Чего не сделаешь ради работы?

— Курома-а-аку… — его имя тянется в протяжном, почти жалобном стоне, и от этого звука внутри у Куромаку что-то странно и непривычно дрожит, отдавая тёплой волной удовлетворения. Ещё пару часов назад они были людьми, которые не упускали случая уколоть друг друга словом или взглядом, а теперь их губы сливаются в жадном поцелуе, и границы между ними стираются так быстро, будто их никогда и не было. Вару тяжело дышит под ним, сбивчиво, прерывисто, словно не может насытиться воздухом. Его грудь вздымается, а длинные зелёные волосы разметались по подушке, как морские водоросли на отмели. Он обнимает кардинала за шею, притягивая ближе, заставляя Куромаку уткнуться лицом в изгиб его шеи, где бьётся горячий пульс. Внизу жарко и влажно, каждое движение отдаётся искрами в позвоночнике, голова кружится от поцелуев, откусывающих дыхание, и от той всепоглощающей страсти. Куромаку ускоряет толчки, чувствуя, как Вару выгибается под ним, хватает ртом воздух и оказывается на грани — такой хрупкой, что достаточно одного лишнего движения, чтобы сорваться в пропасть. Зеленоволосый юноша стонет, издавая невнятные, разорванные звуки, похожие на мольбу, слюна стекает по его подбородку, а по щекам слёзы удовольствия, которые он даже не пытается скрыть. Куромаку смотрит на эту картину, и в груди у него разливается что-то странное, незнакомое чувство: щемящая нежность, от которой перехватывает горло. Он наклоняется и целует Вару в лоб. Кардинал никогда не думал, что увидит своего некого врага таким: он видел Вару полуголым на обложках модных журналов, видел его на подиумах — надменного и холодного. Но таким, слабым, распахнутым, нежным и просящим, таким он видит его впервые. Куромаку делает последние толчки особенно резко и особенно глубоко, и Вару с громким, сорванным стоном содрогается под ним, впиваясь ногтями в его спину, оставляя алые полосы, которые будут саднить ещё несколько дней. Всё внутри него сжимается, тело содрогается, и на мгновение мир будто исчезает. Куромаку тяжело дышит, не в силах сразу отстраниться, и почти падает на него сверху. Несколько секунд они просто лежат так, в тишине, прерываемой только их дыханием. — Люблю тебя, — едва слышно шепчет Вару, почти касаясь губами его уха. Куромаку резко отстраняется, смотрит на него с недоверием, нахмурившись, будто пытаясь понять, ослышался ли. — Что?.. — вырывается у него. *** Брови Куромаку медленно поползли вверх, стоило начальнице невозмутимо произнести имя, от которого у него неприятно сжалось где-то под рёбрами: Вару Синклер. Поручение прозвучало так, будто речь шла о чём-то обыденном — достать документ, позвонить фотографу, согласовать съёмку. Но они оба прекрасно знали, что уговорить Вару это задача из разряда почти невыполнимых. С тяжёлым, вязким чувством внутри Куромаку вернулся к своему рабочему столу, медленно опустился в кресло и уставился на тёмный, выключенный экран ноутбука, будто надеялся, что тот сам подскажет решение. Он не спешил его включать. Вместо этого сидел неподвижно, собираясь с мыслями и морально готовясь к предстоящему разговору. Он совершенно не представлял, с какой стороны подойти к этому заданию. Убедить Вару Синклера — мужскую модель 2025 года и амбассадора бренда «ZARA» — сняться для журнала Vogue звучало, как плохая шутка. Любая другая модель, даже более известная, не раздумывая согласилась бы на такое предложение и, возможно, уже стояла бы на пороге офиса с благодарностью в глазах. Но Вару… Вару никогда не был «любой другой моделью». Он существовал по собственным правилам, игнорируя ожидания индустрии и ломая все негласные законы, на которых она держалась. Синклер был скандален до абсурда. За каких-то два года в модной индустрии он успел заявить о себе, оставляя за собой шлейф конфликтов, слухов и громких историй. Поговаривали, что он успел перессориться почти со всеми, с кем только пересекался: фотографами, дизайнерами, другими моделями. И, к сожалению, Куромаку входил в этот список. Их прошлые столкновения до сих пор отдавались неприятным осадком, и мысль о необходимости снова выйти с ним на контакт вызывала откровенное раздражение. Вару Синклер был до крайности капризным, демонстративно высокомерным и пугающе самовлюблённым. Он мог сорвать съёмку просто из-за настроения, отказаться работать с человеком без объяснений или устроить сцену на ровном месте. И всё же, вопреки здравому смыслу, он оставался одним из самых высокооплачиваемых и востребованных моделей своего времени. Более того, всё чаще ходили слухи, что в ближайшем будущем он может стать второй в мире umber-моделью — статусом, к которому стремятся годами. Куромаку искренне надеялся, что это окажется всего лишь слухом. Потому что если это правда, то представить, насколько возрастёт самомнение Вару, и вместе с ним его гонорары и требования, было попросту невозможно. Куромаку тяжело вздохнул, будто этим выдохом пытался сбросить с себя хотя бы часть навалившегося напряжения, и наконец включил ноутбук. Экран загорелся холодным светом, отражаясь в его усталых глазах, а пальцы, вопреки привычной уверенности, предательски дрогнули, когда он начал искать почту агента Вару. Это было странное, почти раздражающее ощущение. Он человек, привыкший держать всё под контролем, сейчас испытывал что-то вроде неуверенности. Анна Винтур, его начальница, дала ему всего три дня — три чёртовых дня — чтобы привести Вару Синклера в офис. И, зная её характер, Куромаку мог поклясться: если он провалится, последствия будут крайне неприятными. Возможно, его не уволят буквально «на месте», но ощущаться это будет именно так. Проблема была в том, что у него не было ни плана, ни даже зацепки, с чего начать. Он слишком хорошо знал, чем всё закончится: Вару, скорее всего, просто откажет. Более того — откажет демонстративно, ведь прекрасно поймёт, кто именно стоит за этим приглашением. Их конфликт начался с сущей мелочи, но разросся до уровня, на котором оба уже не собирались делать шаг назад. Тогда Вару опоздал на показ почти на час, вызвав раздражение сначала у дизайнера, а затем и у самого Куромаку. Хотя, если быть честным, он вообще не должен был вмешиваться, показ организовывал не он, и формально это его не касалось. Но, вероятно, дело было в личном: Куромаку недолюбливал Вару ещё с самого начала его карьеры, и тот случай стал лишь поводом высказать всё накопившееся раздражение. Сидя за столом, он невольно поймал себя на мысли, что до сих пор не понимает, как Вару удалось добиться такого успеха. Скандал за скандалом, конфликт за конфликтом и при этом ни одного настоящего провала. Он всегда выходил сухим из воды, как бы ни складывались обстоятельства. Куромаку, человек рациональный до мозга костей, не любил подобные необъяснимые вещи. Иногда ему даже казалось, что здесь не обошлось без какой-то нелепой удачи или, как он с сарказмом подумал, без вмешательства самого Бога. Иного объяснения у него просто не находилось. Когда он наконец нашёл нужный контакт, всё оказалось даже сложнее, чем он ожидал. Куромаку просидел над письмом почти час, стирая и переписывая каждую формулировку, пытаясь сделать приглашение максимально убедительным и… нейтральным. Будь это кто угодно другой, ничего подобного не потребовалось бы, одно только имя Vogue уже служило достаточным аргументом. Но с Вару это не работало. В итоге ему пришлось пойти на то, на что он бы в обычной ситуации никогда не согласился: пообещать съёмку в «большой четвёрке». Это был серьёзный козырь, способный повлиять на карьеру практически любой модели. Хотя, если подумать, Вару уже находился на таком уровне, где подобные бонусы выглядели скорее формальностью. Отправив письмо, Куромаку на несколько секунд просто замер, глядя на экран, словно ожидая немедленного ответа. Но, конечно, его не последовало. Закрыв ноутбук, он медленно поднялся из-за стола и направился к выходу из офиса, чувствуя странную пустоту внутри. Где-то глубоко он уже смирился с мыслью о провале и даже начал прикидывать, куда сможет устроиться после увольнения. Первое, что увидел Куромаку на следующее утро, едва открыв ноутбук, это новое письмо во входящих. Он замер на секунду, прежде чем открыть его, уже заранее зная, что там будет. В голове почти автоматически всплыла привычная формулировка отказа: вежливая, холодная, с обязательным «приносим свои извинения, но…». Он даже мысленно приготовился закрыть письмо, не дочитав до конца. Однако стоило глазам пробежаться по первым строкам, как внутри что-то сбилось. «Здравствуйте, мистер Ратерфорд. Рад, что вы написали мне с таким прекрасным предложением, мы с радостью принимаем его…» — Куромаку моргнул, перечитал ещё раз, уже внимательнее, будто не доверяя собственному восприятию. Слова не менялись. Предложение было принято. Но дальше шло продолжение, заставившее его напрячься сильнее, чем возможный отказ. Агент писал, что у мистера Синклера есть одно условие: прежде чем появиться в офисе, он хочет встретиться лично, отдельно, в отеле Hilton. Куромаку невольно откинулся на спинку кресла, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство настороженности. Это было слишком… не в духе обычных деловых переговоров. С Вару, конечно, ничего не было «обычным», но даже для него это выглядело как нечто большее, чем просто каприз. И Куромаку, конечно же знал, что за этим стоит. Он сидел так несколько долгих минут, не двигаясь, снова и снова перечитывая письмо. Мысли путались: с одной стороны — это был успех, почти невозможный, учитывая, с кем он имел дело. С другой стороны это условие, которое раздражало его. Вару ведь не рассчитывал на что большее, чем в прошлый раз? Куромаку прекрасно понимал, что Синклер не делает ничего просто так. Тем не менее, выбора у него не было. Пальцы вновь легли на клавиатуру, и после короткой, почти механической паузы он набрал всего одно слово: «Да». Отправив ответ, он на мгновение замер, глядя на экран, словно ожидая, что тот каким-то образом вернёт всё назад. Но письмо уже ушло. И только тогда до него в полной мере дошло: он понятия не имеет, во что именно только что ввязался. *** — Кхм… — Куромаку неловко кашлянул, когда напротив него опустился Вару, этим коротким звуком пытаясь скрыть внезапное напряжение. И только сейчас, оказавшись с ним лицом к лицу, кардинал неожиданно поймал себя на мысли, что впервые действительно разглядывает его как следует. Раньше всё происходило иначе: либо издалека, где детали терялись, либо в моменты, когда единственным желанием было стереть с этого лица самодовольное выражение. Но сейчас всё было иначе. Вару оказался… красивее. Значительно. Даже лучше, чем на обложках, которые и без того казались безупречными. Вживую его внешность выглядела почти раздражающе идеальной. И, пожалуй, именно в этот момент Куромаку окончательно понял главный секрет его карьеры — лицо, которое невозможно игнорировать. Хотя, если быть честным, дело было не только в нём: фигура Синклера тоже не оставляла поводов для придирок. Возникал вопрос, это заслуга стилистов, или сам Вару просто слишком сексуальный? Будь это обычная деловая встреча, и не висело бы над ним это чёртово задание, Куромаку вёл бы себя совершенно иначе, холоднее и возможно, даже с привычной долей пренебрежения. Но сейчас он был вынужден держать себя в руках. Сдержанно, почти механически, он протянул руку, и Вару без колебаний вложил в неё свою, неожиданно холодную, ладонь. Это прикосновение длилось всего мгновение, но даже оно оставило странное ощущение. — Мистер Синклер, — ровно произнёс Куромаку, стараясь сохранить деловой тон, и сделал глоток кофе, чтобы хоть чем-то занять себя. — Мистер Ратерфорд, давно не виделись, — протянул Вару, и на его губах медленно расплылась та самая гадкая улыбка. От неё внутри у Куромаку тут же что-то неприятно дёрнулось, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не поддаться старой привычке. — Да, с тех пор, как я набил вам морду, — слова сорвались прежде, чем он успел их остановить. Осознание пришло мгновенно. Куромаку на долю секунды замер, а затем едва заметно сжал челюсть, мысленно проклиная себя. Он буквально почувствовал, как это одно лишнее предложение повисло в воздухе, тяжёлое и неуместное. Великолепно. Просто великолепно. Ещё немного в таком духе и он вылетит из Vogue так, будто никогда там и не работал все эти пять лет. — Верно, к счастью, ваши деньги в качестве компенсации я потратил с пользой, — Вару лениво подпёр подбородок рукой. — Так что… мы будем есть или вы предпочитаете сразу подняться в номер? — В номер? — Куромаку чуть приподнял бровь, хотя удивление было скорее формальным. Где-то глубоко он прекрасно понимал, к чему всё идёт, просто не хотел озвучивать это вслух раньше времени. — Мне казалось, мы оба не против повторить прошлый раз, — протянул Вару, и в его голосе появилась мягкая, почти вкрадчивая нотка. Его рука быстро скользнула вперёд, но достаточно, чтобы заставить Куромаку напрячься. А затем под столом он ощутил, как нога Вару надавила на его пах без тени смущения. Куромаку невольно сглотнул, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри всё уже начинало реагировать на эту откровенную провокацию. Он практически совсем забыл об этом, о том дне, когда между ними вспыхнула та ссора, но закончившаяся совсем не так, как они ожидали. Тогда, в тесной подсобке, заваленной коробками и старыми вешалками, Куромаку в припадке злости, переходящей в нечто иное, оттрахал Вару так, что у того на неделю остались синяки на бёдрах в виде чужих пальцев. А после, не сказав ни слова, быстро смылся с места. — Да… наверное, сразу в номер, — наконец произнёс он, тяжело вздохнув. Он отвёл взгляд, на мгновение прикрыв глаза. В голове мелькнула мысль: чего только не сделаешь ради работы?