mistaken specimen

      Калеб Куинн приходит в себя на сырой земле. Запах прелой листвы, ночной холод, небо чужое — звёзды сложены в узоры, которых он никогда не знал. Он охотился на очередную цель в Бостоне, но портал, который он принял за ловушку вампиров, вышвырнул его сюда. Куда сюда — он совершенно не понимал.       Убежище находится быстро. Даже слишком. Заброшенная усадьба на окраине леса, что может быть прозаичнее? Но пусть обертка была непрезентабельно — ее содержимое таило в себе весьма ценный подарок. Там в подвале, который явно использовался не для хранения овощей (уж слишком много странных инструментов и диковинной техники), Калеб встречает «его».             Мужчина не сопротивляется. Он сидит в углу, скованный цепями, которые, как понимает Стрелок позже, этот человек мог бы разорвать в любой момент. Но не разрывает. Смотрит. Ждёт. Скучает?       Калеб сбивает замки метким выстрелом. Тащит «вампира» на металлический стол. Новые крепления на запястья, на лодыжки, дополнительный ремень через грудь. Распять словно лягушку перед тем как вскрыть мягкое брюхо. Пленник позволяет.       Калеб будто забывает, что это первое правило охоты, которое он нарушил: если жертва не сопротивляется — это не жертва. Это ловушка.

Первый надрез — проверка тканей.

      Инструменты разложены на металлическом подносе справа. Калеб работает молча, методично, как учили в отряде: чистота, порядок, никакой спешки. Пальцы не дрожат. Дыхание ровное. Он провёл сотни допросов, десятки экзекуций, и ни одна из них не стоила ему сна.       Серебряный скальпель — его личная находка, подарок старого кузнеца из Вирджинии, который клялся, что такой металл берёт любое порождение тьмы. Калеб не проверял теорию, но традиция есть традиция.       Левую руку он фиксирует первым делом — плотный ремень выше локтя, чтобы не дёрнулась, и ещё один на запястье. Вескер не сопротивляется. Смотрит на потолок, на трещины в штукатурке, с таким видом, будто считает их. Или ждёт, когда начнётся что-то интересное.       Калеб берёт его за предплечье. Кожа прохладная, плотная, но не неестественно — если бы не обстоятельства, он бы принял это за нормальную человеческую плоть. Он проводит пальцем по внутренней стороне руки, нащупывает вену, там, где у вампиров обычно самый тонкий покров.       Лезвие входит с лёгкостью. Серебро не шипит, не дымится — это первая трещина в его уверенности. Но он не останавливается. Ведёт разрез ровно, от локтевого сгиба к запястью, примерно на три дюйма.       Кровь появляется не сразу. Секунда задержки, потом тёмная, густая капля выступает из краёв раны, скатывается по руке, оставляя влажный след. Запах: металл и что-то ещё, что-то сладковато-приторное, напоминающее перезрелые фрукты. Не знакомый запах. Не правильный. Калеб ждёт.       Обычно рана на вампире ведёт себя одним из двух способов: либо она остаётся открытой, кровоточит слабо, вяло, как из старого мясного куска, либо начинает чернеть по краям, если серебро работает как надо. Здесь происходит третье.       Края разреза не темнеют. Они тянутся. Куинн видит это, когда подносит фонарь ближе — тонкие, почти невидимые нити плоти переплетаются между собой, смыкаются, и рана закрывается. Не как у человека медленно, с образованием корки. И не как у вампира, которого он однажды жёг серебряным прутом, и тот шипел и дымился полчаса.       Это почти мгновенно. Три удара сердца и кожа вновь цела. Ни шрама, ни следа, ни капли крови. Только влажная дорожка, которая быстро высыхает на воздухе.       Калеб замирает. Скальпель едва ли не выпадает из окаменевших пальцев. Он смотрит на предплечье, потом переводит взгляд на лицо своего пленника.       Тот не смотрит на свою руку. Он смотрит на охотника. Взгляд жёлтых глаз — Калеб не сразу понимает, что это не свет лампы, а радужка, неестественно светлая, почти янтарная — не выражает боли. Удивление? Нет. Скуку. С лёгким, едва заметным оттенком… заинтересованности? — Ты всегда начинаешь с руки? — спрашивает Вескер.       Голос низкий, спокойный. В нём нет страха. Нет даже напряжения. Это голос человека, который спрашивает о погоде за завтраком. Человека, которому… смертельно скучно?       Куинн не отвечает. Он сжимает рукоять скальпеля сильнее, чувствуя, как под пальцами проступает холодная испарина. Ему не страшно. Он не знает, что это. Злость? Растерянность?       Впервые за много лет он не понимает, с чем имеет дело.

Анатомия, которой не должно быть.

      Кол — следующий по списку. Святой атрибут, проверенный метод: обездвижить, лишить сердца, отсечь голову. Стандартный протокол, который выучивают новички на первой неделе.       Калеб берёт кол из освящённого дуба — длинный, с заточенным наконечником, который он вырезал лично. Он подходит к столу, кладёт ладонь на грудь Вескера, чтобы нащупать ориентир. Рёбра должны быть под пальцами, между пятым и шестым промежуток, там, где сердце ближе всего к поверхности.       Но рёбра, когда он надавливает, кажутся слишком твёрдыми. Не просто кость, а что-то, что должно быть упругим и подвижным, поддаётся, но не прогибается, как нормальная грудная клетка. Словно костная ткань спрессована, пропитана чем-то, что делает её плотнее стали.       Он нащупывает пятое ребро, ведёт пальцами ниже, ищет сердцебиение. Его нет.       Он ждёт. Прижимает ладонь сильнее. Ничего. Секунда, другая, третья — тишина. — У вас, охотников, — раздаётся голос Альберта, — смешно однобокие представления об анатомии.       Куинн поднимает взгляд. Альберт смотрит на него с ленивым любопытством, чуть приподняв бровь. Он всё ещё пристёгнут к столу, но в его позе нет ничего от жертвы. Скорее, от человека, который устроился поудобнее в кресле перед спектаклем. — Сердце не там, где ты ищешь, — добавляет он. — Но если тебе так хочется его найти — не останавливайся.       Калеб не слушает. Он отводит руку, берёт со стола узкий зонд — длинную металлическую спицу с закруглённым концом, которой обычно проверяют глубину ран. С силой вводит между рёбер, но делает это осторожно, профессионально, не глубже дозволенного.       И чувствует, как наконечник упирается во что-то мягкое, но не податливое. И затем — толчок. Не сердцебиение, нет. Что-то другое. Волна, которая проходит изнутри, смещая ткани, словно под кожей шевельнулась крупная змея. Калеб отдёргивает зонд.       На кончике — капля тёмной, почти чёрной жидкости. Она не стекает. Она пульсирует.       В груди Вескера под его ладонью снова проходит волна. Теперь охотник видит её: под кожей, в области солнечного сплетения, что-то движется. Медленно, организованно, не хаотично. Как перистальтика, но не кишечника. Что-то более сложное. Более умное. Он медленно отстраняет руку. — Ты не вампир, — говорит он.       Впервые это звучит не как утверждение, а как вопрос. Он произносит его, и сам слышит в своём голосе что-то, чего не должно быть. Растерянность. Пленник улыбается.       Улыбка кривая, асимметричная, с лёгким прищуром. В ней нет тепла. Есть превосходство, смешанное с чем-то, что можно было бы назвать одобрением. — А ты, как я погляжу, не охотник. — Вескер делает паузу, будто пробует слово на вкус. — Ты — исследователь. В этом мы с тобой похожи.       Куинн опускает кол. Кладёт его на стол, рядом со скальпелем. Берёт паяльную лампу — старую, керосиновую, с закопчённым стеклом. — Значит, нужно исследовать дальше.

Огонь и серебро.

      Огонь — это святое. Огонь берёт любого. Калеб видел, как горят вампиры — с воем, с треском, с чёрным дымом, который пахнет палёной шерстью и горелой кровью. Огонь не оставляет шансов.       Он подносит лампу к плечу Альберта, предварительно освободив участок кожи от рубашки, рвёт ткань, не церемонясь, обнажая бледное, с едва заметным синеватым отливом плечо. Вживляет несколько серебряных чешуек — тонкие пластины, которые он носит в отдельном кожаном мешочке. Кладёт их прямо на кожу, придавливает, чтобы они вошли в плоть, когда та начнёт плавиться. — Серебро и огонь. Классика, — комментирует Вескер, наблюдая за его действиями. — Ты не оригинален, но, по крайней мере, последователен.       Калеб не отвечает. Включает лампу. Пламя касается кожи.       Первая секунда — ничего. Вторая — кожа начинает пузыриться, темнеть, сворачиваться в мелкие складки. Запах горелого мяса наполняет подвал, но в нём нет той тошнотворной ноты, которая бывает у человека. Запах другой. Резкий, химический, с оттенком озона, но все еще сладковато-приторный.       Серебряные чешуйки нагреваются, начинают светиться тусклым красным. Вескер шипит.       Не кричит. Не стонет. Шипит, как масло на раскалённой сковороде, и в этом звуке Куинн слышит не боль. Раздражение. Как у человека, который наступил на колючку — не смертельно, не страшно, просто бесит. — Примитивно, — выдыхает Альберт сквозь зубы.       И Калеб видит, как под обожжённой, чернеющей кожей начинают двигаться тёмные нити. Они пробиваются из глубины раны тонкие, как волосы, блестящие, влажные. Они обволакивают серебряные пластины, оплетают их, и медленно, почти нежно, вытягивают из плоти. Серебро выпадает на стол с глухим стуком, покрытое чёрной слизью.       Обожжённая кожа начинает восстанавливаться. Охотник видит этот процесс в деталях: как из-под обугленного слоя проступает новая, розовая ткань, как она нарастает, затягивает рану, и через минуту на плече нет даже шрама. Он выключает лампу.       Тишина. Только потрескивание остывающего фитиля и дыхание — его собственное, слишком частое. — Что ты такое? — спрашивает он.       Голос звучит глухо. Он ненавидит этот вопрос. Охотник не спрашивает. Охотник знает. Но сейчас он не знает ничего.       Вескер откидывает голову назад, на металлическую столешницу. Светлые волосы разметались, открывая шею — и там, под тонкой кожей, Калеб снова видит движение. Те же нити, та же волна. Что-то живёт внутри этого тела. Что-то, что не подчиняется законам, которые он знает. — То, что ты не сможешь убить, — говорит Вескер. — Но я готов дать тебе ещё несколько попыток. Мне… любопытно. — Любопытно? — Насколько далеко ты зайдёшь, прежде чем признаешь, что твои методы не работают. — Вескер поворачивает голову, смотрит на него. Пряди падают на лицо, и в свете единственной лампы его глаза кажутся почти светящимися. — Или прежде чем ты начнёшь получать от этого удовольствие.       Он не отвечает. Не потому, что нечего сказать. Потому что если он откроет рот, то, возможно, признает, что Альберт попал в точку. Что профессиональная жестокость давно перестала быть просто работой. Что в том, как он разделывает тела, есть что-то, о чём он не говорит ни с кем, даже с самим собой.       Он отворачивается к стене. Перебирает инструменты. Руки двигаются механически, но в голове — тишина. Такая же глубокая, как колодец.

Граница.

      Тесак он берёт не глядя. Тяжёлый, с широким лезвием, которым обычно рубят кости. Не элегантный инструмент. Эффективный.       Правая рука пленника всё ещё пристёгнута к столу. Калеб отстёгивает ремень освобождая запястье, но предплечье оставляет зафиксированным. Ему нужен доступ. Он перехватывает чужую руку за кисть. Поднимает. Кладёт на деревянную подставку, которую предусмотрительно поставил рядом. — Проверка границ, — говорит он. Слова даются тяжело. — Посмотрим справятся ли твои «черви» с этим. — Справятся, — перебивает Альберт. Голос спокойный, даже слишком. — Но если тебе нужно убедиться лично — не стесняйся. Калеб замахивается.       Удар — чистый, по суставу, одним движением. Тесак входит в плоть, рассекает связки, дробит кость. Кровь брызгает не фонтаном, как у человека, а густой, тягучей струёй, и когда несколько капель попадает охотнику на лицо, он чувствует странный привкус на губах. Металл, да. И… сладость. Вновь почти приторно. Он не вытирается. Смотрит на то, что осталось.       Кисть лежит на подставке, отдельно от тела. Пальцы ещё подрагивают — нервные окончания живут несколько секунд после отделения. Но культя… культя ведёт себя не так, как должна.       Кровь останавливается почти сразу. Из открытой раны начинают пробиваться тонкие, почти невидимые нити. Чёрные, блестящие, влажные. Они переплетаются между собой, создавая каркас — сначала тонкий, похожий на паутину, потом плотнее, формируя очертания костей.       Калеб видит, как растут новые фаланги. Регенерация не как у человека — медленная, болезненная, с кровоточащей грануляционной тканью. Они вырастают. Словно хвост у ящерицы. Из нитей формируются сухожилия, мышцы, кожа — и всё это занимает меньше минуты.       Когда рука восстанавливается полностью, на ней нет ни шрама, ни следа от среза. Только влажный блеск новой кожи, который быстро тускнеет.       Вескер сжимает пальцы в кулак, разжимает. Смотрит на свою руку, как на механизм, который проверил после ремонта. — Ещё? — спрашивает он. Переводит взгляд на охотника.       В подвале становится душно. Или это кровь так стучит в висках? Куинн чувствует, как воротник рубашки натирает шею, как ладони стали влажными. Он не отводит глаз. Смотрит на Вескера, на его спокойное, почти безмятежное лицо, на глаза, в которых нет ни капли страха.       Он медленно обходит стол. Останавливается у изголовья. Смотрит сверху вниз. — Регенерируешь всё? — спрашивает он. Голос звучит ровно. Слишком ровно. — Всё, — подтверждает пленник. — А чувствуешь боль? — Да. — Но не кричишь. — Зачем? — Вескер чуть поворачивает голову, чтобы лучше видеть его. — Это не делает процесс менее… показательным.       Он делает паузу. И в тишине, которая повисает между ними, Калеб слышит, как тикают его собственные карманные часы. — Ты не причиняешь мне боль, чтобы пытать, этим до тебя развлекались другие. — продолжает Альберт. — Ты проверяешь границы моего тела. Как сапожник, который мнёт кожу, прежде чем сшить сапоги. Калеб наклоняется ниже.       Вблизи кожа Вескера выглядит почти нормально. Почти. Если присмотреться — а он присматривается, — под ней видна едва заметная сеть тёмных линий. Вен? Нет. Явно другое. Система, которая проходит под всей поверхностью тела, как корневая под землёй. — А если я скажу, что хочу не просто проверить границы?       Вопрос срывается раньше, чем он успевает подумать. Он звучит не как угроза. И не как вызов. Нечто иное. Что-то, что делает голос Калеба ниже, тише, чем он хотел бы.       Вескер смотрит на него. Долго. Медленно улыбается, той же кривой, асимметричной улыбкой, но теперь в ней нет превосходства. Или оно есть, но другое. — Тогда, — Вескер подаётся вперёд, насколько позволяют крепления. Их лица оказываются в паре дюймов друг от друга. Калеб чувствует его дыхание — тёплое, с той же сладковатой нотой, что и кровь, — и не отстраняется. — Предлагаю тебе перестать притворяться, что это просто охота.

Точка.

      Калеб откладывает инструменты. Не спеша. Одно за другим: скальпель, паяльная лампа, тесак, пассатижи. Он вытирает лезвия тряпкой, раскладывает по местам, как делал сотни раз после работы. Движения механические, отточенные, но в них нет прежней уверенности.       Он знает, что протоколы не работают. Знает, что серебро, огонь, механические повреждения — всё это не причиняет Альберту того вреда, который должен. Он знает, что с ним делает то, что не должен делать охотник: он остановился.       Он садится на край стола. Металл холодный даже сквозь ткань брюк. Рядом — рука Альберта, только что выросшая заново. Стрелок смотрит на неё. На запястье, где секунду назад не было даже следа от ремней, теперь виднеется едва заметная полоса — кожа чуть светлее, чем вокруг. Всё, что осталось.       Он протягивает руку. Касается шеи Вескера. Не вжимает, не сжимает. Просто кладёт пальцы туда, где под кожей движутся чёрные нити. Кожа тёплая. Пульс — глубокий, медленный, нечеловеческий. Куинн чувствует его кончиками пальцев, и это ощущение не похоже ни на что, что он знал.       Под его ладонью Альберт не напрягается. Не дышит чаще. Смотрит на него — спокойно, выжидающе, но не как жертва, которая боится следующего удара. Как человек, который уже знает, что произойдёт, и просто ждёт, когда другой это поймёт. — Если я не могу тебя убить, — говорит охотник. Голос его низкий, хрипловатый. — Что мне с тобой делать?       Вескер не отвечает сразу. Он поворачивает голову, подставляясь под прикосновение, и в этом движении есть что-то демонстративное. Он не уворачивается. Не проверяет границы дозволенного. Он показывает: я здесь, я позволяю. — Ты уже знаешь ответ.       Калеб чувствует, как большой палец скользит по скуле Вескера, сам собой, без команды. Кожа под пальцем гладкая, чистая, ни единого шрама. — Скажи, — выдыхает он. — Оставь инструменты, — Альберт смотрит на него в упор. — И сними крепления. Они раздражают.       Калеб медленно тянется к застёжке на предплечье, словно загипнотизированный. Не отводит взгляда. Пальцы нащупывают пряжку, расстёгивают ремень. Кожаный язычок выскальзывает из отверстия с тихим шелестом. Одна рука свободна.       Вескер не двигается. Лежит неподвижно, смотрит на Калеба. Только чуть сгибает освобождённую руку в локте, не убирая её со стола. — Если я тебя отпущу, ты меня убьёшь? За то, что я с тобой только что сделал. — резко опомнившись выпаливает охотник.       Вопрос звучит не как опасение. Скорее как констатация факта. Или как проверка — последняя, которую он может провести. — Я не убиваю то, что меня заинтересовало, — Вескер поднимает руку. Медленно. Кладёт её на чужое бедро. Спокойно. Пальцы касаются ткани брюк чуть выше колена, не поднимаются дальше, — А ты меня заинтересовал. В отличии от прежних обитателей лаборатории. Ты… отличаешься.       Калеб смотрит на эту руку. Ту самую, которую он отрубил меньше десяти минут назад. Целую, живую, лежащую на его ноге. Он переводит взгляд на лицо Вескера. И впервые за всё время, что он держит пленника на столе, не чувствует злости. Не чувствует охотничьего азарта. Не чувствует разочарования от того, что его методы не работают.       Он чувствует нечто другое. Что-то, что сворачивается в груди тугим, горячим узлом. Что-то, что он не позволял себе чувствовать много лет, потому что это было опасно. Потому что это делало его не охотником, а… кем-то другим.       Вескер смотрит на него. Ждёт. В янтарных глазах — ленивое любопытство, но под толщей напускной скуки отчетливо виднеется дикое желание… смерти?       Калеб поднимается, медленно обходит стол. Не спеша. Каждый шаг отдаётся в висках глухим, тяжёлым пульсом. Он останавливается у изголовья. Смотрит сверху вниз. Вескер не дышит чаще. Не напрягается от смены обстановки. — Я не могу тебя убить, — отвечает Калеб на немой вопрос в чужих глазах. Голос низкий, хриплый. А в голове пульсирует продолжение фразы, которое он так боится произнести вслух. — Как ты и сказал. — Ни один из инструментов не работает. Огонь, серебро, механические повреждения. Всё, что я знаю, всё, чему меня учили.       Он замолкает. Большой палец скользит по шее Альберта, нащупывая пульс. Тот же медленный, глубокий ритм. Ничего не изменилось. Но кажется, для Калеба это стало новой утехой. — Это расстраивает тебя? Куинн молча смотрит на него.       В голове проносится ответ — тот, который Вескер, вероятно, ожидает. Тот который хотел бы услышать и сам Калеб. «Да. Это бесит. Я потратил часы, чтобы найти способ уничтожить тебя, и ты просто… отмахиваешься от всего, как от надоедливой мухи».       Но слова, которые срываются с губ, другие. Правда сама по себе рвется наружу. — Нет.       Вескер чуть приподнимает бровь. Первое проявление искреннего удивления за всё время. — Нет? — Нет, — повторяет охотник. Он наклоняется ниже, чувствуя, как дыхание Вескера касается его губ — Я ожидал, что если найду способ убить тебя, это всё закончит. Я вернусь к охоте, к нормальным вампирам, которые горят от серебра и не отращивают руки за минуту.       Он делает паузу. Пальцы на шее Вльберта чуть сжимаются — не угрожающе, просто чтобы почувствовать сопротивление плоти. Чтобы убедиться, что это реально. — Но я понял кое-что, пока смотрел, как ты регенерируешь. — И что же?       Калеб улыбается. Улыбка невесёлая, кривая, но в ней нет прежней злости. Есть что-то другое. Что заставляет янтарные глаза Вескера сузиться. — Я всегда сдерживался, — медленно начинает мужчина. — С вампирами, с людьми, с теми, кого ловил. Всегда знал предел. Где остановиться, чтобы не убить сразу. Чтобы допрос длился дольше. Чтобы удовольствие… не заканчивалось слишком быстро.       Он ведет пальцами по шее, опускаясь ниже, к ключице. Кожа там гладкая, прохладная, но под ней он чувствует ту же сеть тёмных линий, который живёт внутри этого тела. — С тобой, — продолжает он, — мне не нужно сдерживаться.       Вескер замирает. Не двигается. Смотрит на Калеба с выражением, которое трудно прочитать — смесь удивления, отвращения, интереса? Его дыхание становится чуть глубже, чем минуту назад. — Я могу делать с тобой что угодно, — Голос охотника становится тише, но тяжелее. — Резать. Ломать. Жечь. Душить. Проверять, сколько ты выдержишь. Где твой предел. Есть ли он вообще.       Он наклоняется совсем близко, так, что их губы почти касаются. Пахнет кровью, керосином и тем сладковатым, что исходит от пленника. В голосе Калеба нет вопроса. Нет сомнения. Есть только констатация — и под ней что-то тёмное, горячее, что он держал на цепи много лет. Вескер медленно выдыхает. — Ты говоришь так, будто уже решил. Забывая, что я гораздо сильнее тебя. — Решил. — И что же?       Калеб не отвечает сразу. Он проводит пальцами от ключицы вверх, по шее, по челюсти, останавливается на губах Альберта. Чувствует их тепло. Чувствует, как чужие губы чуть приоткрываются под его пальцами — не от сопротивления, не от попытки укусить. — Я хочу узнать, — наконец продолжает охотник, — На что ты способен. Как далеко мы можешь зайти. Сколько боли ты можешь выдержать, прежде чем это перестанет быть просто регенерацией. Или прежде чем ты начнёшь наслаждаться этим так же, как я.       Вескер изучающе смотрит на него. В жёлтых глазах — не страх, не гнев, не превосходство. Что-то новое. Что-то, что Калеб не видел ни в одном человеке, ни в одной жертве. — Ты думаешь, я не пробовал? Ты думаешь, что те, кто создал… Они не истязали меня? — спрашивает Альберт. Голос низкий, почти шёпот. — Думаешь, они не искал границ? Не проверяли, что может уничтожить меня, а что просто… развлекает? За эти годы… я познал лишь скуку. Смертельную скуку.

Откровение.

      Калеб не дергается. Застывает на месте, словно каменная горгулья, нависая над Альбертом. Смотрит на него. Долго. Внимательно.       На губы, которые манят своей доступностью. На шею, где под кожей движутся чёрные нити. На руки, пристёгнутые к столу — одна свободна, вторая всё ещё в ремне. На запястье, где он отрубил кисть меньше часа назад, и где теперь нет даже шрама. Идеально.       Слово всплывает в голове неожиданно, и Калеб чувствует, как что-то внутри него — то, что он держал в себе много лет, вновь дёргается, царапает когтями и просится наружу. Он никогда не позволял себе думать так. Никогда.       С первой жертвой — торговцем людьми из Атланты, которого он выследил по наводке старого шерифа — он понял, что ему нравится процесс. Не допрос. Не справедливость. Не очищение мира от нечисти. Процесс. То, как тело под его руками меняется. Как кожа бледнеет. Как глаза закатываются. Как хрип переходит в тишину.       Он ненавидел себя за это. Годами. Молился по ночам, просил прощения у бога, которого никогда не видел, за то, что получает удовольствие от того, что должен делать ради высшей цели.       Потом он перестал молиться. Перестал думать об этом. Перестал задавать себе вопросы. Перестал верить в бога. Он просто делал. Работал. Методично, чисто, профессионально. Он выстроил вокруг своего влечения стену такой толщины, что сам почти поверил, что её нет. Что его нет. Что бог всего лишь вымысел, который не сможет его осудить.       А теперь… Теперь божество лежало перед ним. Распятое не на кресте, а на хирургическом лабораторном столе. Оно совсем не милосердный, а первобытный. В любой момент способное изменить правила игры в свою пользу. И как простой охотник, мог делать с этим существом все что угодно? Как оно позволяло? Боги не умирают.       Мысль обжигает. Не стыдом — предвкушением. Горячим, тяжёлым, таким сильным, что у Калеба перехватывает дыхание.       Он представляет, как лезвие скользит по чужой коже, оставляя за собой тонкую бордовую линию. Как кровь выступает на поверхности — густая, тёмная, почти вишнёвая — и медленно скатывается по бледной плоти, собираясь в капли на краю стола. Как Альберт смотрит на это, не отводя взгляда. Как его дыхание становится глубже, когда Калеб проводит пальцем по свежему разрезу, собирая чужую кровь, и подносит к его же губам. «Попробуй себя, — говорит он в своём же воображении. — Почувствуй, какой ты на вкус.»       А Вескер — Вескер подчиняется. Открывает рот, позволяет мужчине вложить пальцы, обводит их языком, и в жёлтых глазах — не покорность. Голод. Такой же, как у него самого. Только старше. Только глубже.       Калеб чувствует, как его член давит на ткань брюк, и не пытается это скрыть. Зачем? Альберт всё равно видит. Он всё равно знает. Он с самого начала знал, кто перед ним. — Ты тяжело дышишь, — замечает Вескер, голос его выдает лёгкую хрипотцу ожидания. — И смотришь на меня так, будто решаешь, с чего начать.       Калеб не отвечает. Он думает о том, как заставить Альберта просить. Не о пощаде — о большем. О том, чтобы Куинн не останавливался. О том, чтобы продолжение следовало за продолжением, пока граница между болью и удовольствием не сотрётся начисто. Пока это не убьёт. Скуку. — Я хочу услышать, как ты скажешь «пожалуйста». Не когда я приставлю нож к твоему горлу. Когда я уберу его. Когда ты поймёшь, что я собираюсь остановиться, и захочешь, чтобы я продолжил.       Калеб представляет это с пугающей ясностью. Вескер, прикованный к столу, весь в чёрной, медленно стекающей крови, смотрит на него снизу вверх, и в янтарных глазах — не вызов, не превосходство. Жажда. Такая же глубокая, как у него самого. Такая же обжигающая. — Ты думаешь о чём-то грязном, — говорит Альберт. Он улыбается, медленно, с прищуром. — Я вижу. У тебя на лице написано.       Калеб проводит пальцами по его щеке. Знакомо спускается к шее. Чувствует, как бьётся пульс — глубже, быстрее, чем раньше. Наконец-то. — А ты хочешь знать, о чём именно? — спрашивает он. — Возможно. — Я думаю о том, чтобы взять тебя, пока ты пристёгнут к этому столу, — отвечат Калеб, голос ровный, спокойный, будто он обсуждает обыденность. — Прямо так. В крови, с открытыми ранами, которые заживают прямо во время того, как я беру тебя. Хочу смотреть, как твое тело пытается восстановиться, а я не даю ему этого сделать.

Последняя грань.

      Калеб работает с ним, как с механизмом, который нужно разобрать до винтика. Медленно. Вдумчиво. Сосредоточенно.       Скальпель остался в стороне ещё час назад — слишком предсказуемо, слишком клинически чисто для того, что происходит сейчас. Вместо этого охотник использует спицы. Тонкие, длинные, отточенные до зеркального блеска — он нашёл их в ящике с хирургическими инструментами, и они идеально подходят для того, что он задумал.       Альберт все еще лежит на столе, пристёгнутый за одну руку, остальные конечности свободны, но это не имеет значения. Калеб уже знает, что Вескер не будет сопротивляться. Не потому, что не может. Потому что ему интересно. Ремень поперёк грудной клетки держит его достаточно неподвижно, чтобы Калеб мог работать, но не настолько, чтобы Альберт чувствовал себя полностью обездвиженным. Это важно. Щепотка свободы, которую мужчига позволяет ему сохранять, только подчёркивает, кто здесь контролирует ситуацию.       Куинн проводит кончиками пальцев вдоль предплечья Вескера, нащупывая пространство между лучевой и локтевой костями. Кожа под его пальцами гладкая, бледная, без единого шрама — всё, что было раньше, уже исчезло. Но он помнит каждое повреждение, каждую секунду, когда эта невозможная регенерация боролась с его руками. — Сосредоточься, — тихо говорит он, почти ласково, и вводит первую спицу.       Металл входит почти без сопротивления — гладко и четко, словно по маслу. Но когда Калеб поворачивает спицу, задевая нервные окончания, заставляя металл скрести по кости, Альберт наконец-то дёргается.       Всего на долю секунды. Плечо напрягается, пальцы сжимаются в кулак и тут же расслабляются. Но он замечает. — Неприятно? — спрашивает он, наблюдая, как кожа вокруг металла краснеет, пытается сомкнуться, натыкается на препятствие и отступает. — Ты становишься предсказуемым, — отвечает Вескер, и его голос звучит ровно, почти скучающе, но дыхание чуть глубже, чем должно быть. — Спицы. Ожоги. Серебро. Всё это уже было. — Было, — соглашается Калеб, плавно вытягивая спицу и наблюдая, как рана затягивается за секунду, не оставляя следа. А после знакомо вставляет её обратно. Следом он берёт другую, длиннее, тоньше. — Поэтому я решил сменить подход.       Он проводит пальцами по внутренней стороне бедра Альберта, чувствуя, как напрягаются мышцы под его ладонью, и вводит спицу в мягкие ткани, выше колена, ближе к паху, параллельно бедренной кости. Глубже. Достаточно глубоко, чтобы металл почти полностью скрылся под кожей, оставив только маленькое отверстие, которое тут же пытается зарасти. — Твоё тело восстанавливается быстрее, чем я успеваю наносить повреждения, — продолжает Калеб, вращая спицу, чувствуя, как сопротивляются мышцы, как плоть пытается вытолкнуть инородный предмет, затянуть канал. — Но у него есть предел. Оно не может делать всё одновременно. Заживлять раны. Регенерировать ткани. Выводить то, что я в тебя вставил.       Он оставляет спицу на месте — маленький, пульсирующий очаг боли, который не затихает, потому что тело не может его устранить. Альберт поворачивает голову, смотрит на свою ногу, на едва заметный бугорок под кожей, и в его глазах впервые за последние часы появляется что-то, похожее на интерес. — И что ты собираешься делать с этим знанием?       Охотник улыбается. — Проверить, насколько сильно я могу разделить твоё внимание.       Он берёт третью спицу и вводит её в предплечье — между мышцами, вдоль локтевой кости, на глубину, которая заставляет Альберта выдохнуть сквозь зубы. Четвёртую — в икру, параллельно большой берцовой, так глубоко, что конец спицы упирается в кость с внутренней стороны. Пятую — в плечо, проходя через дельтовидную мышцу и останавливаясь у суставной сумки.       Каждая спица — отдельный очаг боли, отдельный сигнал, который тело пытается обработать. Кожа вокруг металла краснеет, набухает, пытается затянуться, натыкается на препятствие и отступает. Калеб видит, как по бледной коже разливаются тёмные пятна — внутренние кровоизлияния, которые регенерация пытается устранить, но не успевает, потому что каждый новый введённый стержень требует внимания. — Пять, — считает он, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу. — И это только начало.       Куинн берёт Альберта за запястье свободной руки — и резким, точным движением ломает мизинец.       Хруст — тихий, мокрый, отчётливый в тишине подвала. Вескер выдыхает сквозь зубы коротко, сдержанно, но это не то безразличие, которое было раньше. Его пальцы дёргаются, пытаясь сжаться, но сломанная фаланга не слушается, и Охотник видит, как регенерация начинает работать: кости выравниваются, срастаются, восстанавливают форму.       Он ждёт ровно до того момента, когда последняя косточка встаёт на место, и ломает снова. — Два, — считает он.       Дыхание Альберта сбивается. Всего на секунду. Но Калеб уже знает, что будет делать с остальными.       Он ломает безымянный. Средний. Указательный. Каждый раз ждёт, пока регенерация почти закончит работу, и повторяет. Боль накладывается на боль, сигналы перекрывают друг друга, и к тому моменту, когда мужчина добирается до большого пальца, Вескер уже не контролирует выражение лица.       Его челюсти сжаты. На лбу выступила испарина — первая за всё время. Грудная клетка под фиксирующим ремнём вздымается чаще, чем должна. — Ты замедляешься, — замечает Калеб, и в голосе — удовлетворение, которого он не скрывает.       Альберт смотрит на него. В янтарных глазах — не вызов, не превосходство. Что-то острое, живое, почти безумное. — Ты думаешь, — говорит он, и голос низкий, с хрипотцой, — что если будешь ломать меня достаточно долго, я перестану восстанавливаться? — Я знаю, что ты уже начал отставать, — отвечает Калеб.       В подтверждение своих слов он проводит ногтями по груди Альберта — от ключицы до соска — оставляя глубокие борозды, которые не исчезают мгновенно. Они держатся секунду. Две. Стрелок смотрит на них, чувствуя, как внутри поднимается тёмное, давно подавляемое удовлетворение. — Вот, — говорит он. — Теперь ты не успеваешь заживлять даже царапины. — Это ничего не значит, — цедит Альберт, но его голос теряет ровность, когда Калеб проводит пальцами по свежим ранам, вдавливая в них освящённую соль, которую часто использовал для пыток вампиров.       Альберт выгибается. Не сильно — ремень поперёк груди держит его на месте, но охотник чувствует, как напрягаются мышцы живота, видит, как расширяются зрачки. В первый раз за всё время Вескер реагирует не на боль саму по себе, а на её наложение. На то, что тело не успевает.       Калеб смотрит на него — на раскрасневшуюся кожу вокруг пяти спиц, на сломанные пальцы, которые срастаются слишком медленно, на глубокие царапины на груди, в которые въелась соль, на испарину, выступившую на лбу. Организм Альберта работает на пределе: сигналы поступают со всех сторон — от каждого инородного предмета, от каждого перелома, от каждого пореза. Регенерация мечется, пытается справиться со всем сразу, но ресурсы не бесконечны.       Куинн видит, как дрожат мышцы предплечья, пытаясь вытолкнуть спицы. Как живот поднимается и опускается слишком часто, слишком хаотично. Как зрачки расширены, а на скулах проступил лихорадочный румянец. Тело не справляется. И он решает, что настал момент.       Мужчина отбрасывает оставшиеся спицы в сторону. Щелкает пряжкой ремня расстёгивая штаны, нависает над прикованным телом. Альберт следит за его движениями, и в его взгляде — не удивление, не страх, не отвращение. Только странное понимание. И… Жажда. — Ты собираешься, — начинает Альберт, но не заканчивает, потому что Калеб входит в него резко, без подготовки, одним глубоким толчком.       Вескер не кричит. Но он выдыхает — протяжно, сквозь зубы, и его тело выгибается под охотником, не в силах решить, на чём фокусироваться. Сломанные пальцы, которые только начали срастаться, снова «рассыпаются» от напряжения. Спицы в теле пульсируют, посылая волны боли при каждом движении. Порезы на груди, которые почти затянулись, открываются снова, потому что организм не может одновременно восстанавливать ткани и справляться с тем, что происходит внутри. — Вот, — выдыхает Калеб, чувствуя, как мышцы вокруг него сжимаются и расслабляются в хаотичном ритме, сбиваясь, путаясь, не зная, подчиняться ли регенерации или реакции на вторжение. — Теперь твоё тело само выбирает, что для него важнее. Залатать раны или принять меня.       Он задаёт ритм — резкий, сбивчивый, не дающий ни секунды на адаптацию. Каждое движение глубже предыдущего, каждый толчок жёстче, и он чувствует, как Альберт выгибается под ним — не от боли, нет, Куинн уже знает, что боль он переносит легко. От того, что тело не успевает. От того, что сигналы идут со всех сторон, и регенерация работает на пределе, пытаясь справиться со всем сразу.       Каждая спица в теле Альберта становится точкой напряжения. Калеб чувствует их — пять металлических стержней, вживлённых в плоть, — когда бёдра Вескера сжимаются от каждого толчка, когда мышцы сокращаются, пытаясь справиться с напором, и натыкаются на инородные предметы, которые мешают нормальному движению. Одна из спиц в бедре смещается, входя глубже, и Альберт издаёт звук — не стон, не вдох, что-то среднее, низкое, горловое, — который охотник никогда от него не слышал. — Ты чувствуешь это? — спрашивает Калеб, не замедляясь, входя в него снова и снова, чувствуя, как под ним дрожит чужое тело. — Как твоё тело разрывается между тем, что я делаю с тобой, и тем, что оно пытается сделать само с собой.       Альберт не отвечает. Его глаза закрыты, челюсти сжаты, и на лбу выступила новая испарина, смешиваясь с чёрной жидкостью, которая стекает по вискам. Грудная клетка под фиксирующим ремнём вздымается слишком быстро, слишком поверхностно — организм экономит ресурсы, выбирая, на что их тратить.       Охотник сжимает его горло. Пальцы ложатся на шею, нащупывают пульсирующую сонную артерию, и он давит ровно настолько, чтобы перекрыть кислород, но не сломать. Альберт открывает рот, пытаясь вдохнуть, и в этот момент Калеб входит особенно глубоко, чувствуя, как мышцы вокруг него сжимаются в спазме. Секунда. Две. Три.       Калеб смотрит, как меняется цвет лица — от бледного к серому, как глаза расширяются, как пальцы Вескера — сломанные, срастающиеся, сломанные снова — впиваются в собственные ладони. Он чувствует, как под его ладонью бьётся артерия — быстро, неровно, как загнанный зверь. Тело под ним начинает дрожать — мелко, неконтролируемо. Регенерация отступает, выбирая между кислородом для мозга и восстановлением разорванных капилляров на шее, и проигрывает. Он отпускает.       Альберт делает судорожный вдох — глубокий, рваный, и Калеб чувствует, как его лёгкие расширяются, как грудная клетка поднимается, как мышцы вокруг его члена сжимаются в ответ на прилив кислорода. На секунду Вескер теряет контроль — и это лучше, чем любой крик, лучше, чем любая мольба, которую охотник мог бы услышать. — Здесь, — Калеб входит в него медленно, до упора, замирая на секунду, чтобы Альберт успел ощутить каждую деталь: тяжесть чужого тела, жар между бёдер, боль от спиц, которые пульсируют в такт сердцебиению, от сломанных пальцев, которые не успели срастись, от соли, въевшейся в открытые раны на груди. — Здесь ты не успеваешь.       Вескер смотрит на него снизу вверх. Весь в чёрной, медленно стекающей крови, с расцарапанной грудью, со следами пальцев на горле. На его губах появляется медленная улыбка — первая настоящая за всё время. Не та, насмешливая, которую он надевает, как маску. Другая. — Продолжай, — говорит он, и в его голосе — не приказ. Просьба. Та, которую он никогда не выскажет вслух.       Калеб чувствует момент, когда регенерация начинает отставать окончательно. Он не верит. Альберт всегда восстанавливался быстрее, чем мужчина успевал наносить повреждения. Но сейчас, когда он держит его за запястье свободной руки, вбиваясь в него снова и снова, когда сломанные пальцы не успевают срастись, потому что каждое движение сбивает их, когда пять спиц в теле пульсируют, посылая волны боли при каждой смене ритма, когда порезы на груди не затягиваются до конца, потому что соль продолжает разъедать ткани — Вескер действительно не успевает.       Синяки на шее держатся до десяти секунд. Порезы на груди остаются красными полосами, которые пульсируют в такт сердцебиению, не закрываясь. Кровь — чёрная, густая — сочится из каждого отверстия, из каждого пореза, из каждого места, где спица входит в тело, и не останавливается. И дыхание — Калеб слышит его, сбитое, слишком частое — становится неровным, почти паническим.       Организм Альберта сдаётся. Охотник видит это по тому, как дрожат мышцы, пытаясь справиться с нагрузкой. По тому, как регенерация переключается с одного повреждения на другое, не успевая закончить ни одно. По тому, как глаза теряют фокус на секунду, прежде чем Вескер снова собирает себя в кулак. — Ты чувствуешь это, да? — спрашивает Калеб, замедляясь, давая им обоим секунду передохнуть. Он проводит рукой по груди Альберта, чувствуя, как под пальцами пульсируют раны, которые не успевают закрыться. — Грань.       Альберт не отвечает. Он смотрит на потолок затуманенным взглядом. Долго, не моргая. Прежде чем с трудом открыть рот. — Ты даже не представляешь, — говорит Альберт, и его голос низкий, хриплый, но в нём нет слабости, — как долго я ждал кого-то, кто не боится меня настолько, чтобы попытаться.       Он дёргает рукой — пристёгнутой, и ремень рвется с оглушительным треском. Калеб напрягается, но Вескер не делает попытки освободиться полностью. Он просто приподнимается на локте правой руки — той, что со сломанными, но уже почти сросшимися пальцами — и смотрит охотнику прямо в глаза. — Но если ты остановишься сейчас, — продолжает он, и его голос становится тише, почти интимным, — я сочту это слабостью.       Калеб смотрит на него. На того, кто сейчас лежит под ним в крови, но требует продолжения. И улыбается. — Я не собирался останавливаться, — говорит он, опускаясь ближе, снова сжимая пальцы на горле Альберта, чувствуя, как под его рукой пульсирует сонная артерия, как медленно проступают синяки, которые теперь не исчезают мгновенно. — Я только начал.       Он входит в него снова, медленно, глубоко, чувствуя, как тело под ним напрягается, как мышцы сжимаются в попытке справиться с двумя потоками боли и удовольствия одновременно.       Альберт выдыхает — не стон, не крик, что-то среднее, что Куинн еще не слышал — и его голова запрокидывается, открывая шею, открывая синяки.       Калеб наклоняется ниже, проводит языком по ключице, собирая чёрную кровь, чувствуя металлический привкус и ту самую странную сладость. — Я хочу, чтобы ты запомнил это. Не боль. Не меня. То, что ты чувствуешь прямо сейчас. Потому что это единственное, что я не смогу у тебя отнять.       Альберт смеётся. Тихо, хрипло, и в этом смехе нет боли. — Ты переоцениваешь себя, охотник, — говорит он, и его рука ложится на затылок Калеба, притягивая ближе. — Я запоминаю всё.       И когда мужчина снова сжимает его горло, когда регенерация окончательно сдаётся, выбирая между восстановлением дыхательных путей и удержанием сознания, Альберт смотрит на него с улыбкой, которая обещает, что это не закончится никогда.       Пальцы крепче ложатся на шею, знакомо нащупывают пульсирующую артерию, и охотник давит. Не играя, не дразня — по-настоящему. Ровно настолько, чтобы регенерация, которая и так работает на пределе, окончательно сдалась.       Альберт встречает это с улыбкой. Его глаза — янтарные, мутные от боли и напряжения — смотрят на мужчину с чем-то, похожим на благодарность. Пальцы на затылке слабеют, но не отпускают, держатся, будто он боится, что Калеб отстранится, не закончив. Секунда. Две. Три.       Куин чувствует, как под его ладонью бьётся артерия — быстро, неровно. Тело под ним начинает дрожать — мелко, неконтролируемо. Регенерация, которая ещё минуту назад пыталась восстановить всё — резко сдаётся. Она мечется между кислородом для мозга и всем остальным, и проигрывает по всем фронтам. Четыре. Пять. Шесть.       Лицо Альберта меняется. Бледность становится пепельно-серой. Губы синеют — по-настоящему. Глаза, которые смотрели с вызовом, с интересом, с той опасной улыбкой, начинают терять фокус. Семь. Восемь. Девять.       Вескер не сопротивляется. Его пальцы соскальзывают с затылка Калеба, падают на стол, безвольно ударяясь о металл. Сломанные, ещё не до конца сросшиеся, они лежат неподвижно. Спицы в теле перестают пульсировать — ткани вокруг них слишком ослабли. Грудная клетка, которая ещё секунду назад поднималась в попытках вдохнуть, замирает. Десять.       Охотник смотрит в его глаза. Они всё ещё открыты, но взгляд становится пустым. Зрачки расширяются, захватывая радужку, и янтарный цвет исчезает в чёрной бездне. Альберт смотрит на него — или сквозь него — и на его губах застывает та самая улыбка. Одиннадцать. Вот и всё, — думает Калеб.       Что-то внутри него сжимается. Не паника. Не страх. Злость. На себя. За то, что не рассчитал. За то, что позволил увлечься. За то, что единственное существо, которое оказалось ему под стать, сейчас умирает под ним. Двенадцать.       Взгляд Вескера застывает. Зрачки расширяются до предела, захватывая всю радужку. Пульс под пальцами мужчины становится редким, нитевидным, едва ощутимым. А потом исчезает совсем. Тринадцать. — Чёрт, — рычит Калеб разжимая пальцы.       Рука падает сама собой. На шее остаются глубокие багровые следы — пять отпечатков, которые не исчезают. Кровь не приливает к лицу. Грудная клетка не поднимается. Альберт лежит неподвижно, и впервые за всё время он выглядит… смертным.       Калеб сжимает челюсть. Смотрит на серое лицо, на синие губы, на спицы, которые больше не пытаются выйти, на сломанные пальцы, которые не срастаются. В голове проносится мысль, которой он оправаргает ту, что была ранее. И все же, боги умирают.       И один из них сейчас лежит под ним: холодный, серый, бездыханный. Убитый его собственный руками. Пятнадцать.       Калеб прикладывает два пальца к шее Альберта — ниже того места, где только что держал горло. Ждёт. Секунда. Другая. Ничего. — Давай, — цедит он сквозь зубы. — Не смей. Ты не можешь сдохнуть.       Он ждёт. Считает про себя. Пять секунд. Десять. Ничего не происходит. Охотник убирает руку. Смотрит на лицо Вескера, на застывшую улыбку, которая теперь выглядит насмешкой. Сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Ты нужен мне живым, — говорит он, и голос звучит глухо, с рычащими нотками. — Слышишь? Молчание.       Калеб наклоняется, прижимается ухом к груди Альберта. Тишина. Только холод, который разливается по телу, и запах крови. Он уже готов отстраниться, выругаться, перевернуть стол и признать, что ошибся, что даже такие, как Вескер, могут умереть, если их достаточно сильно «загнать», когда чувствует — под ухом, едва слышно, — толчок. Калеб замирает.       Второй. Слабее первого, но есть. Третий — чуть сильнее, увереннее. Сердце Альберта бьётся — медленно, неуверенно, но бьётся.       Куинн поднимает голову, смотрит на лицо Вескера. Цвет возвращается — медленно, пятнами, но возвращается. Губы из синих становятся бледно-розовыми. Грудная клетка поднимается — сначала едва заметно, потом глубже.       Калеб смотрит, как на сломанных пальцах начинают выравниваться кости. Как вокруг спиц кожа снова краснеет, пытается затянуться. Как на груди закрываются царапины.       Альберт делает вдох — глубокий, судорожный, — и открывает глаза. Янтарные, мутные, с трудом фокусирующиеся. Он смотрит на потолок, потом медленно переводит взгляд на охотника, который застыл над ним, всё ещё внутри него, всё ещё сжимая его плечи. — Ты… — голос Вескера — хриплый, слабый, едва слышный. Он замолкает, сглатывает, пробует снова. — Ты остановился. — А ты едва не умер, — рычит охотник, и в голосе — злость. На себя, на Альберта, на секунду, когда он поверил, что потерял его. И вообще, какого черта он вдруг так… испугался?       Альберт смотрит на него. Медленно, с трудом фокусируя взгляд. Потом уголок его губ поднимается в слабой улыбке. — Ты испугался, — говорит он. Не вопрос. Утверждение. — Я разозлился, — поправляет Калеб, — Боги не умирают. А ты чуть не доказал мне обратное.       Альберт усмехается — тихо, хрипло, и в этой усмешке нет прежней холодности. — Боги, — повторяет он, и в голосе появляется что-то, похожее на удовольствие. — Значит, теперь я для тебя бог? А не челядь боящаяся крестов? — Не зазнавайся, — Охотник смотрит на него, на возвращающийся цвет кожи, на восстанавливающиеся пальцы, на шею, где его отпечатки всё ещё видны, но медленно бледнеют. — Я еще не решил до конца… что ты такое.       Альберт поднимает руку и вновь кладёт её на затылок мужчины, притягивая ближе. — Поэтому ты меня отпустил, — говорит он, и его дыхание касается губ охотника. — Не потому, что пожалел. Потому что не хочешь терять. — Именно, — Калеб не сопротивляется, наклоняется ниже. — А еще не встречал таких как ты. Ты… ты единственный, кто может выдержать всё, что я тебе даю. Почти всё.       Альберт смотрит на него. В янтарных глазах — не вызов, не превосходство. Что-то острое, живое, опасное. — Значит, в следующий раз ты будешь аккуратнее, — говорит он, и в голосе — не вопрос. Требование. — В следующий раз, — Калеб усмехается, — Ты не будешь хотеть умирать.       Он чувствует, как под ним тело Альберта восстанавливается. Мышцы сокращаются, становятся сильнее. Пальцы на затылке сжимаются увереннее. Дыхание выравнивается, становится глубже. — А сейчас, — говорит Куинн, и его голос становится ниже, — я хочу закончить то, что начал. Без риска тебя убить.       Вескер улыбается. Та же медленная, опасная улыбка, но теперь в ней действительно нет желания умереть. Только желание. И давящее, почти болезненное осознание — он нашел кого-то похожего. — Давай, — говорит он. — Я уже восстановился.       Калеб начинает двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как мышцы вокруг него сжимаются — уже осознанно, не хаотично, как раньше. Как тело принимает его, несмотря на спицы, которые ещё не вышли, на синяки, которые ещё не исчезли.       Альберт выдыхает — протяжно, сквозь зубы, и его голова запрокидывается, открывая шею, открывая следы от пальцев мужчины. — Вот так, — шепчет Калеб ускоряя темп. — Чувствуешь? — Чувствую, — голос Альберта низкий, хриплый, и он двигается навстречу, медленно, но каждое движение осознанно. — Чувствую, что ты сдерживаешься. — Не хочу повторять ошибку, — Куинн сжимает его бёдра, входит глубже. — Убью тебя когда-нибудь потом. А пока ты мне еще нужен. Альберт смеётся — тихо и в этом смехе нет боли. — Обещаешь? — Слово охотника, — Калеб наклоняется, впивается зубами в плечо Вескера — не сильно, ровно настолько, чтобы оставить след, который исчезнет через минуту. — А сейчас кончай.       Он ускоряется, чувствуя, как тело Альберта под ним напрягается, как мышцы сжимаются в такт движениям, как дыхание сбивается. — Я сейчас… — выдыхает Альберт, и первый раз жмется к чужому телу. — Знаю, — перебивает мужчина чувствуя, как внутри него закручивается тугой узел. — Давай.       Вескер кончает первым. Его тело выгибается, пальцы впиваются в спину охотника, и он выдыхает — протяжно, срываясь на полустон. Калеб чувствует, как мышцы вокруг него сжимаются, и это подталкивает его через край. Он кончает глубоко внутри, утыкаясь лицом в шею Альберта, чувствуя запах крови, пота, металла и уже полюбившейся сладости.       Они замирают так. Калеб чувствует, как под ним медленно расслабляются мышцы, как дыхание выравнивается, как сердце бьётся ровно, сильно.       Альберт проводит пальцами по его спине — лениво, почти ласково. — В следующий раз, — говорит он, и в голосе — та самая опасная улыбка, — не останавливайся.       Калеб поднимает голову, смотрит на него. На синяки, которые исчезают на глазах. На спицы, которые выпадают, оставляя маленькие розовые точки. На лицо, которое снова становится живым, опасным, почти неуязвимым. — В следующий раз, — говорит он, — я буду знать, когда остановиться. Альберт смотрит на него долго. Потом улыбается. — Верю, — говорит он. Стрелок усмехается. — Зря.

Пути неисповедимы.

      Ночь встретила их холодом и ветром. Калеб сидел на крыльце заброшенного дома, прислонившись спиной к ржавым перилам. В зубах — сигарета, тлеющий кончик освещает его лицо оранжевым. В кармане куртки — остатки инструментов, которые он использовал в подвале. Скальпель, пара спиц, моток проволоки. Всё, что у него есть.       Альберт стоит в трёх шагах от крыльца. Запрокинув голову, смотрит на небо. Он не был здесь десятилетия. Охотник достаёт из пачки сигарету, кидает в сторону Вескера. Тот ловит не глядя. — Не курю. — А я не трахаю своих жертв, — Калеб выпускает дым в ночное небо. — Сегодня можно.       Вескер садится на ступеньку рядом. Прикуривает. Затягивается глубоко, как человек, который делает что-то впервые за очень долгое время. — Я забыл, как это, — говорит он. — Быть снаружи.       Калеб молчит. Смотрит на лес, на луну, на дорогу, которая уходит в никуда. Потом переводит взгляд на свои руки. На мозоли от верёвок, на ссадины, которые уже зажили. — Это была западня, — говорит он. — Я думал, что вампиры оставили мне ловушку, но каким-то странным образом я оказался в этом богом забытом месте…       Альберт удивлено поворачивается к нему. — Будто какой-то портал, — Охотник усмехается, но в усмешке нет веселья. — Я был в тысяча восемьсот семьдесят третьем. А вышел… не знаю куда. Судя по тому, что я видел, пока бродил вокруг этого дома — прошло больше сотни лет. Может, двести.       Альберт смотрит на него. В янтарных глазах — не насмешка, не превосходство, просто усталость. — Ты потерял своё время. — Потерял, — Калеб докуривает, затушивает окурок о перила, убирает в карман. — Всё, что у меня было — ружьё, лошадь, люди, которым я доверял… их больше нет. Осталось только то, что в карманах.       Он достаёт скальпель, крутит в пальцах. Лезвие блестит в лунном свете. — И ты, — добавляет он. — Тоже застрявший не в своём времени.       Альберт смотрит на инструмент, потом на охотника. — Ты мог уйти, — говорит он. — Когда понял, что я не вампир. Когда понял, что я не угроза. Ты мог просто уйти. — Мог, — Мужчина убирает скальпель обратно. — Но ты — единственное, что осталось. Единственный… Он замолкает. — Кто выдержал тебя? — заканчивает Вескер. — Кто выдержал меня, — кивает Калеб.       Альберт затягивается, выпускает дым в ночь. — Меня создали в тысяча девятьсот девяносто восьмом, — говорит он. — Или пытались. Я не знаю, какой сейчас год. Не знаю, что стало с теми, кто меня запер. Не знаю, есть ли что-то за пределами этого леса. — Девяносто восьмом, — Калеб пробует слово на вкус. — Это… далеко. — Сто двадцать пять лет от твоего времени, — Альберт смотрит на него. — И неизвестно сколько от моего. — Ты провёл здесь всё это время? — В подвале, — Альберт усмехается. — Без света, без звука, без… ничего. Только я и моё тело, которое восстанавливается быстрее, чем я успеваю себя ненавидеть.       Калеб молчит. Смотрит на лес, на луну, на человека рядом. На того, кто просидел в темноте слишком долго, и не сошёл с ума. Или сошёл, но нашёл способ вернуться. — А теперь ты вышел. — Ты меня вытащил, — поправляет Альберт. — Принял за вампира, пытал больше суток. Но все же вытащил.       Калеб усмехается. — Неплохая история для знакомства. — Лучшая за последние десятилетия, — серьёзно отвечает Альберт.       Они сидят молча. Ветер стихает, луна скрывается за облаками, и мир вокруг становится совсем чёрным, только огоньки сигарет горят в темноте. — Тебе нужна помощь? — спрашивает Альберт. Охотник коротко смотрит на него. — Ты сказал, что потерял всё, — Альберт переводит взгляд на лес, на дорогу, на рассвет, который начинает разгораться за деревьями. — Я тоже. Но я потерял это много лет назад. А ты — только что.       Калеб смотрит на него долго. Потом переводит взгляд на горизонт. — Мне нужно разобраться, куда я попал, — говорит он. — Что здесь происходит? Кто здесь живёт? Кто охотится? На кого? — Звучит как очень плохой план. — Это не план, — Калеб встаёт, потягивается. — Это список того, что нужно выяснить.       Альберт поднимается следом, остается рядом. — Я помогу, — говорит он. — Ты все еще должен мне одно убийство. Охотник коротко усмехается.