, наверное, уточнить, кого – “его”. Но Мина думала сейчас только об одном человеке, и, кажется, Дракула ее понял. – Если ваш супруг не пожелает разделить с вами вечность уже теперь, постарайтесь удержаться от этого. Признаться, этим вопросом вы всколыхнули во мне весьма неприятные воспоминания… Триста лет назад, когда и я был женат и счастлив, у меня не было и в мыслях принуждать ее становиться подобной мне. Едва ли вы сможете простить, что я сделал это с вами, но хотите верьте, хотите нет – с ней не делал. Я укусил ее, как вы выразились, не имея намерения, ведь для обращения довольно одной пролитой капли крови… Она поранилась о мои клыки, когда я целовал ее, и, чтобы она не превратилась в одно из тех примитивных созданий ночи, чьим единственным желанием становится глоток крови и которые не помнят, кем были вчера, я заставил ее выпить моей крови и сделал высшим вампиром, как выражается наш доктор… Увы, она не захотела принять эту участь. На мгновение Мине стало его жаль, потому что она слишком отчетливо вообразила, каково это – желать выразить свою любовь и нежность, а принести только смерть и страдание… А потом она вовсе перестала думать о Дракуле, потому что картина в ее воображении сделалась совсем уж нестерпимо яркой. Ей вспомнилось вдруг, как они с Джонатаном поцеловали друг друга, когда ван Хельсинг их обвенчал. Она и не подозревала тогда, что этот поцелуй был последним… Внезапно раздался щелчок, и всю комнату залило режущим глаза электрическим светом. Мина вскрикнула и закрыла глаза руками. – Добрый вечер, доктор ван Хельсинг, – произнес Дракула. – А я полагал, вы уже спите. Посреди комнаты действительно стоял ван Хельсинг и довольно потирал руки. – А здорово я придумал, да? – он, кажется, обращался к ней. – Просто не запер вашу дверь на ночь – и куда вы первым делом отправились? Ах, бедный Джонатан, он так расстроился бы, если бы узнал, что вы в прежних мыслях… Впрочем, я ему расскажу. И кстати, у меня будут доказательства. Фонограф, – он ухмыльнулся и слегка похлопал по деревянной коробочке, на которую Мина сперва не обратила внимания, – я тоже не просто так здесь установил. Пусть теперь научное сообщество попробует отрицать мои выводы. Вся правда о вампирах от первого лица… я назову это “исповедь вампира”. Нет, еще лучше – интервью с вампиром! Мина пожала плечами – она не видела в их разговоре ничего такого, что не понравилось бы Джонатану. А до остального ей не было дела. – Только в одном вы ошиблись, мой кусачий друг, – ван Хельсинг развернулся к Дракуле, – никуда вы отсюда не денетесь. Даже вампир не способен разломать такую клетку, как ваша. А помочь вам тут некому, не обольщайтесь. Дракула театрально развел руками, как взрослый, который нарочно поддается ребенку, играя с ним в простую игру. А потом, совершенно попросту, не как загадочный иностранец, подмигнул Мине. Ван Хельсинг проводил Мину наверх и все-таки запер дверь. Ей все-таки удалось погрузиться в неглубокий тревожный сон без сновидений, и известие, которое она узнала утром, почти ее не удивило. Из клиники исчезли двое – Дракула и Ренфилд. Никто не знал, куда они делись, сколько ни пытался Ван Хельсинг выяснить истину. В окрестностях клиники их никто не видел. А железная клетка была по-прежнему заперта на замок.