Добро пожаловать на 16-е Голодные Игры!

Назойливая вибрация на прикроватной тумбе раздражает так сильно, что Хадсон глухо рычит в подушку. Рука сама нашаривает телефон, и яркий свет царапает прямо по глазам. Слишком, мать его, рано. Он вслепую смахивает уведомление, даже не пытаясь разобрать, что там было — всё может подождать ещё пять минут — и блаженно выдыхает, когда становится тихо. Со стоном отворачивается на другую сторону, надеясь поймать ещё немного сна. Сторона подушки тёплая и пахнущая им, Хадсон переворачивает её и засыпает в следующую секунду. Прикосновение невесомое, почти нереальное. Пальцы скользят по его шее, едва касаясь, и от этого по коже бегут мурашки, а дыхание перехватывает. Страшно двинуться — вдруг всё пропадёт? — и при этом жутко хочется схватить и притянуть к себе ближе, чтобы вместо щекотного и трепетного почувствовать, как его крепко удерживают и точно никуда не отпустят. Он не видит лица, не фокусируется на нём; только на изгибе губ, которые трогает едва заметная улыбка. Улыбка для него? Только для него. Хадсон ощущает, как внизу живота скапливается тяжесть, заполняет собой всё тело в одном единственно важном порыве — поцеловать. Впиться в эти губы жадно и грубо, поставить всё на кон и проиграть, сдавшись под чужим ответом, ни капельки не жалея о поражении. Пальцы поднимаются выше, обводят линию челюсти и останавливаются на его губах. Хадсон ловит чужое запястье, притягивает к себе и слышит тихий вздох — разрешаешь? можно? — нащупывая, как мягко бьётся точка пульса. Ладонь в его руке красивая, с длинными пальцами и огрубевшей кожей на подушечках. И он целует её, проводит губами по каждому еле заметному шрамику, вдоль линий на внутренней стороне руки. «Я хочу…» — голос слегка хриплый, такой бархатный, что внутри всё сжимается. Он тянет его на себя. Приподнимается, чтобы увидеть лицо, узнать, запомнить, но оно расплывается в полумраке. Глаза кажутся тёмной глубиной океана. Хадсон не помнит ни у кого таких глаз, но знает, что где-то их уже видел. Горячее дыхание щекочет губы, так близко, что он тянется вперёд, желая и жаждая. От почти-прикосновения тепло разливается по всему телу, пальцы хватают за шею, не давая отстраниться. Хадсон ловит чужой вздох своим ртом и касается… Телефон снова вибрирует, вырывая его из сна. Всё вокруг исчезло; включили свет в театре теней и вся магия, от которой перехватывало дыхание, просто испарилась. Блядство. Ну какого хуя он не отключил звук? Хадсон открывает глаза, расфокусированно смотря перед собой и щурясь от излишне яркого дневного света. Язык шершавый, во рту привкус кислого, а голова раскалывается так, что каждое движение отдается тупой болью в висках. Кажется, что кто-то засунул ему в череп раскалённый прут и теперь неторопливо помешивает, явно наслаждаясь процессом. Хочется вернуться обратно в сон. На экране телефона куча уведомлений на любой вкус. Семь пропущенных: Кейтлин, Зак — что, уже успел проиграться и просит ему занять? — пара неизвестных номеров, Айка. Куча сообщений, в основном от Кейтлин: «ты жив?», «я уехала», «Эвен говорит, ты влюбился в трибута», «Шучу. Я бы заметила» и дальше что-то про её подруг и магазины. Хадсон прочитывает их по диагонали, не отвечая. Сообщение от Айки одно — ясное и лаконичное. «Перезвонил». Ну, хоть не въебала пока. И на какие только жертвы приходится идти, чтобы удержать лучшего стилиста Капитолия. Входящий вызов заставляет дёрнуться от резкой и излишне громкой мелодии, высвечивая фотографию Кейтлин, и Хадсон сбрасывает её, нажимая на звонок Айке. Приоритеты, знаете ли. Она отвечает на втором гудке; слышно фоновый шум и то, что она, в отличие от Хадсона, давно на работе. Ах, моя пчёлка. — Ты жив, — констатирует она факт вместо приветствия, и её голос такой бодрый, до скрежета, что ему хочется её мстительно пнуть. — Почти, — только и выдавливает Хадсон. — Кейти звонила и сказала, что ты вусмерть пьяный уснул, не раздеваясь, и не появишься на работе. — Кейтлин много чего говорит. — Это да. Айка отвлекается, раздаёт какие-то указания, требуя, чтобы ей принесли кофе. Хадсон бы душу продал сейчас за кофе в постель. И таблетку от головы. И чтобы кто-то задернул шторы. — Так зачем ты звонишь, детка? Закатывать глаза, оказывается, тоже бывает больно. Айка спрашивает его так, словно не она командирским тоном оставила ему приказ «перезвонить». Хадсон садится на кровати и трёт лицо. Вставать не хочется, но он знает, что если не возьмёт себя в руки и не встанет прямо сейчас, то проваляется до обеда, а у него куча рабочей почты (о которой говорит ему Айка прямо сейчас, абсолютно не сжалившись), и вообще он не может позволить себе просто лежать, потому что это бизнес, потому что скоро анонс коллекции перед соучредителями и это всё само себя, к сожалению, не ведёт. Даже если все мысли крутятся вокруг кое-кого совершенно другого. Он встаёт, шатаясь, и плетётся в ванную, зажимая плечом телефон, чтобы не уронить. Айка, кажется, задала вопрос и ждёт его ответа. — Сделай как считаешь нужным, — бросает он, на что получает такой язвительный фырк, который звучит сразу и «я тебя поняла» и «ах ты, тварь такая, не слушаешь меня». — Слушай… Ты уже смотрела свою капитолийскую почту? — Мельком, — Айка, кажется, удивлена вопросу. — У меня были другие задачи за кое-кого, — ауч, но справедливо. — И кстати, тот дизайнер опять прислал пачку эскизов, а у меня кончились вежливые отказы. — Хадсон мученически вздыхает, вспоминая последние «блестящие» идеи от дизайнера, в которого верит его матушка и не увольняет его только потому, что он неплохо трахается. — О, вот как раз очередное письмо. Хочешь, зачитаю? Конечно, хочешь… Они хоть бы шаблон поменяли, но нет, одно и то же: «Вы не хотите стать стилистом трибута?», «Ваш талант нужен Капитолию», «Это уникальная возможность» и бла-бла-бла. Даже за подписью Сноу. — И что ответишь? Хадсон открывает кран, подставляет руки под холодную воду, а потом плещет в лицо. Вода течёт по шее и противно затекает за воротник рубашки, в которой он спал. От этого дрожь пробегает аж до копчика, и плечи инстинктивно выпрямляются. Смотреть на своё отражение хочется не особо; вряд ли его сегодня спасут просто патчики для глаз. — Отклоняю молча, как и всегда. Сомневаешься, что брошу тебя и выберу того, кто умрёт, пусть и красивым в моем аутфите? — А если не умрёт? — вылетает раньше, чем Хадсон успевает отфильтровать мысль. — Что? — Ну, если не умрёт в первый же день? Если будет интересно за ним смотреть и… —… Мы сейчас о ком-то конкретном или гипотетически? — Если появится спонсор-… ы. Он может даже стать лицом бренда. Айка молчит. Молчит слишком долго. Хадсон вздыхает, проходя пальцами по шее, неосознанно, почти так же, как Конни делал это в его сне — если задержать чуть на коже и провести, касаясь только подушечками, — и внезапная дрожь пробегает по затылку. Хадсон резко убирает руку. — Хадсон. Ты сейчас о чём? — Ни о чём. Просто рассуждаю, — он выходит из ванной, на ходу скидывая рубашку, перекладывая телефон то в одну, то в другую руку. — Если сейчас мы согласимся… — в смысле «мы»? — перебивает Айка, но Хадсон не обращает внимания. — …Какой дистрикт дадут? Пятый или Девятый? Одиннадцатый? — Девятый? — Айка усмехается, явно заметив как он выделил этот дистрикт. — Сейчас явно остались только слабые, с ними никто не хочет работать. Двенадцатый так вообще… Вне категории. Туда не пойду, даже не проси. — Нет, в Двенадцатый не попрошу. — А в какой попросишь? И почему в её голосе Хадсон слышит эту вот язвительность? Глаза Хадсон не закатывает только потому что помнит, что было больно. — В… Девятый? — он делает вид, что задумался, пока шуршит одеждой, перебирая вещи в шкафу. — Он же у нас сельхоз что-то там? — Да вроде, природа и всё такое… Так стоп. Хадсон, ты серьёзно? — Что? — Ты правда хочешь, чтобы я пошла стилистом на Игры? Это не шутка? В Девятый. — А почему нет? У них там, кажется, парень… Светловолосый. Симпатичный, ты сама его отметила, что если огранить… Не говорить же, что всю ночь ему снились именно эти губы и он прекрасно его помнит. Только его. — Ага, — тянет Айка, и Хадсон слышит, как она улыбается. — Это не тот ли, на которого ты вчера смотрел, не отрываясь, пока Кейти обсуждала ставки? Хадсон не отвечает, оставляя Айку наедине со своими выводами. Находит, наконец, в шкафу нужную рубашку, оставляет её на дверце шкафа, параллельно копаясь в почте с телефона. Среди писем в папке «Важное» куча приглашений и письмо со списком трибутов. Из всех — единственное прочитанное, но Хадсон не помнит, чтобы вообще смотрел его. Наверное, это было где-то между текилой и пятью утра. Разговор переходит обратно в рабочее русло, словно всё, что было до этого, просто шутка. Хадсон бы тоже так подумал на её месте, он даже трезвым не интересовался в принципе Играми, что уж говорить о том, чтобы отдать свою правую руку работе на правительство. Однако все его мысли сейчас кричали о том, чтобы он её уговорил. Особенно когда в списке он проматывает к цифре девять. Девочка Миллер его не интересует, а вот мальчик… Коннор Сторри, восемнадцать. Так вот как правильно. Он смотрит на фото — такой серьёзный взгляд, острые скулы, родинка на щеке, волосы, собранные в хвост — и вместо кадров Жатвы почему-то вспоминается тот ускользающий от него образ из сна с хриплым голосом и горячим дыханием. Коннор. Хадсон повторяет его имя несколько раз, пробует, перекатывая на языке. Примеряет. Нет, Конни ему подходит больше. — Слушай, — Айка вздыхает. Хадсон снова игнорировал её вопросы несколько минут. — Даже если я соглашусь — не факт, что мне дадут Девятый. Да если и он… Зачем тратить время на то, чтобы наряжать одноразового клиента? Что тебе с того? — А если он не умрёт? — Ты повторяешься. — Я просто думаю. Ты же когда-то создавала эскизы для трибутов? В трубке слышится такой вздох, что плакальщицы бы обзавидовались. — Блять, зачем я тебе это сказала, — стонет она, потому что Хадсон бесстыже использует её же секреты против неё. — Это было давно! И неправда. И вообще забудь об этом. До них всё ещё никому нет дела, ни один бренд не будет вкладываться в трибутов по-настоящему. Соберут что попало, как всегда… С этим не согласиться сложно. Да, когда Кориолан Сноу стал Распорядителем Игр, интерес к ним пошёл на взлет и каждый год вводили новое, стараясь привлечь не только интерес, но и деньги — спонсорство и подарки прямо на Арену, интервью с каждым трибутом, официальные ставки с большими коэффициентами. Но крупные бренды всё ещё были в стороне, инфлюенсеров в трибутах не видел никто, и это звучало так же абсурдно, как и… Смело. — А если есть дело? — Хадсон. Ты сейчас о чём? В голове крутится мысль, которую очень сложно сформулировать, потому что Айка противно стучит по столу и отвлекает. Пауза затягивается. Хадсону кажется, что с ним уже больше никто не говорит. — Ты же несерьёзно это, да? — нарушает тишину Айка, видно, улавливая эту самую мысль как-то телепатически, и Хадсон едва заметно выдыхает. — Почему? — Ты хочешь, чтобы я одела трибута из Девятого в одежду нашего бренда? Хадсон, никто не одевает трибутов под текущую моду. — Возьмем коллекцию, что ещё не вышла, — Хадсон говорит это, как что-то такое очевидное, словно «небо голубое», «трава зелёная, «мне нужен Конни, давай отдадим ему всю нашу одежду, в которой ходят самые богатые капитолийцы, ну что такого». — И уж тем более никто не одевает трибутов, опережая моду! Ты хоть понимаешь риски?! — Или это шанс. — Шанс чего? Сделать из дистриктовского мальчишки блестящий труп с логотипами Уильямс на лацканах? Уже представляю заголовки и то, как соучредители вынесут нам мозги. — Может, он выиграет, потому что мы сделаем из него звезду. Айка усмехается, но это такой удивлённо-шокированный, почти истерический, смех. Да, я тоже не верю в то, что говорю. — Ты не серьёзно. — Я никогда не был серьёзнее. — Ты вчера нажрался и просто словил мимолетный первый краш. Это пройдёт. Хадсон хмыкает, но не отвечает на шутку. Да, может и так. Возможно он не до конца понимает все риски, но… Нельзя же никогда не рисковать? Айка снова молчит. Молчит, но не посылает его, не кидает трубку, просто дышит слишком громко и напряжённо. Хадсон терпеливо ждёт, занимаясь тем, что лепит из себя подобие человека, даже закидывается парой таблеток от головы и всё-таки клеит патчи под глаза (если они его спасут). — Ладно, — вздыхает Айка, и Хадсон еле сдерживается, чтобы не перебить её слишком довольным «наконец!». — Давай представим — представим, я сказала! — что я соглашусь. И меня возьмут работать с Девятым. С парнем, которого ты, — «я так не сказал» — вставляет Хадсон. — Да-да, ты выбрал. Я использую всё. Без исключений, даже архивное и невышедшее. Но я ставлю условия. — Какие? — он готов абсолютно на любые суммы. — Ты платишь мне в три раза больше обычного. — Без проблем, — тут же кивает Хадсон. Капитолий ей заплатит и так, но он не против выписать чек даже в четыре раза больше обычного. — И ты даришь мне ту машину. — Последнюю? — глупая недавняя покупка, просто потому что вышла новая модель, Хадсон даже не смотрел, что входит в «полную комплектацию». — Ту, которую ты хотел себе, а я сказала, что мне она идёт больше. Секундное раздумье, где на одной чаше весов авантюра, в которую Хадсон влез настолько быстро, что отказало критическое мышление, а на другой — антикварная тачка довоенных времён, отреставрированная, за которую на аукционе он боролся до последнего. Это была его чёртова мечта детства, ещё с тех пор, как у него была маленькая металлическая игрушка этой модели, подаренная отцом. Машину поставили в гараж пару недель назад, Хадсон даже не успел её завести. — Хорошо. — Да ладно. Медленно положи телефон и передай его Уильямсу, которого я знаю. — Ха-ха, очень смешно. За машину, конечно, было обидно. Но он уже согласился, и оставалось только надеяться, что Айка «просто пошутила». Иначе его наказанием будет смотреть на свою малышку в чужом гараже и видеть, как она осуждающе смотрит на предателя в ответ. — И ещё тебе придётся сидеть в первом ряду на Параде, — добавляет она. — Чтобы все видели, что семья Уильямс поддерживает этот… эксперимент. — Я и так буду в первом ряду. Кейтлин уже забронировала места. — Ты никогда не ходил на парады. — Значит, в этом году пойду. Тишину в этом звонке Хадсон уже ненавидит, но честно ждёт, не перебивая. В целом, если сейчас она заявит, что бонусом хочет занять его место, а Хадсона сделать своим слугой на ближайший месяц — он ей не откажет. И почему-то сейчас это кажется правильным. — Ладно. Я подумаю. — Айка. — Я сказала — подумаю. Не дави. — Мы не успеем. Парад сегодня вечером. — Представляешь, я в курсе, — Хадсон закусывает губу, чтобы не расплыться в довольной улыбке, потому что её интонация говорит о том, что она уже согласилась. — Если мы это делаем, то надо будет ехать и договариваться прямо сейчас. Представляешь, сколько звонков надо будет сделать? А ещё подготовить вещи. И будет всего пара часов, чтобы всё подогнать. — Ну ты же справишься, солнышко? — Пошёл ты знаешь куда? — Так ты едешь? — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Хадсон угукает, хотя на самом деле ни черта не понимает. Абсолютно. Он понимает только то, что это ненормально. Что это похоже на маниакальную идею, что он, Хадсон Уильямс, наследник и глава модного дома, в чьём бренде ходит большая часть элиты Капитолия, готов одеть трибута так, как ни одного капитолийца до него. Он смотрит в окно, на город, который уже проснулся, на машины, на людей. Что ответить? Что он вчера напился и ему всю ночь снились эти чёртовы голубые глаза? Что он проснулся, жалея, что сон с Конни из Дистрикта Девять прервался звонком и ему не удалось его поцеловать даже во сне? Что он готов отдать Айке бесценную антикварную машину, только чтобы она одела Конни, чтобы он вышел на сцену и все его увидели так, как увидел его он? — Он мне нужен, — говорит Хадсон, и его голос звучит тише, чем обычно, без той игривости и капитолийского выпендрёжа. — Не знаю почему, я просто хочу… Увидеть его? — Ты хочешь его трахнуть, — заключает Айка. Хадсон смеётся, но смех выходит каким-то нервным, даже для него самого. Он трёт переносицу, смотрит в потолок и думает о том, что Айка попала в точку, но не полностью. Да, он хочет. Это перед собой он отрицать не будет. Но когда он представил этим утром, в полусне, как целует эти губы, как пальцы путаются в непослушных светлых волосах, мысль свернула не только куда-то ниже живота. Она застряла в груди. — Не только, — говорит он наконец. — И не столько. Это что-то… другое? Айка молчит. Хадсон молчит тоже. Смотрит на стену, на картину, которую Кейтлин заказывала у какого-то известного художника в прошлом году. И думает о том, что Кейтлин никогда ему не снилась. Ни разу. А этот парень из Девятого, которого он видел только на экране, приснился. И Хадсон проснулся с мыслью, что хочет вернуться обратно. Что хочет закончить этот поцелуй и не останавливаться даже на десятом. — Блять, Хадди, — она вздыхает, и в этом вздохе что-то такое, что Хадсон не может разобрать, но почему-то от её интонации хочется улыбаться так, что будут болеть скулы. — Ладно. Ладно, я еду. Но учти, если всё будет так, как обычно бывает — я буду трясти с тебя в два раза больше, чем мы обсудили. — Договорились. — И машину всё равно заберу. — Забирай. — Ты идиот. Айка бросает трубку, и Хадсон смотрит на экран, где высвечивается открытое ранее досье на Коннора. Кон-ни. Восемнадцать лет, почти девятнадцать. Дата рождения, вес, рост, группа крови, параметры. Он смотрит на эти цифры и пытается через них визуализировать его. Не на экране, где цвета сбиты и лица кажутся плоскими. А здесь, в Капитолии, в его спальне. Как свет из открытых штор путается у него в волосах, пока Коннор примеряет выбранные им вещи. Как он поворачивается, и этот свет падает на его лицо, и он смотрит не в камеру, а прямо на Хадсона, и улыбается — не испуганно, не затравленно, а спокойно. Доверчиво. Как протягивает руку и зовёт к себе… Нужно в душ. И собраться, наконец. После разговора с Айкой — после согласия Айки — даже похмелье уползает куда-то на второй план и ощущается в разы меньше. Или так действует таблетка. Вода холодная, и Хадсон стоит под ней дольше, чем нужно, пока голова не перестаёт пульсировать и плечи не начинает покалывать. Он думает о том, что Айка наверняка проклинает его, пока едет в Тренировочный центр. У неё точно все получится, Капитолий подвинет всех ради того, чтобы она работала с ними, потому что если она — значит и бренд Уильямс. А этого Кориолан добивается не первый год. Капитолию со всеми его обещаниями не хватило того, что смог сделать голубоглазый Конни из дистрикта Девять: чтобы Хадсон захотел стать одним из первых, кто поддержит не какой-то ставкой или парой переводов, а бизнесом. Айка точно сделает из него совершенство. Что-то, от чего у Хадсона перехватит дыхание. Хадсон выключает воду и стоит, задумавшись. Дрочить на трибута — это было бы слишком даже для него. Хотя, если честно, он уже представляет. Как раз с того момента, как прервали — Коннор с распущенными волосами, что разметались по его подушкам, и родинки, каждую из которых Хадсон бы сосчитал губами. Одна на щеке, вторая — на шее, а дальше? Сколько их? Он бы мог. Но Хадсон врубает холодную воду обратно и откладывает все мысли. До вечера. Хочется посмотреть, во что нарядит его Айка. Хочется увидеть его — рядом, в движении, в свете софитов, мчащемся на общей колеснице или что ещё придумают в этом году. А потом… Потом можно и подумать. Свежая рубашка, запонки со светло-голубыми аквамаринами. Даже пиджак — случайность, первый попавшийся — темно-синий, почти черный, как глубокий океан. Хадсон смотрит на себя в зеркало, поправляя волосы, и понимает, что не думать будет очень сложно. — Идиот, — говорит он сам себе, но довольную улыбку скрыть не получается.

* * *

Кейтлин настойчиво звонит, пока машина останавливается на одном из светофоров. Сбрасывать её еще раз будет как-то слишком невежливо. — Да, детка? — Ты снова кинешь меня на параде? — «и тебе привет». Голос Кейтлин слегка возмущённый, и Хадсон представляет, как она стоит сейчас где-то в своей спальне, пытаясь застегнуть на спине неудобное платье. — Скажешь, что много работы, или на этот раз соизволишь появиться? — Ну не знаю, — дразнит Хадсон, параллельно указывая водителю объехать чёртову пробку. — Сколько там будет работы… — Хадсон. Уильямс. — она произносит его имя с притворной строгостью. — Ты обещал. В прошлом году ты слился, сказав, что у тебя важная встреча. В позапрошлом — что у тебя мигрень. Я уже не помню, когда в последний раз ты был на Параде. — Четыре года назад. — Ты уснул. — Это был хороший сон. Кейтлин смеётся и принимается привычно трещать про то, как Зак уже успел влезть в какие-то нелегальные ставки и что её подруга всё-таки ставит на трибутов из Второго, а это же так скучно. Хадсон слушает её на фоне, лениво скользя взглядом по улочкам, которые они проезжают. С ней легко, она не требует объяснений, не лезет в душу и точно не будет задавать вопросы о том, почему он вдруг решил поставить на трибута. Она будет просто в восторге от идеи. И от того, что он, наконец, заинтересовался Играми. Да, именно ими… — Ладно, — говорит она, подытоживая их диалог, в котором Хадсон не особо участвовал. — Я жду тебя. И если ты опять не придёшь, я буду делать ставки на твои деньги без твоего согласия. — То есть, ничего не изменится? Она громко возмущённо вздыхает в трубку и честно с минуту молчит. Хадсон предвкушает тот самый вопрос, который звучит так же часто, как на почту Айки приходят предложения о сотрудничестве. — Надеюсь, стилисты в этом году не подкачают, — Кейтлин заходит издалека. — В прошлом году были какие-то мешки на всех. — Ну, кто знает, — Хадсон действительно старается, чтобы его голос звучал ровно, но это сложно, он постоянно проверяет время и ждёт, что Айка отпишет ему. — Увидим на параде? — Ты что, что-то знаешь? — Кейтлин мгновенно улавливает его интонацию, и Хадсон мысленно выругивается. — Хадсон, Айка согласилась? — Айка? — он делает вид, что абсолютно не понимает, о чём речь. — С чего ты взяла? — Ты говоришь таким тоном, будто уже знаешь что-то, чего не знаю я, — она замолкает, и Хадсон слышит, как она что-то быстро печатает. — Хадсон, скажи мне. — Ничего не знаю. Она же отказывается каждый год. Вряд ли в этот раз что-то изменилось. Кейтлин вздыхает, соглашаясь. Хадсон чувствует, что она ему не верит, но спорить не будет, как и выяснять. Она знает, что если он не хочет говорить, она не вытянет. — Но если узнаешь что-то раньше меня — скажи. Я хочу быть в курсе. — Обязательно. — И, Хадсон? — М? — Ты придёшь сегодня? — Постараюсь. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который у меня есть. Он сбрасывает вызов, смотрит на экран. Снова открывает список трибутов, просто чтобы ещё раз посмотреть на фото. Анфас, профиль, никаких изменений информации. Но даже на этом файловом снимке видно, что Конни невероятно красивый. Не идеальная капитолийская стандартная красота, а… Что-то живое. Острое. Такое, на что хочется смотреть, не отрываясь. Хадсон сдаётся первым, спрашивает у Айки ненавязчивое «Как дела?». Ждёт целую вечность (пару минут), прежде чем она прочитает. «Поезд пришёл. Я на месте. Он симпатичнее, чем на экране». Хадсон смотрит на это сообщение и чувствует, как от нетерпения покалывает кончики пальцев. То же ощущение, что и вчера, когда он видел его на сцене. «Фотки сделаешь?», на что Айка отвечает ему сразу: «Нет, подрочишь как увидишь». Он смотрит на сообщение Айки — «Он симпатичнее, чем на экране» — и понимает, что не дождётся вечера. — Мы успеем на вокзал? — Хадсон спрашивает почти машинально, пока отвечает Айке недовольными сообщениями. — Простите, сэр? — Вокзал. Поезд прибывает, трибуты, — он старается звучать буднично, словно это просто вопрос. — Постараюсь, мистер Уильямс, — лаконично отвечает водитель, и Хадсон просто кивает. Просто посмотреть, да? Найти его среди толпы, не за ограждением и через экран, встретиться взглядом. Увидеть его здесь, в Капитолии, в нескольких метрах от себя. Хадсон усмехается, убирает телефон и смотрит в окно. Водитель выруливает куда-то, ведёт плавно, так что движения и скорости почти не чувствуется. Город плывёт мимо: высокие здания, стеклянные стены, прохожие в яркой одежде. Обычный день. Но для него сегодня что-то меняется. Он не знает что. Но чувствует.