Преданность

      Прошло около полутора суток и это был срок, отчитываемый лишь равномерным, глубоким и медленным актом дыхания хрупкого женского тела. Ни часов, ни солнечного света, ни иного измерения времени не существовало в этой комнате, ставшей временным убежищем для той, чей разум метался между явью и безумным наваждением. Белоснежные волосы разбросаны по подушке, по тёмной наволочке, ощущаясь как первая полоса снега на грязи — нечистая, но всё ещё ослепительная, всё ещё помнящая о своей былой чистоте и невинности. Возможно, Хизер и была тем самым первым снегом в саду гниющих и разлагающихся тел тем самым нечаянным чудом, заброшенным в место, где чудесам не положено быть.       Когда её ресницы дрогнули под шелест приглашённого ветра, ворвавшегося сквозь приоткрытое окно, в квартире стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывала только в домах, покинутых жильцами на рассвете. Братья Хайтани растворились ещё утром, как туман, сходящий с первыми лучами солнца, по первому же зову Изаны, чей голос, должно быть, прозвучал в телефоне коротким и сухим приказом. И теперь пространство принадлежало только ей такое пустое, безмолвное и не предъявляющее требований. Хотя ей было не знать с кем теперь придётся делить территорию за право жить и выживать.       Девушка открыла пустоты сиреневой глади, выдыхая с тяжестью из грудной клетки. Сначала разум не спешил возвращаться в реальность, потому что замер на границе, осторожно, как слепой, ощупывающий незнакомую дорогу, проверял каждый уголок сознания на присутствие чужеродного. Замер последний вдох на губах и в этой застывшей секунде разум оказался чистым и это было непривычно, пугающе, неестественно чистым в своем проявлении. Не тронутым искажённым восприятием галлюцинаций и не растравленным потусторонними голосами, не разодранным в клочья бесконечной комбинацией цифр и молитв. Тишина. Настоящая, глубокая, почти осязаемая тишина внутри черепной коробки, где больше не было той холодной войны.       Тело онемело за время, что она пролежала без движения, будто мраморный ангел, брошенный на могильную плиту в оплакивании потерянного ребёнка, застывший в своей скорби настолько, что плоть срослась с камнем. Каждая мышца затекла, каждый сустав одеревенел и потребовалось несколько долгих, тягучих мгновений, чтобы собраться, чтобы приказать телу подчиниться, чтобы унять крупную, судорожную дрожь, пробегавшую по конечностям.       Сначала Хизер села в постели, медленно, осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое состояние ясности. Огляделась по сторонам пустыми, ничего не выражающими глазами и у неё не было абсолютно никаких идей о том, где девушка находилась и что делала в этой незнакомой комнате. Прошедшие три дня стерлись из памяти, будто бы прошедшая гроза, не оставившая после себя даже разводов луж на асфальте, ни намёка на пережитое, ни следа бушевавшего внутри урагана. Только эта постель, только это окно, только эта пугающая, непривычная чистота сознания.       Затем её босые ступни опустились на пол, касаясь холодного покрытия, и холод этот был настолько осязаемым, настолько реальным, что заставил Курокаву непроизвольно поджать пальцы инстинктивное, почти детское движение, возвращающее к телесности, к физике, к тому, что она всё ещё существует в мире, где пол бывает холодным, а тело живым. Но встать полноценно ей не удалось. Слишком долгое бездвижение, слишком много сил выжгла прошедшая буря, слишком хрупкой была эта чистота, в которую Курокава боялась дышать. Рывок вверх и колени болезненно, глухо соприкоснулись с полом, прошивая коленную чашечку тупой, но настойчивой болью. По груди разбилась боль и взгляд девушки скользнул вниз на перебинтованную грудную клетку, где под слоями эластичного бинта угадывалась рана и тогда это пришло.       Вспышка света.       Не внешнего, а внутреннего, того, что вырывался из глубин памяти, взламывая хрупкие замки, которыми только что казался защищённым её разум. Отблеск лезвия ножа в пустотах ночного сумрака тот резкий, холодный, обещающий боль. Но глаза брата были отчётливее видны даже сквозь эту тьму, чем тот самый несчастный нож. Сквозь мрак и пелену, сквозь любые преграды, которые могла возвести между собой и воспоминанием уставшая психика. Яркая, холодная сирень залегла в радужку глаз Изаны неестественно яркая, почти светящаяся в этой композиции тьмы и стали, та самая сирень, которую она знала слишком хорошо.       И этот взгляд Хизер знала и помнила с ярой настойчивостью каждую ночь далёкого прошлого, что лилась, как красивая ложь. Та ложь, что обволакивала горло мёдом, прежде чем его стальные пальцы смыкались на коже. Тот взгляд, который когда-то казался единственным якорем в бушующем море, теперь стал самим штормом. Те ночи, что лились годами — аморальные, гнилые с запахом увядших роз, потому что даже чистая любовь, оставленная слишком надолго в темноте, начинала разлагаться, источая сладковато-тошнотворный аромат тлена, в котором невозможно отдышаться, невозможно забыть и невозможно перестать задыхаться.       Пальцы Хизер вцепились в край кровати, удерживая равновесие и себя, отчаянно удерживая ту хрупкую, уже трескающуюся по краям ясность, которая была её единственным спасением. И где-то глубоко внутри, на самом дне распахнутой настежь души, зашевелился знакомый, леденящий страх — если Изана снова смотрел на неё из памяти, значит, реальность снова готова рассыпаться в прах. Вопрос был только в том, когда это произойдет и как именно.       Но ясность и чистота разума боролись за право жить, резко вклиниваясь между образом брата-близнеца и реальностью выстрелом замка входной двери, после которого послышались шаги и приглушённые голоса. Эта борьба была неравной и воспоминание об Изане тянуло её в тёмную, липкую бездну, а звуки из прихожей цеплялись за края сознания, не давая провалиться окончательно. — Завтра в девять утра придёт этот чёрт, — чертыхнулся Риндо, сбрасывая с ноющих плеч тяжкий груз прожитого дня и куртку «олимпос», что тащил на себе с самого рассвета. — Надеюсь, эта Белоснежка очнётся сегодня.       Ран отрешённо фыркнул, повесив пальто на крючок, но застыл, когда по периферии его лилового омута скользнули по сиреневым очам, как предвестники конца. Но чьего конца? Этого вопроса он не задал даже себе, потому что ответа всё равно не существовало. Из-за угла коридора показался бледнеющий призрак той самой холодной девушки, что именовалась сестрой Генерала, но вне призмы одержимости галлюцинациями и голосами, когда она сходила с ума в поисках себя и выхода из этой бесконечной петли, Хизер ощущалась иначе. Рапсодия меланхолии, что цвела на границе с рассветом, такая молчаливая, прекрасная, почти нереальная в своей хрупкой, прозрачной красоте. — Я доставила проблем? — её пальцы тихо касались угла выбеленной стены, будто она боялась показаться полностью, будто каждое движение могло разрушить ту иллюзию нормальности, в которой девушка только начала учиться существовать заново. — Ну хоть вопросы задаёшь верные, мышка, — Хайтани старший расплавился в хищной улыбке, делая шаг навстречу, но не к ней, а обходя Хизер по широкой дуге, как хищник, не решивший, стоит ли набрасываться на добычу так сразу или нет. — Пока ты таяла в атмосфере, кое-кому приходилось разгребать последствия.       Долговязый парень, чьи волосы прядями выбивались из кос, остановился рядом, спустив надменно взгляд на их с братом маленькую гостью, что бесстыдно стояла в одном лишь кружеве нижнего белья. Он намеренно не называл события и имена, чтобы мастерски прощупать почву — сколько Курокава способна помнить, когда её накрывает. Но с его уст сорвался вздох разочарования, когда лиловый омут глаз столкнулся с сиреневой гладью невинности и непонимания. От неё в воздухе пахло зимой — тем особенным, хрупким ароматом первого снега, который ещё не коснулся земли, но уже висит в воздухе обещанием чистоты. Захотелось дотронуться до её руки, чтобы убедиться, что эта мышка действительно жива, а не привиделась в бреду. — Пока таяла в атмосфере? — Хизер оглядела сначала Рана, потом перевела растерянный взгляд на Риндо, который лишь рваным жестом поправил оправу позолоченных очков на переносице. — Не поймите меня неправильно, я вчера вышла в аптеку и почему-то проснулась не в своей квартире.       Как интересно, подумал про себя Ран, проводя кончиком языка по зубам. Память мышки оборвалась, стирая двое суток. Он лишь пожал плечами с равнодушным лицом, проходя дальше на кухню, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и недосказанности. — Ну да, ошиблась квартирой. И даже не переживаешь, что очнулась ты в чужой постели в одних трусах. Ай-яй-яй, мышка, — глухо рассмеялся Хайтани старший и смех этот был лишён тепла. Звучал скорее, как констатация абсурда происходящего, не более.       Руки Хизер невольно скользнули к обнажённой груди, словно только сейчас девушка смогла понять всю суть слов долговязого парня. Щёки её окрасились лёгким румянцем — первым за многие дни живым цветом на этом бледном, измученном лице, как мертвое полотно. Сестра Изаны скользнула за ним тенью, проходя на просторную кухню, не отрывая настороженного взгляда от Хайтани старшего. — Тогда не могу не заметить, что раны на груди не свежие, — девушка невесомо опустилась на стул, подтягивая колени к груди и обхватывая их тонкой линией рук, словно пытаясь занять как можно меньше места в этом чужом, враждебном пространстве.       Хизер даже сама не понимала, что не осознаёт провала в памяти. Для неё существовали только серые коридоры многоквартирного дома, где она жила, бесцельный поход в аптеку по поддельному рецепту, смутные силуэты провизора и холодный ветер на улице. Но тело отнимало время обратно в виде ноющей болью в груди, синяками на бёдрах, ссадинами на коленях, намекая на отсутствующие рассветы, на те часы и дни, что канули в чёрную дыру её собственного сознания. Риндо тоже зашёл на территорию тёплой кухни, вскинув левую руку с дорогими часами, сверкнувшими бриллиантовой россыпью циферблата. — Через два часа узнаешь. Девочка, которая даже не знает нас по именам, но разгуливавшая голой по дому, — он швырнул ей белый лонгслив старшего брата, и тот мягко, почти невесомо упал на голову Хизер.       В нос ударили терпкие нотки гвоздики — мягкая ткань чужой одежды хранила запах тела Рана, тот самый аромат, что смешивался с дымом ментоловых сигарет и чем-то неуловимо опасным, как тишина перед грозой. Хизер расправила лонгслив и натянула его через голову, словно броню, защищавшую вывернутую и обнажённую душу от посторонних взглядов. Ткань упала на бёдра, скрывая кружево и в этом жесте было нечто большее, чем простая потребность прикрыться — это было облачение в чужую идентичность, временная примерка жизни, которая ей не принадлежала.       Сестра Изаны наблюдала за братьями и сквозь занавес искажённых дней тело вспоминало прикосновения Рана — лишённые всякой нежности, лишь хирургическая точность и холод, лишь уверенность движений человека, привыкшего обращаться с хрупкими вещами без должной осторожности. Риндо тем временем возился с гейзерной кофеваркой, наполняя нижнюю секцию водой, засыпая молотые зёрна в фильтр, и Курокава едва накренила призрачный силуэт вбок, следя за каждым его движением с тем особенным, обострённым вниманием, которое вырабатывалось годами работы за кофейной стойкой. — Слишком много воды, — сорвалось без приглашения с уст девушки замечание всуе. — Кофе будет водянистым.       Линия плеч Риндо заметно напряглась — мышцы вздулись под тканью футболки, когда сестра Генерала посмела открыть рот в его сторону, указывать, критиковать и посягать на его территорию своим шелестящим голосом. — Тогда делай сама, — сквозь зубы выдохнул он, отступая от кофеварки на полшага и скрещивая руки на груди в жесте, не терпящем возражений.       Хизер не заставила себя упрашивать и поднялась со стула плавно, почти невесомо, пересекая кухню с той особенной, отточенной походкой, которая бывала у людей, знающих своё ремесло досконально. Пальцы тонкие, испещрённые шрамами с идеально подпиленными длинными ногтями без покрытия коснулись кофеварки с бережной уверенностью, с которой скульптор касается глины. Она вылила лишнюю воду, не прибегая к мерным стаканам, а просто на глаз, по тому внутреннему камертону, что остался в ней от прежней, ещё не тронутой безумием жизни. Засыпала свежие зёрна в ручную кофемолку коротким, ритмичным движением запястья и воздух наполнился ароматом свежесмолотого кофе, густым, терпким, обещающим. — В той жизни, — тихо, почти про себя, обронила Хизер, собирая гейзерную кофеварку с закрытыми глазами, почти наощупь. — До того как всё пошло под откос, я работала в кофейне у станции. Три года. Каждое утро по сто пятьдесят эспрессо, капучино с правильной пеной, латте с рисунком, который никто не замечал и я считала количество напитков. Руки помнят и тело помнит, даже когда голова уже нет.       Сестра Изаны поставила кофеварку на плиту, включая конфорку на средний огонь — ровно столько, сколько нужно, чтобы вода закипала медленно, равномерно, вытесняя паром горячий напиток в верхнюю секцию. И пока кофе варился, она стояла неподвижно, положив ладони на столешницу, и смотрела в одну точку туда, где за окном начинался чужой город, чужая жизнь и чужие рассветы. Когда первый поток тёмной, маслянистой жидкости хлынул в верхнюю колбу, Хизер выключила плиту точно секунда в секунду, ни раньше, ни позже, а затем разлила кофе по трём чашкам, которые отыскала в шкафу с той же безошибочной интуицией, будто жила здесь годами. Пена на поверхности плотная, глянцевая, с тонкой коричневой каймой по краям не осела, как учили на курсах бариста, которые Хизер посещала в восемнадцать, ещё наивная и верящая, что у всего в этой жизни есть правильный рецепт. — Пожалуйста, — тихо сказала она, пододвигая чашки братьям. — Это единственное, что я ещё умею правильно.       В её голосе не было гордости и не было желания доказать что-то или унизить Риндо своим мастерством, а была только тихая, щемящая ностальгия по той себе, кто стояла за кофейной стойкой в фартуке, улыбалась посетителям и не знала ещё, что её ждёт впереди и как собственный разум даст сбой из-за одного маленького триггера и года лечения канут в Лету. Та Хизер умерла где-то между первой и сотой чашкой, между одним рассветом и другим, между одним порезом на запястье и следующим, вернув эту пагубную привычку в жизнь. Но руки — эти преданные, израненные, помнящие всё руки, продолжали жить своей жизнью, возвращая хозяйку в мир, где хотя бы кофе получался правильным.       Ран взял чашку, сделал глоток и не сказал ничего, но бровь его приподнялась на долю дюйма — это был жест, который Риндо знал как высшую похвалу. Младший же Хайтани, всё ещё сохраняя на лице маску недовольства, всё же поднёс чашку к губам и, сделав глоток, замер на секунду. Кофе не был водянистым, а был идеальным — насыщенным, сбалансированным, с долгим, тёплым послевкусием. — Неплохо, девочка, — процедил Хайтани младший сквозь зубы и это прозвучало почти, как комплимент.       Хизер ничего не ответила и сидела, обхватив чашку ладонями, согреваясь о чужой кофе в чужой квартире и чувствуя, как тепло растекается по пальцам — туда, где под шрамами всё ещё билась жизнь. Маленькая, хрупкая, но жизнь.

***

      Ночь за окном давно перестала быть ночью и сменилась предрассветными сумерками, теми серыми, зыбкими водами, в которых тонула разница между сном и явью. Хизер сидела на подоконнике, поджав под себя босые ноги, и смотрела, как город за стеклом медленно проявлялся из темноты, словно старая фотография в проявителе. Белый лонгслив Рана был ей велик и все сползал с плеча, открывая ключицу, путался складками на бёдрах и делал её маленькой, почти детской в этой чужой одежде. Волосы, распущенные и всё ещё влажные после недавнего душа, лежали на спине тяжёлым снежным шлейфом, и редкие капли падали на подоконник, оставляя прозрачные, быстро высыхающие следы.       На кухне за её спиной братья Хайтани о чём-то переговаривались вполголоса и их голоса звучали приглушённо, как шум прибоя, не мешая, а скорее создавая тот самый фон, на котором тишина становилась ещё глубже. Хизер не вслушивалась и лишь смотрела на первую сороку, севшую на карниз напротив, и улыбалась невесомой улыбкой, которая не касалась губ, а жила где-то в уголках глаз, в мягкости линий щек и в расслабленных плечах.       В такие минуты Хизер была похожа на первый снег, который только-только начинал падать — ещё робкий, неуверенный и не знающий, что ему суждено растаять в грязи. Её движения стали плавными, почти текучими, когда она потянулась за кружкой с остывшим чаем, пальцы её дрожали не от страха, а от той особенной, утренней хрупкости, что бывала у людей, которые спят слишком мало и видят слишком много снов. — Ты замёрзла? — голос Рана прозвучал от двери и в нём не было обычной насмешки, а только констатация факта, лишённая всякой окраски.       Хизер покачала головой, но он уже снимал с вешалки обьемный шарф, как полотно кофейного цвета в мелкую клетку с бахромой по краям и набрасил ей на плечи с той же бесцеремонной заботой, с какой кошка приносит мышонка к ногам хозяина: не столько согреть, сколько отметить присутствие. Шарф пах тяжелым парфюмом и чем-то домашним, забытым, тем самым запахом, который не купишь в магазине, потому что впитывался в мягкую шерсть только годами и только в тех домах, где хотя бы иногда бывает тепло. — Спасибо, — тихо сказала она, кутаясь в шерсть и в этом «спасибо» не было ни страха, ни напряжения, ни той настороженности, с которой сестра Изаны обычно обращалась к миру. Была просто благодарность — чистая, как первый снег, ещё не растоптанный ногами.       Ран задержался на секунду, разглядывая её профиль на фоне серого неба: острый, слегка выдернутый нос, припухшие после сна губы, длинные белоснежные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. В ней не было сейчас ничего от той безумной, кричащей, бьющейся в истерике сестры Генерала, которую он поднимал с пола посреди ночи пару суток назад. Была девушка, которая могла бы рисовать акварелью, собирать полевые цветы, читать вслух стихи под дождём. Сейчас перед Хайтани старшим была та Хизер, которую Изана убил первой. Долговязый ушёл так же бесшумно, как и появился, оставив её одну с шарфом и сороками за окном. Хизер провела пальцем по запотевшему стеклу, рисуя что-то бессмысленное — завиток, цветок, может быть, имя, которое тут же стёрла ладонью. На губах всё ещё теплилась та утренняя, невесомая улыбка и если бы кто-то увидел её сейчас, сквозь это стекло с улицы, он бы подумал: «Какая красивая девушка. Грустная, наверное. Но красивая».       Хизер была прекрасна в этой своей тихой, почти нереальной красоте — прекрасна так, как бывает прекрасен первый снег, который идёт в городе, где никто не ждёт зимы. Недолго, хрупко, но совершенно. А потом Курокава взяла с подоконника засохший листок герани и осторожно, почти благоговейно, положила его на ладонь, рассматривая прожилки, жёлтые края, хрупкую, уже почти прозрачную плоть и в этом «рассматривала» было столько нежности и бережного, почти детского удивления перед простой смертью листа, что мир за окном на мгновение показался ей не таким холодным. Хизер поцеловала листок, едва касаясь губами его сухой поверхности, и выпустила в форточку. Ветер подхватил его, закружил и унёс куда-то вниз в серую муть ещё не проснувшегося города. Хизер смотрела ему вслед и в глазах сиреневых и чистых в этот час, не было ничего, кроме тихой, всепрощающей грусти, с которой первый снег смотрит на осеннюю грязь, зная, что скоро укроет её собой, хотя бы ненадолго. Хотя бы до первого шага.       Но времена года сместились, столкнувшись в небе над одним городом, в одной квартирой. Если Хизер была первым снегом и мягкой зимой — тихой, обещающей, почти нежной в своей белоснежной чистоте, то Изана являлся первой разрушающей грозой весной в начале мая, способной затоптать улицы, переломать ветви деревьев, вырвать с корнем то, что росло годами. Он врывался без стука, без предупреждения, без единого шороха, предвещающего бурю. Девушка не успела обернуться, как тут же провалилась в толстые и глубокие воды шторма. Запах хвойного леса ударил в нос такой резкий, терпкий и всепроникающий, овладевая лёгочной тканью, заставляя её вибрировать под натиском чужого, до боли знакомого присутствия. Этот запах был старше любых воспоминаний, потому что он въелся в её кожу ещё в детстве, когда они спали в одной комнате, когда Хизер ещё верила, что брат — это защита, а не разрушение и клетка.       Ладони Изаны оперлись о подоконник по обе стороны от тела Хизер, заточив ту в ловушку из давления и стен из плоти и кости, за которыми не было выхода. Его равнодушный, выцветший сиреневый взгляд скользнул по лицу сестры, сканируя, изучая, вычленяя каждую морщинку, каждую тень под глазами, каждую трещинку в её хрупкой обороне. И взгляд Главы Поднебесья дрогнул, впервые за многие годы, когда он увидел в ней ту невинность и наивность, что распахивала душу нараспашку, позволяя Изане коснуться самой сути сестры кончиками пальцев, будто грешнику протянувшему руки к алтарю.       Тогда Глава Поднебесья сдернул Курокаву с подоконника рывком, лишённым нежности, но полным той отчаянной, почти испуганной решимости, заставляя встать на ноги и повернуться к нему лицом. И его пальцы левой руки взаправду упёрлись в грудную клетку, туда, где в поэзиях описывали фибры души, где под рёбрами билось что-то живое, напуганное, но ещё не сломленное до конца. — Ты вернулась, — голос Курокавы прозвучал тихо, почти беззвучно, сорванной струной и ему пришлось немного откашляться, чтобы вернуть сталь себе, чтобы снова стать тем, кого боялись и кому подчинялись даже братья Хайтани.             Красные с чёрным длинные серьги покачивались в его ушах, задевая острыми гранями эпоксидной смолы кожу на шее, оставляя едва заметные розовые полосы. Он обхватил сестру за плечи, где кости под пальцами были такими хрупкими, как птичьи, как крылья мотылька и потянул на себя в центр комнаты, подальше от окна, от неба и иллюзии свободы. — Дай посмотреть на тебя.       Пальцы Изаны слегка подрагивали. Те кто знал его достаточно хорошо, заметил бы эту дрожь и трещину в ледяной броне, потому что перед ним стояла та Хизер, которая пропала на границе сна и яви в утро апрельских заморозков много лет назад. Та самая сестра с мягким взглядом и тихим голосом, та, которую Курокава убил первым, сам того не желая или желая, но не смея себе в этом признаться. Его пальцы сомкнулись на линии нижней челюсти, вынуждая девушку поднять голову, открывая миру шею там, где остались следы верёвки. Бледные, спутанные рубцы, старые и новые, переплетались в узор, который можно было прочесть как дневник отчаяния. — Ты снова это делала? — нотки страха пробирались в его голос, делая хватку сильнее, почти болезненной. — Отвечай, Хизер. Когда ты вновь накинула петлю на шею? Я помню шрам слишком хорошо после твоей первой попытки уйти от меня, но сейчас грани шрама стали ещё более неровные.       Но Хизер ничего не могла ответить. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный крик, потому что затылка коснулся холод. Он был чужеродным, липким, дохнущий могильной сыростью. Чья-то невидимая рука легла на её затылок и голос в разуме прозвучал уныло, как похоронная колыбельная, как скрип половиц в доме, где только что умер кто-то очень близкий:       «Зачем ты живёшь? Разве не видишь, сколько боли ты приносишь брату?»       И тогда началось то, что Изана видел лишь дважды в жизни и оба раза молился, чтобы третьего не случилось. Паническая атака пришла не волной, а тупым, тяжёлым, сбивающим с ног ударом. И первый удар пришёлся по грудной клетке, будто кто-то невидимый, огромный, безликий опустил ногу ей на грудь, надавливая всем весом. Лёгкие, ещё секунду назад наполненные воздухом, вдруг сжались до размера молекулы, отказываясь впускать кислород. Хизер открыла рот, чтобы вдохнуть, но вместо воздуха из горла вырвался только беззвучный, сухой хрип, как у рыбы, выброшенной на берег, как у птицы с перебитым крылом.       Сердце преданное и неутомимое вдруг сошло с ума. Оно колотилось, разрываясь на части, стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев и в каждой проклятой клетке этого ненавистного, но единственного тела. Это было словно барабанная дробь, отбивающая шаги на эшафот.       Умри, — прошептал разум. Холодно, спокойно, почти ласково. — Умри, и это прекратится. Больше не будет боли. Не будет Изаны. Не будет этой вечной гонки, из которой нет выхода. Просто закрой глаза и перестань дышать. Это так просто. Ты уже делала это. Дважды. Ты знаешь, как.       И Хизер почти послушалась. Веки её отяжелели, дыхание замедлилось, как зверь готовящийся перед прыжком. Где-то глубоко внутри в самом центре этого хаоса, зажглась маленькая, холодная, притягательная точка, как обещание покоя, тишины и того, что больше никогда не придётся просыпаться. Но проклятое, преданное, живущее вопреки всему тело не желало умирать.       Оно взбунтовалось и из самой глубины, из тех слоёв сознания, куда не достигали приказы, молитвы, ни голоса поднялась теплая и соленная волна, которая именовалась как жажда жизни. Не осознанная, не оформленная в слова, не имеющая ни причины, ни цели. Просто сейчас стало необходимо дышать снова и снова, чтобы встретить ещё одно утро, ещё один закат, ещё одна чашка кофе, ещё одно прикосновение, даже если оно причиняет боль. И тело начало бороться.       Тело билось судорогой панической атаки в руках Изаны. Пальцы Хизер хватались за по воздуху, ища опору и точку контакта, ища что-то, за что можно зацепиться в этом мире, который стремительно рассыпался на осколки. И этой опорой оказался по иронии судьбы Глава Поднебесья. Курокава схватилась за ворот его плаща, сжимая с силой, что ткань была готова трещать по швам и уткнулась лбом в его грудную клетку. Лёгкие горели огнём, но хватали воздух маленькими, рваными, неглубокими глотками, как утопающий, который в последний момент прорывает ледяную толщу соленой воды. Сердце разрывалось, но билось так быстро и хаотично, но билось, разгоняя кровь, жизнь и надежду, которым не было места в этом теле.       «Ты должна умереть, — настаивал голос в разуме и в нём появились нотки раздражения. — Посмотри на себя. На что ты похожа? Ты — обуза. Ты — боль. Ты — ошибка, которую природа забыла исправить. Изана мучается с тобой. Ран и Риндо вынуждены нянчиться с тобой, как с ребёнком. У тебя нет ни друзей, ни будущего, ни надежды. Зачем? Зачем ты всё ещё здесь?»       Изана смотрел на плачущую, задыхающуюся и бьющуюся в его руках сестру и чувствовал, как что-то внутри него трещало, рассыпаясь в прах. Любовь, которой Курокава был одержим с детства не была той, о которой писали с нотками свободы в поэзии, а была скверной, что служила той самой петлей на чердаке в первые апрельские заморозки. Глава Поднебесья любил её так, как любят только монстры — жадно, собственнически, разрушительно. Он не хотел для неё счастья, а хотел её всю, целиком и без остатка, даже если это означало стереть её в порошок. Парень с подросткового возраста вырезал из неё кусок за куском — её волю, голос, право на страх, на гнев и на желание жить и любить. Изана сделал Хизер своей тенью, своим отражением, своей собственностью и в этой любви не было ничего, кроме пустоты, той самой, что зияла в его собственной груди с тех пор, как он понял, что не может владеть её душой так же, как владеет её телом.       «Я люблю тебя, — хотел сказать Изана, но слова застревали в горле, превращаясь в горечь. — Я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя. Я люблю тебя так, что не могу дышать, когда тебя нет рядом. Я люблю тебя так, что стёр тебя в порошок, пытаясь сделать своей.»       Но вслух он не сказал ничего, потому что знал: эта любовь — не спасение. Это яд, который сестра уже выпила до дна. — Хизер, — его голос сорвался на октаву и Глава Поднебесья впервые не стал это контролировать. — Хизер, посмотри на меня. Ты здесь. Ты жива. Я держу тебя.       Он прижал её к себе, как прижимали то, что дороже жизни. Даже если Изана понимал, что и он сгорал вместе с ней пеплом в атмосфере, потому что Глава Поднебесья научился жить без неё сквозь боль и страдания, а теперь сестра вернулась вновь в его жизнь. Хизер тряслась в его руках такая маленькая, хрупкая и сломанная, повторяя сквозь рыдания одно и то же: — Я боюсь. Я так боюсь. Не дай мне умереть. Пожалуйста. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если я тебе в тягость. Не дай мне умереть. Я хочу жить. Я хочу…       Хизер не договорила, потому что спазм сжал горло и слова превратились в хрип, а хрип перетек в тихий, бесконечный, почти беззвучный плач человека, который слишком долго хотел умереть, но вдруг понял, что на самом деле хочел все это время жить. И это осознание было страшнее любой смерти. Сердце неровно, надрывно и неправильно билось. Лёгкие тяжело и со свистом гоняли по бронхам воздух туда, сюда, пока грудная клетка ныла от того неконтролируемого жара.       Изана закрыл глаза и уткнулся лицом в её спутанные, пахнущие дождём и чем-то сладким волосы. Его руки, только что сжимавшие её плечи до синяков, вдруг ослабли, не выпуская, но меняя хватку на ту, которой Глава Поднебесья держал сестру, когда любовь только-только ворвалась в его сердце.       «Я люблю тебя, — беззвучно прошептал он в её волосы. — И это тебя убивает, а меня вместо с тобой»       Но вслух парень не сказал ничего, потому что некоторые истины невыносимы даже для тех, кто привык держать в руках чужие жизни, а эта жизнь сестры была его собственностью. Жизнь, в которой их сестра вновь бились в унисон.