Добро пожаловать на 16-е Голодные Игры!

Их построили ровными рядами. Слева мальчики, справа девочки, между ними целый пустой ряд, по бокам военные с оружием, которые следят за порядком. Стоять нужно прямо, на одном месте, не вертеть головой, не поправлять одежду, смотреть только на сцену. Ждать. Каждый из стоящих здесь знает эти правила, хотя их никто этому не учил. Просто если нарушишь — тебя накажут. Каждый год одно и то же: сначала им дают время на построение под курированием военных из Капитолия, которых к этому дню в дистрикте становилось в три раза больше, потом долгое ожидание под солнцем, пока на сцену на площади не выйдут ведущие, приезжающие из Капитолия, и не начнётся церемония. Вокруг, за ограждениями, толпятся остальные. Те, кому повезло больше. Им не нужно стоять в рядах и думать, повернется ли к ним удача лицом или нет; они могут двигаться, перешёптываться, прятать лица в воротники, когда ветер поднимает пыль на площади, делать ставки, кто останется, а кто нет. Коннор краем глаза видит, как некоторые женщины прижимают к себе маленьких детей, словно обещая им, что это не страшно и их никогда-никогда не выберут. Ему тоже так говорили. Некоторые просто смотрят. У всех лица одинаковые — напряжённые и серые, как их одежда, как эта площадь, как небо над головой, которое уже несколько дней висит низко и не может пролиться дождем. Коннор смотрит перед собой, на край сцены, на плотно закрытые двери Дворца Правосудия, которые с минуты на минуту откроются. Он стоит в первом ряду. За спиной кто-то тяжело дышит — может, от страха, а может, оттого, что тоже, как и Коннор, застегнул парадную рубашку на последнюю пуговицу под горлом и она впивается в шею и мешает глотать. Мама всегда говорила, что нужно надевать что-то свободное на Жатву, но мамы нет уже пять лет, а отец в этом году забыл напомнить. Или не забыл, просто был на смене. Коннор не винит его. Работа есть работа, а пропустить её означало потерять деньги и получить штрафы, а они и так едва тянут. Коннор ходил получать тессеры уже двенадцать раз. И в той большой колбе с именами на бумажках его имя теперь написано девятнадцать раз. Забавное совпадение. Ветер дует со стороны полей, и Коннор чувствует тяжелый запах пыли и пота. Тысячи тел, собранных вместе, всегда пахнут одинаково. Он стоит ровно, сжимая ладонь в кулак, чувствуя, как ногти немного впиваются в ладони. Сглатывает вязкую слюну и старается дышать более поверхностно. Плечи немного затекают, и от долгого стояния начинают болеть пятки. Слева от него переминается с ноги на ногу парнишка лет пятнадцати, которого он не знает, но видел недавно в столовой. Он кусает губы так сильно, что, кажется, нижняя вот-вот лопнет и выступит кровь. Коннору хочется сказать ему что-то. Что-то вроде «не бойся» или «всё будет хорошо», «смотри, сколько там конвертов, твой точно не возьмут, я обещаю», но вряд ли его лживые слова сейчас поддержат. Потому что они оба знают, что Коннор будет врать, потому что они оба знают — ничего хорошего не будет. У каждого из них просто шанс. Маленький, как карточка на продукты. Маленький, как надежда, что тебя в этом году пронесёт. Коннору восемнадцать. Это его последняя Жатва. На следующий год он выпадет из этих списков, станет просто зрителем, как Тейлор, как отец, как одинокая соседка, потерявшая всех во время восстания. Тейлор. Он не может обернуться, но точно знает, что она где-то там, в толпе зрителей. Стоит за оцеплением и смотрит на сцену так же напряжённо, как и все. Или смотрит на его спину. С волосами, туго завязанными в хвост на затылке, его несложно найти среди толпы. Коннор мысленно видит её лицо — напряженное, с закушенной губой; как она стоит, сгорбившись, сжимая плечи, когда нервничает, — и ему хочется найти её взглядом, сказать, что «он в норме». Но нет. Нельзя. Военные вокруг смотрят, следят, и любое движение может быть воспринято как неповиновение. Три года назад так уже расстреляли мальчишку, который испугался и хотел подбежать к маме… Музыка включается внезапно и громко, заставляя вздрогнуть. Гулкие ноты гимна бьют по ушам, а неприятная волна мурашек по телу только усиливается. Коннор щурится, жалея, что в этот раз стоит излишне близко к одному из динамиков. На сцене появляется Ксения, их ведущая, что приезжает сюда уже третий год. Коннор не помнит её полное имя, только то, что оно длинное и по-капитолийски вычурное. На сцену она всегда выходит первой, яркое пятнышко на серой площади, такое сверкающее и праздничное. Ненастоящее. Сегодня на ней длинное платье такого цвета, что Коннор не может подобрать название — оно переливается от розового к золотому, когда она двигается. Пышные волосы заколоты какими-то цепочками, которые собирают их в два больших свободных пучка, напоминающих пушистую пряжу только что распущенного свитера. Коннор ни у кого в дистрикте никогда не видел таких волос. Даже у женщин, которые работают в поместье мэра, они собраны и спрятаны, потому что длинные или непослушные волосы мешают работать. А у Ксении они невесомо касаются плеч, пряди обрамляют лицо. Речь мэра в этом году слово в слово повторяет предыдущую. Коннор слышит знакомые фразы, но не вникает в смысл. И так знает наизусть. Говорят про мир, про благодарность, про жертву во имя, «это время раскаяния и время радости». Красивые слова, которые ничего не значат. На больших экранах показывают новые ролики из Капитолия, звучит музыка, объявляющая начало Шестнадцатой Жатвы. Ведущая подходит к микрофону, и на её лице появляется улыбка, такая искренняя, что Коннору становится тошно. Для неё это праздник, важное спортивное соревнование, событие года. Её взгляд плывет по ним, и от него сводит от страха внутренности. Коннор, как и многие другие, тут же смотрит куда-то перед собой, главное — не на неё, не встретиться с ней взглядом. Нельзя. Коннор, тоже верит в примету, что если не привлекать внимание, то, может, и не заметят. Не назовут имя. — Добрый день, Дистрикт Девять! Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда будет на вашей стороне! — её голос звенит, разносится по площади, усиленный громкоговорителями, неприятным эхом резонирует во внутренностях. — Я Ксения Даниэла, и для меня большая честь снова быть ведущей на сегодняшней церемонии. Ну что, начнем? «Ну что, начнём?» «Девочки, как обычно, вперёд». Фразы заседают повторяющейся пластинкой, звенят эхом в тишине площади, пока она цокает по деревянному подиуму к стойке с большой стеклянной вазой, которых на сцене две. Ваза доверху заполнена бумажками с именами. Рука Ксении ныряет внутрь. Коннор следит за её пальцами, которые, только интриги ради, перебирают листочки, пока — наконец — она не вытаскивает одну. У Коннора что-то сжимается в груди, и ворот рубашки, кажется, сильнее давит на горло. Ему не надо волноваться за Тейлор, больше нет, но всё равно тревога липко расползается по затылку. Вот что им мешает изменить правила и увеличить возраст? Вдруг это новый неожиданный элемент шоу? — Сейдж Миллер! Ксения объявляет это в микрофон, развернув бумажку. Так радостно, словно Сейдж выиграла путевку в Столицу. Так оно и есть, правда, с одним «но». Коннор краем глаза смотрит на девчонку, которая выходит откуда-то с задних рядов, где обычно ставят малышей. Слышно, как кто-то в толпе громко всхлипывает. Как шуршит гравий под ногами — все расступаются, пропуская первого трибута Девятого дистрикта вперёд. Никто ничего не решается сказать вслух. Даже воздух становится другим. Тяжелым. Густым. Наверное, сегодня всё-таки прольётся дождь. Коннор не знает эту Сейдж. Маленькая, худая, с тёмными волосами, заплетёнными в косу. Она идёт к сцене, и её походка механическая, как у заведенной куколки. Запинается на ступеньке на сцену. Ксения берет её за руку, как только она поднимается. Коннор замечает, как ведущая наклоняется к девочке, как её губы шевелятся, когда она что-то говорит ей на ухо. Сейдж кивает, но не смотрит на ведущую. Смотрит в толпу, бегает взглядом. Кого-то ищет. Маму, наверное. Коннор опускает взгляд вниз, сосредоточенно изучая камешек под правым ботинком. — Что ж. Пришло время мальчиков! После этих слов всё тело резко становится одной большой напряженной мышцей. Дышать получается только очень медленно и сосредоточившись. Пальцы сжимаются в кулаки сильнее, ногти впиваются в кожу. Маленький очаг боли где-то в ладони. Первый, второй, третий. Он смотрит на свою обувь, потрескавшуюся на сгибах. На пыль, которая покрывает носки. На трещину на левом, которую он всё никак не заклеит. Ему почти восемнадцать. Последняя Жатва. Пронесёт же? Как в прошлом году. Как в позапрошлом. Просто ещё один раз. У него же хватит удачи на ещё один раз? Хватит? Ещё один раз. Вдох. — Коннор Сторри! Тишина. Коннор тонет в ней — она звенит громче, чем голос ведущей. Он не двигается. Не может. Кажется, он забывает выдохнуть. Воздух жжётся в лёгких. Слово «пронесёт» застревает в глотке, превращается в ком, который невозможно проглотить. Пальцы разжимаются, потом снова сжимаются ещё сильнее, их сводит судорогой от напряжения. Воротник давит на горло. Волосы тянут затылок, и он думает: надо было оставить распущенными. Рядом кто-то вздыхает. Коннор не знает, кто. Или это он сам? — Коннор Сторри? — повторяет Ксения Даниэла, и в её голосе появляется что-то. Не раздражение, скорее… Мягкость? — Выходи, милый. Милый. Хочется усмехнуться, но даже лицо ощущается чужим и не слушается, словно застыло каменной маской. А она называет его «милый», будто его зовут к доске на уроке, а не объявили вторым трибутом. Как будто таймер не начал обратный отсчёт. Он смотрит на свои ботинки. На трещину. На камешек у левой ноги. Думает, что надо было заклеить перед Жатвой. Думает о том, что отец будет ругаться, если узнает, что пошёл в таком виде. Думает о Тейлор. Нельзя показывать ей, что ему сейчас страшно. Надо идти, да? Ноги двигаются сами. Он выходит из ряда, и шаги даются ему тяжело, словно он идёт по влажному песку. Коннор чувствует взгляды на себе. Сотни взглядов. Тысячи. Все они здесь, на этой площади, смотрят на него. Кто-то радостно, потому что сегодня удача была на его стороне, а кто-то с сожалением. Или болью. Тейлор, наверное, скажет отцу вечером. Слева и справа от сцены висят огромные экраны, транслирующие всё в режиме реального времени. Коннор поднимает глаза на секунду и видит сам себя. Рубашка слегка помялась внизу. Волосы выбились из хвоста из-за ветра. Он выглядит так, будто только что встал с кровати. Или будто собирается упасть. Вот бы не упасть на ступеньках перед самой сценой. Ступеньки скрипят под его весом. Первая, вторая. Коннор думает, что это странно — они скрипят каждый год, но никто их не чинит. Или чинят, но специально оставляют этот звук. Для драматичности момента. Ксения берет за руку и его. Её пальцы тонкие, такие нежные. Коннору неловко сжимать их в ответ, и он делает это очень несмело. Наверное, ей противно. Его грубая кожа, покрытая мозолями от работы на мельничном круге, не идёт в сравнение с её бархатной и гладкой. Три шага по сцене. Встать перед толпой. Так странно смотреть на всех сверху. Девочка стоит, сжавшись в комок. На две головы ниже Коннора. Она смотрит на него — ей, наверное, лет двенадцать или тринадцать — глаза красные, сырые, по щекам бегут прозрачные слезы, но она стойко держится и молчит. Коннор смотрит в зал. Там, внизу, тысячи лиц смотрят на него. Расстроенные, грустные, некоторые злые, все молчат. Ему нужно найти в толпе только одно. Тейлор. Она стоит прямо у ограждения, прижавшись к проволоке грудью и ладонью. Коннор угадывает её по маминой юбке. Больно же, дурочка, зацепишься блузкой, поранишься. Сестра стоит с открытым ртом, повторяя что-то, качает головой, но он не может прочитать по губам. Коннор смотрит на неё, выдавливая улыбку, и ему почему-то становится спокойнее. Он кивает ей один раз, одними губами произнося «я в порядке». Тейлор зажимает рот рукой и отворачивается, её плечи начинают сотрясаться. Она плачет, уткнувшись в плечо старушки, стоящей рядом с ней. Коннор узнает миссис Харрисон. Она всегда приносила им хлеб на праздники. Свободная рука снова сжимается в кулак так сильно, что сводит запястье, и пульсирующая боль отдаётся в локоть. Коннор пытается сосредоточиться на этом, представить внутри руки натянутый нерв от начала и до точки в локте, но нос всё равно неприятно щиплет и приходится держать глаза открытыми, считая про себя от одного до пяти. Его, получается, выбрали? И через несколько дней он будет в Капитолии. На арене. И больше никогда не вернётся домой. Ксения объявляет о конце Жатвы. Берёт их за руки. Коннор чувствует, как её пальцы сжимают его ладонь, и это тепло кажется чужим и ненужным, но он не отдёргивает руку. Стоит, смотрит в толпу и не моргает, потому что если он закроет глаза, то расплачется. А он не хочет плакать на сцене. И чтобы о нём плакали — тоже. Последние минуты музыка играет оглушительно, по крайней мере, так чувствуется. Экран за их спинами заливается золотом. Ксения поспешно уводит их со сцены. Шепчет что-то сначала Сейдж, а потом наклоняется к Коннору. От неё пахнет сладким, но не приторным — цветами и чем-то ещё, чем, наверное, пахнут люди из Капитолия. — Пойдём, — её так сложно разобрать из-за шума, но Коннор пытается и кивает ей несколько раз, — Не волнуйся, у тебя будет время поговорить с семьей. Впервые он смотрит на неё так близко. На золотые точки на лице, на огромные кудри, которые едва касаются его щеки. Её лицо кажется нарисованным: скулы выделены, глаза обведены тёмным, а на веках что-то мерцает — мелкие, словно песок, крупинки, которые ловят свет и отражаются, как блики от солнца на воде. Она улыбается ему, и в её улыбке нет насмешки. Просто вежливость… она делает свою работу. Как отец на заводе. Как Тейлор в прачечной. Просто работа. Кто-то сзади начинает аплодировать — Коннор не видит кто и не хочет знать. Слышится женский крик, который заглушается тяжело закрывшейся за их спинами дверью. — Ты молодец, — хвалит она то ли его, то ли Сейдж, пока они идут по коридорам Дворца, куда-то вглубь. — Хорошо всё прошло, да? Он не знает, кивать ей или этот вопрос она задала не ему. Это вообще был вопрос? Коннор молчит, и остаток пути проходит в тишине, только каблучки Ксении цокают по полу, и этот звук напоминает метроном, отсчитывающий секунды до… До чего? До поезда, который повезёт их на верную смерть? — Вот, — Ксения останавливается у одного кабинета в коридоре и открывает его своим ключом, слегка придавливая бедром дверь. — Подождите здесь. Сейчас приведут ваших родных. Комната маленькая. Стул, несколько стульев, наглухо закрытые окна, сквозь грязные стекла которых проглядывают решётки — чтобы не сбежали, видимо — на столе графин с водой и пара стаканов. На стенах ничего, только голый бетон, наполовину выкрашенный в бледно-желтый. Они заходят внутрь, Коннор садится на стул у стены. Сейдж остаётся стоять посреди комнаты, обхватив себя руками. Щелчок замка звучит как выстрел. Коннор прикрывает глаза, пытаясь сделать первый глубокий вдох, но в лёгкие словно насыпали песка. Пальцы слабо подрагивают. Он трет переносицу, фокусируясь только на том, чтобы подобрать слова, которые скажет Тейлор, когда она придёт. Секундная тишина прерывается всхлипом. Коннор поднимает на неё взгляд. Тонкие плечи, коса, что дрожит вместе с ней. Ей лет двенадцать. Или тринадцать. В дистрикте все выглядят младше, чем есть на самом деле, сказывается недоедание и ранняя работа. Коннор не будет спрашивать, сколько ей, но он уверен, что она слишком маленькая для того, что их ждёт. — Эй, — он говорит тихо, чтобы не напугать. — Эй, иди сюда. Она не двигается, только тщетно старается утереть слезы маленькими ладошками. Коннор встаёт. Подходит к ней, присаживаясь на корточки, и осторожно касается плеча. Она поднимает голову, и он видит её лицо — курносый носик, опухшие от слез глазки цвета тёмного ореха, покрасневшие от постоянного трения щёки. Она смотрит на него так, будто он может что-то сделать. Будто он может это остановить. Ему этого тоже хочется. — Всё будет хорошо, — Коннор старается, чтобы голос не дрожал, и слова от этого звучат пусто. Он знает, что это неправда. Она знает, что это неправда. Но что ещё сказать? «Ты умрешь, но у нас ещё есть неделя», «Я тоже умру», «Ничего не будет хорошо»? Она всхлипывает громче, и Коннор обнимает её, просто потому что не знает, что ещё делать. Сейдж дрожит всем телом, цепляется пальцами за его рубашку на плечах, и он чувствует, как ткань становится мокрой от её слез. — Я не… не хочу, — её голос заикается из-за рыданий, — не хочу умирать. Коннор зажмуривается, до боли закусывая изнутри щеку. Слова застревают в горле — «Я тоже не хочу», «Ты не умрешь», «Я защищу тебя», «Мы что-нибудь придумаем». Он не может их произнести, потому что это тоже будет ложь. Дверь открывается и Сейдж отстраняется так резко, будто её ударило током. Коннор поворачивается — на пороге стоят двое, женщина и мужчина. Родители, наверное. У женщины трясутся руки, когда она порывисто обнимает дочь. Коннор просто кивает им и получает от мужчины такой же кивок в ответ. Говорить слова поддержки уже бессмысленно для всех. — У вас пять минут, — говорит военный, который сопровождал их сюда, и закрывает дверь. — Мама! — всхлипывает Сейдж, цепляясь руками за талию женщины. Коннор отходит к стене, занимая место на стуле и стараясь не нарушать хрупкое прощание. Он смотрит на закрытую дверь, одновременно готовый увидеть Тейлор и нет. Что он ей скажет? Он вскакивает со стула, как только открывается дверь, откуда-то зная, что это она. Пытается улыбнуться, когда видит её, но выходит явно криво. Тейлор делает шаг и останавливается на пороге. Её лицо белое, белее, чем стены, и глаза красные от слез. И она смотрит на него так, будто он уже умер. — Коннор, — говорит она, но её голос срывается на последнем слоге. Он делает шаг навстречу. Она бросается к нему, обхватывая руками и прижимаясь так сильно, что становится больно. Плачет — не всхлипывает, не сдерживается, а просто плачет, и он чувствует слёзы на шее, на плече. Они впитываются в рубашку, которую он надел сегодня утром, думая, что это будет обычный день. — Тейлор, — слова выходят какими-то сухими и слишком ровными. — Тейлор, тише… — Не могу, — Коннор никогда не слышал, чтобы голос Тейлор был таким, словно одновременно и родной и чужой. — Не могу, не могу… Он гладит её по спине, по волосам, чувствует как они путаются в пальцах, и думает, что у неё такие же волосы, как у мамы. Такие же светлые и мягкие. Мама всегда заплетала их перед сном, когда Тейлор была маленькой. А потом, когда мамы не стало, Коннор иногда заплетал их ей сам. У него получалось хуже, но Тейлор всё равно улыбалась. — У нас мало времени, — говорит он, и она поднимает голову. — Давай… давай просто посидим? Она кивает ему, едва слышно всхлипывая. Коннор придвигает второй стул ближе, получая молчаливое разрешение родителей девочки. Пальцы Тейлор холодные, и Коннор накрывает их своими, пытаясь согреть. Гладит большим пальцем по костяшкам, пока она цепляется за него, смотря в пол. Коннор хочет сказать ей так много всего, но любые слова просто кажутся какими-то пустыми и неправильными. Недостаточными. — О, забери! — спохватывается Тейлор и тянется к своему уху, чтобы снять простую серебряную серёжку-колечко. Их носила мама, а сейчас одна всегда была у Коннора, а одна у Тейлор. — Нет. — Коннор. — Нет, — говорит он твёрже, чем хотел. Убирает руки Тейлор от серёжки, застегивая обратно, и заправляет ей за ухо прядку волос. — Я хочу, чтобы она у тебя осталась. У меня есть своя. — Мама бы хотела, чтобы мы обе… были, — Тейлор не договаривает. В её глазах снова скапливаются слёзы, и они срываются, прокладывая новые дорожки на мокрых щеках. — Отдашь мне в следующий раз. Коннор говорит это и знает, что это неправда. И она знает. Глупая, наивная ненужная ложь кажется сейчас здесь такой отвратительно уместной, и они оба прячутся за ней. — Что ты будешь делать вечером? — внезапно спрашивает Коннор первое, что приходит ему в голову. Тейлор смотрит на него так, словно он сказал самое нелепое, что только могло быть. Ну, в общем-то, так и есть. — Что-?.. — Вечером, — повторяет он. — Что будешь делать? — Я… не знаю. Приготовлю ужин? Отец придет со смены и… Она снова всхлипывает, в её глазах Коннор видит продолжение фразы, что «я должна буду ему сказать о тебе», и то, как она снова вот-вот готова сорваться в истерику. — Хорошо, — кивает он, улыбаясь, прерывая её. — Сделай то рагу, которое он любит. И побольше моркови. — Коннор… — И проверь, как там кран в ванной. Я говорил ему, что надо починить, но он так и не сделал. Напомнишь ему. Она смотрит на него, не замечая, как снова плачет. Коннор поднимает руку, проводит пальцами по её скуле, вытирая её щеки манжетой рукава, и думает, что у Тейлор мамины глаза. — Мокрое будет же, — она делает попытку оттолкнуть его руку, но Коннор шикает на неё и стирает слезы и с другой щеки. — Ну перестань. — Вот, теперь лучше, — он мягко щелкает её по носу. — Я напишу. Если получится. Хорошо? Тейлор кивает, повторяя за ним. Не отпускает его руки. — Ты будешь смотреть?.. — Я не знаю. Я… не знаю, смогу ли. — Не смотри, — говорит он и теряет где-то интонации, так что слова звучат безжизненно уже сейчас. — Не надо. Думаю, мне сделают костюм чучела, набитого сеном, из той книжки, что мы читали в детстве. Коннор пытается шутить, хотя прекрасно понимает, что это абсолютно не смешная шутка. Но Тейлор всё равно тихо смеётся. Она больше не плачет. Просто сидит, смотрит на него, и в её глазах что-то такое, отчего у Коннора сжимается всё внутри. Он прячет взгляд, притягивая к себе, и порывисто целует её в лоб, зажмуриваясь. Утыкается носом в её пшеничные волосы, в которые въелся запах прачечной и чистого белья, и понимает, что вот так пахнет его дом. Он вдыхает, желая запомнить его как можно надольше. Дверь шумно открывается. — Время! Тейлор вскакивает. Коннор тоже встаёт, и она снова обнимает его, так крепко, что Коннор слышит, как громко бьётся её сердце. Или это его собственное так сильно отдаётся в висках? — Я люблю тебя, — шепчет она. — Я люблю тебя, слышишь? — Знаю, — он цепляется за неё, ещё на секунду, хотя бы на одну. — Я тоже. Её отрывают от него. Коннор не видит кто, просто в один момент он обнимал свою сестру, и вот уже военные выталкивают её из комнаты. Она кричит, и её голос тонет во всхлипах и криках женщины, которую выводят вместе с ней. Коннор ловит её испуганный и такой грустный взгляд — ровно за секунду до того, как захлопывается дверь. И они снова стоят в тишине. Он смотрит на стул, на котором ещё минуту назад сидела Тейлор и держала его за руку. Смотрит на свою ладонь, которая пыталась согреть её холодные пальцы. Сейчас посредине на его руке остались полукруги следов от ногтей, когда он сжимал кулаки. Один след как раз на первой трети линии жизни. — Вам пора, — говорит кто-то. Коннор поднимает голову. Сейдж стоит рядом, её лицо опухшее, и её немного трясёт от слёз. Он протягивает ей руку, она соглашается, и её пальцы холодные и тонкие, словно спички, забытые зимой на улице. Снова те же коридоры Дворца, но теперь в другую сторону, видно, выводят их через задние двери. Солнца на улице почти нет, небо стало ещё тяжелее и из-за влажности, воздух тяжело оседает в лёгких, с первых вдохов начинает кружиться голова. Их уже ждёт машина. Коннор садится внутрь, в нос ударяет неприятный запах бензина. Сейдж садится рядом, сжимается в комок и больше на него не смотрит. Она отворачивается и почти впечатывается лбом в окно. Он следует её примеру. Смотрит на здание суда, где минуту назад он прощался с Тейлор. На ограждения, за которыми медленно расходятся люди. На лица, которые он не различает, потому что стекло тонированное. Они, наверное, его не видят тоже. Машина едет, противно подскакивая на кочках. Коннор откидывается на спинку, смотря на мелькающий родной пейзаж. В голове пусто. Ни единой мысли. Только тяжесть, которая не проходит, и горло всё ещё давит, даже после того как он расстегивает чёртову верхнюю пуговицу рубашки.

* * *

Поезд стоит на путях. Коннор смотрит на него и думает, что никогда не видел его настолько близко. Только издалека, когда он каждый год проходил через дистрикт, все выходили смотреть, потому что это было событие — капитолийский, скоростной, он мчал среди полей и казался словно из другого мира. Сейчас он стоит в метре от вагона, и военный подталкивает его в спину, чтобы быстрее поднимался. Другой мир оказался жестокой реальностью. Он подсаживает на узких ступеньках Сейдж и потом поднимается сам. Один из проводников молча указывает ему на приоткрытую дверь. Коннор не переспрашивает, что там, и просто заходит внутрь. Комнатка маленькая: кровать, застеленная серым одеялом, столик у окна, вешалка на стене, на которую Коннору нечего вешать. Окно большое, полностью зашторенное. Коннор садится на кровать, отмечая, что она куда мягче, чем кровать в его комнате. Слегка отодвигает ткань, смотрит на перрон. Там никого, только военные. Сейдж где-то в другом купе в их вагоне. Коннор не знает где. Её увели в другую сторону, и он даже не спросил, где она будет. Наверное, им не стоит дружить, но Коннор не думает, что когда-нибудь сможет считать её соперницей. Дверь в его купе закрывают. Щёлкает замок. Почему-то это уже не удивляет. Точно также его запрут в Тренировочной Башне. Потом на арене. Последним, очевидно, будет гроб. Коннор чувствует, как поезд дёргается, его так мотает туда-сюда, что приходится схватиться за край столика, и только потом пейзаж за окном начинает медленно двигаться. Покачивание монотонное и непривычное. Перрон медленно исчезает, сменяется зданиями — серыми, низкими, с облупившейся краской на стенах. Он узнает некоторые: пекарня, где они покупали хлеб иногда; школа, где он учился, пока не пошёл работать на завод; пара домов на самой окраине, в одном из них живет миссис Харрисон. Они проезжают мимо, и Коннор чувствует, что он разматывается, точно клубок, и чем дальше они едут, тем меньше от него остаётся. Дома сменяются парой заводов, потом — только бескрайние поля. На стекле появляются первые косые полосы дождя. Одна, вторая. С каждой минутой их становится всё больше, и вот уже из-за разводов воды невозможно различить пейзаж. Само окно тоже расплывается немного. Коннор не замечает, как слёзы застилают глаза и скатываются по щекам. Он просто сидит, смотрит в окно, где только два цвета: тёмное золото пшеничных полей и гуталиново-черные тучи. Слёзы противно текут под подбородком и по шее, от сквозняка из оконной щели кожу неприятно покалывает холодом. Дверь с громким звуком открывается, и Коннор вздрагивает. Быстро вытирает лицо рукавом, хотя вряд ли в его положении можно стыдиться слёз. Да и Ксения, наверняка, видит такое каждый год. Она стоит в дверях, уже в другом наряде, сменив яркое платье на более удобный, по виду, костюм и барабанит пальчиками с длинными ногтями по двери. Сейчас она скажет что-то про то, что всё будет хорошо, надо держаться, быть сильным, верить в победу, удачу, что там ещё по капитолийским правилам? — Мы скоро проедем дистрикт, и можно будет выйти из купе, — и никаких речей? — Я уже попросила безгласых принести ужин в вагон, чтобы вам не идти в ресторан. Коннор кивает ей на это проявление заботы, выдавливая хриплое спасибо, не зная, что сказать еще. — Там, в начале вагона есть диванчики, телевизор, пара книг. У нас есть все записи предыдущих игр, если захочешь пос… А, впрочем, не важно. Ранним утром будем в Капитолии. — Ранним… Это в шесть? — почему-то это хочется уточнить. — Около одиннадцати, глупый, — отвечает она, слегка удивившись вопросу, и снова закрывает за ним дверь. Следующий час Коннор просто едет, сжавшись в углу кровати, чувствуя спиной вибрацию вагона. Мыслей, как назло, нет. Ниточка, что тянулась от площади Дистрикта к Коннору, давно осталась где-то на полях, теряясь в колосьях пшеницы, и он чувствует себя пустым. Как и обещала Ксения, ему разрешают выйти из купе, когда они отъезжают на достаточное расстояние от Девятого Дистрикта. В дальней части вагона уже накрыли на стол: стоят тарелки с овощами и мясом, корзина с несколькими видами хлеба, графины с вином. Коннор никогда в своей жизни не видел столько еды. Он накладывает себе немного картошки и берёт обычный кусок серого хлеба. Ксения сетует на скромность стола и обещает, что как только они окажутся в Капитолии, там всё будет куда лучше. Она честно старается его разговорить, но Коннор не может поддержать её, просто смотрит и кивает невпопад. Сейдж не выходит. В конце концов Ксения спрашивает, нужно ли что-то от неё, Коннор отрицательно качает головой, и она исчезает куда-то. Не съев и половины, он тоже проходит в своё маленькое купе, закрывая за собой дверь. В отражении окна видит себя. Усталое выражение лица, тяжёлые тени под глазами, растрёпанные волосы, и узнать себя почти невозможно. А может, это не он? Может, это просто его горячечный сон? Жатва. Его имя. Прощание с Тейлор. Всё это — просто глупый сон. Он заснул вечером на диване и сейчас проснётся оттого, что она его разбудит. Отец придёт с работы, они будут ужинать, и всё будет как всегда. Он снова забивается в угол кровати, подтянув колени к груди и закутавшись в одеяло, которое, в отличие от домашнего, не было таким колючим. Закрывает глаза, прислоняя висок к стенке вагона. Поезд стучит, стучит, стучит. Пожалуйста, можно я просто проснусь? В какой-то момент. Открою глаза, и это будет моя комната. И Тейлор будет стучать в дверь, и будет утро, и солнце, и… Слёзы текут по щекам и нет сил их сдерживать. Коннор позволяет себе расплакаться впервые за этот день. Быть маленьким и испуганным. Быть тем, кто умрет через несколько дней, и весь Панем будет на это смотреть. Он надеется, что Тейлор не будет. И отец тоже. Поезд везёт его всё дальше, и дом остаётся где-то там позади, его душа остаётся где-то там позади, и Коннор пытается смириться с болью от того, что никогда не увидит его снова. Это просто сон. Мне снились такие раньше. Страшные сны, всегда перед Жатвой, из-за волнения. От которых просыпаешься в холодном поту. Я просто проснусь. В какой-то момент. А может, если я больше никогда не увижу Тейлор, то хотя бы увижу маму?