Снага-говноед

На ближайшем привале, когда скалы Тангородрима скрылись за пеленой серого тумана, Фингон осторожно достал из заветного мешочка завернутую в серебристые листья пластинку лембаса. Воздух вокруг мгновенно наполнился тонким ароматом, который для эльфов был привычным запахом дома, а для Снаги стал единственным смыслом жизни. Орк замер, перестав даже дышать, и его ноздри затрепетали, жадно ловя каждую частицу этого невозможного, небесного благоухания. Фингон с сомнением посмотрел на Маэдроса, но тот лишь едва заметно кивнул, и тогда принц отломил небольшой кусочек хлеба и протянул его Снаге. Когтистая, грязная лапа орка дрогнула, когда он принимал дар, словно он боялся, что это видение сейчас рассыплется в прах. Снага не стал жадно заглатывать кусок, как он делал это в Ангбанде с обглоданными костями, а медленно, с каким-то благоговейным ужасом поднес его к губам. Как только первая крошка коснулась его языка, Снага застыл, а его глаза расширились так, будто он увидел само изначальное Пламя. Это не было похоже на то, что он подъедал в нужниках, это было в тысячи раз ярче, чище и правильнее всего, что он знал. По его изуродованному, покрытому шрамами лицу внезапно поползли темные, влажные дорожки. Ни Маэдрос, ни Фингон никогда не видели, чтобы орки плакали. Они привыкли к их злобному вою, яростному рыку или предсмертному хрипу, но эти тихие, частые слезы, капающие прямо в дорожную пыль, лишили их дара речи. Снага плакал навзрыд, беззвучно сотрясаясь всем своим тощим телом, не в силах вынести чистоты вкуса, который годами снился ему в смрадных застенках. Он сидел на камне, маленький, нелепый и бесконечно одинокий в своем внезапном счастье, прижимая оставшийся кусочек к груди. В этот момент в нем не осталось ничего от солдата Моргота. Был только изголодавшийся по свету калека, который наконец-то нашел свою обетованную землю. Маэдрос отвел взгляд, чувствуя странный комок в горле, а Фингон просто молча убрал руку с рукояти меча, понимая, что этот орк уже никогда не вернется обратно в тень.