P!NK NEVERLAND

      — Ну так умри, Глеб, в чем проблема? Как ты там сказал: «Лучше сдохнуть, чем видеть вас», да? Ну так умри.       Под ноги летит канцелярский нож — пока закрытый, но Глеб все равно дергается назад; далеко не выходит, даже подняться не выходит; Саша грубо дергает за волосы, сильно давит вниз, вынуждая упереться в мокрый снег коленями. Вынуждая смотреть на чертов нож.       Глеб понятия не имеет, что от него хотят на этот раз; правда не имеет. Не убьют же? Его снова пинают коленкой куда-то в район почек, он склоняется ниже, чуть ли не носом в землю. Голос дрожит, когда спрашивает:       — Что вам, блять, нужно?       Юра тихо смеется, подходит ближе, опускается на корточки, но Глеб не поднимает взгляд; продолжает гипнотизировать нож, будто тот — центр вселенной.       — А ты не знаешь? Боже, как с тобой сложно. Как ты вообще вырос таким тупым, Глеб? Как дожил до пятнадцати?       Глеб не отвечает, сглатывает. Он и правда не знает, как все еще остается живым, когда с каждым разом становится все хуже, когда они на пару придумывают что-то новое. Он не знает, как далеко эти двое могут зайти. Каждый раз кажется, что дальше уже нельзя.       Нож все еще перед глазами, он не растворяется, не исчезает, приковывает к себе внимание.       — Посмотри на меня.       Даже если Глеб не хочет, Саша дергает за кудри вниз, вынуждая поднять лицо на Перфилова. Тот улыбается своей самой поганой улыбкой; поднимается, смотрит на Глеба так, будто тот действительно умрет сегодня. Носком кроссовка подпинывает ебаный нож ближе; тот двигается, и вместе с движением зарывается в мокрый снег.       Глебу уже холодно стоять в этой мороси. Уже знает, что джинсам пизда, но не знает, как объяснять это матери. Смотрит на эту улыбочку на чужом лице, пытается прикинуть, насколько дерьмовое дерьмо его ожидает на этот раз.       Сил терпеть уже нет.       — Странно, что ты не знаешь, что делать с лезвиями. Надо же, какой хороший мальчик.       Глеб закрывает глаза. Конечно, он знает, что делают с лезвиями всякие грустные подростки, но что именно его заставят делать — не ебал. Как будто, чтобы они с этим ножом не придумали, все будет за гранью.       — Берешь его, Глеб, и херачишь себе руки. Три надреза, мой самоубийца, на своей шкуре проверишь, насколько приятно видеть нас. И как неприятно умирать.       Глаза расширяются как-то сами собой. Все-таки они реально конченные.       — Вы совсем ебнулись? Я не стану. Хватит, отпустите, блять! Глеб дергается, пытаясь вырваться, как рыба в сетях, из последних сил. Получается даже привстать на адреналине, но Саша бьет по затылку, Саша опять вцепляется в волосы, держит за них, давит голову ниже, и сил в нем явно больше, чем в тощем Викторове: сзади ебошат так, что Глеб снова утыкается лицом в снег, чуть ли не плача от боли. От ножа — пара миллиметров, и он смотрит на него, скосив глаза, чувствуя, как холодит щеку снег. Как держат, вдавливая его голову. Юра подходит ближе, опасно близко, и Викторов просто молится, чтобы его не ударили в лицо. Помнит, как сломали нос в том году и ебаную ринопластику, когда он проходил почти две недели с чертовым гипсом на носу, каким-то чудом тогда эти обсосы его не раскололи..       Но Юра не бьет в этот раз. Зовет почти ласково:       — Ну же, давай. Я не хочу долго ждать. Или тебе помочь?       Глеб представляет, как Перфилов берет его за руку, и режет до самой артерии, чтобы Викторов действительно умер. Почему нет? Закопают тело в снег, смоют кровь или засыпят грязью. Никто не станет разбираться. До Глеба и при жизни никому не было дела, что говорить о посмертии.       Он закрывает глаза, жмурится сильнее, пытаясь сдержать слезы, которые предательски подходят к глазам. Видится только могила с номером на государственном кладбище – в лучшем случае. Иногда тела не находят годами. Ему позволяют пару секунд передышки, затем тянут вверх так, что он снова становится на колени.       Просто пара надрезов.       Возможно, даже следов не останется, да и кто будет рассматривать ему руки?       — Ладно. Ладно. Я сделаю это.       Говорит скорее для себя; любующемся на него Юре нет дела до его согласия или несогласия: просто сегодня Перфилов решил, что хочет, чтобы Глеб вскрылся.       Викторов поднимает нож, смотрит на него, секунду, две, чувствует, как нетерпеливо дергают его, как болит мокрая из-за снега щека и поясница.       Выпускает лезвие; от снега тоже ледяное. Неловко пытается закатать рукав куртки, но Юра подходит сзади и любезно сдирает ее с плеча.       Глеб ничего не говорит: просто смотрит на запястье, закатывает рукав рубашки — белой — как можно выше: лишь бы не заляпать, лишь бы не заляпать, он заебался удалять кровь с вещей, объяснять матери, откуда она, и почему он вечно забивает стиралку стирая по одной шмотке с полотенцем.       Нож в руке дрожит, левая рука тоже, Глеб думает, почему он вообще это делает? За что? Он не сделал ничего ни этим людям, ни другим, ничего страшного, ничего, чтобы заслужить все это.       Три надреза, три надреза, просто три надреза… это совсем немного, это не сложно, просто нужно собраться. Если это сделает Юра, Глеб точно умрет. А так…       Все мысли уходят из головы, когда Юра приседает снова, так близко, что почти ощущается дыхание, раньше Глеб за эту близость отдал бы все деньги мира. Сейчас его перетряхивает.       Неожиданно вспоминается это заезженное «вдоль, а не поперек»       Если он сделает это сегодня, его опустят, чтобы выхватить завтра; пока он в этом городе, ничего не изменится. В новом городе найдутся новые ублюдки, которые придумают что-нибудь хуже. Или однажды Юра с подсосами просто не рассчитают силу и забьют его до смерти.       Мысли крутятся-крутятся-крутятся, Глеб ощущает, как по щекам все же капают слезы. Но это уже неважно.       Его жизнь ничего не стоит. Его смерть ничего не стоит.       Нож перестает дрожать. Хлипкое лезвие уходит внутрь пластмаски до середины, Глеб равнодушно смотрит на нее. А затем режет.       Вдоль, а не поперек.       Первый не получается глубоким, потому что это больно — резать себя, но Глеб за эти несколько лет испытал столько боли, что она перестала его пугать. Она не важна. И Глеб режет снова, снова, снова, разрывая кожу в мясо, потому что плевать, что остануться следы, плевать, если он умрет — его жизнь никогда не была важна, она многим смахивает на ад, так почему он должен за нее цепляться? Он же просил защиты, пытался защититься, годами не менялось ничего, тогда зачем ему это?       Глеба грубо дергают назад с силой, он заваливается на спину, но сзади его подхватывают руки. Кто-то отбирает нож; Глеб не видит кто. Перед глазами только темная вишневая струя, которая течет-течет-течет. Глеб знает, что попал по вене, и знает, что в нем от силы крови литра три. Или четыре. Разве долго ждать, пока ее не останется вовсе?       Глеб мало, что разбирает, он спокоен, как никогда, ему и правда все равно.       Голоса на фоне решают его судьбу, но и она не важна. Никому не было до него дела раньше; не будет и сейчас. Безымянная могила с номером на гос кладбище, с номером вместо таблички с фоткой — вот его судьба. Собаке собачья смерть, или как там говорили?       Не важно. Теперь — не важно.       «Блять, перевяжите ему руку чем-нибудь, если сдохнет — на нас повесят»       « Вызовите скорую, скажем, нашли самоубийцу, помогли».       «А синяки на лице? Пинали, чтоб в чувства привести?»       «Бля, нас точно посадят»       «В скорую звоните блять!»       «Не мы давали ему в руки нож»       Глеб закрывает глаза. Чувствует, что руку ему все же перетягивают. Надеется, что это последнее, что он ощутит перед смертью.       Но глаза, как назло, открывает в больнице.       Переодевается Глеб в кабинке туалета; тесно, неудобно, но что делать? В прошлой школе его бесконечная справка освобождения от физры, освобождала его и от переодеваний в спортивное, местный же физрук на любые мольбы говорил: «Ты же носишь учебники, тетради на другие предметы? Ну вот на моем форма, как тетрадь. Так что носи ее, Викторов. Если тебе нужен табель».       Глеб ненавидит уже его. Тем не менее, выбора особо нет: выходит из кабинки, на ходу засовывая обычную форму в рюкзак; благодаря Серафиму, который носил почти все, тот всегда остается полупустым. Сильнее натягивает рукава безмерной толстовки, так, что даже ладони скрываются больше, чем на половину. Идет медленно, в коридоре не встречает знакомых лиц; чисто формально заходит в раздевалку, повесить рюкзак.       Тут знакомые лица присутствуют, и Глеб слышит лишь обрывки разговора, прежде, чем Андрей замечает его:       «Да он просто ебаная шлюха и все».       «Бля я бы даже из вежливости не ста…»       Серафим оборачивается, когда улавливает взгляд Андрея. Тот приветливо машет рукой, и Глеб заходит. Обходит их полукругом, мельком замечая, что Серафим до сих пор откисает без футболки. Отворачивается, пока вешает рюкзак, невольно краснеет, но в голове уже по кругу катается ебаное «Шлюха, шлюха, шлюха», и на мгновение кажется, что они все знают. Что все начнется снова. Что…       Глеб сильнее сжимает ручку рюкзака, прежде, чем повесить; не замечает, как ближе подходит Андрей, как смотрит на Викторова внимательно.       — Все нормально?       Глеб торопливо кивает, только сейчас замечая, что чертов рукав задрался. Тут же прячет руки за спину, натягивая на лицо дружелюбную улыбку, подтягивает рукав незаметно.       — Ну, да? Что-то случилось?       Глеб боится Андрея. Тот, кажется, в отличии от Серафима, знает про Викторова все: и тайны, и недомолвки, все, о чем Глеб не хотел бы рассказывать. Знает, даже не спрашивая, просто смотрит, внимательно наблюдая: за нервной дрожью, за тем, как Глеб вздрагивает на резкие слова, как сжимается на каждый громкий звук. Как пытается угодить, потому что это как будто способ защиты.       Андрей смотрит внимательно, но свободно пожимает плечами. Не спрашивает, где Глеб переоделся, почему; это кажется Викторову спасением. Вместо этого Федорович цепляется за локоть и идет к выходу.       — Большая перемена перед третьим уроком, ты разве поесть не хочешь? В столовке сегодня дерьмо, поэтому лучше купить че-нить. Хочешь?       Глеб отрицательно мотает головой, оборачивается на Серафима, который залип в телефоне. Даже не успевает полностью задать вопрос, как Андрей сам на него отвечает:       — Серафим там пусть хоть вечность сидит. А я хочу есть. Ты, кстати, так много на такси тратишься, так что если хочешь, могу и тебе что-то взять, нельзя лишать себя еды, нет-нет-нет.       Глеб все равно отказывается. Он как-то прожил с этими двумя с понедельника до четверга; каждый раз уворачивался от попыток Серафима проводить, заказанным такси. Он бы с удовольствием перестал так тратиться, но другой причины постоянно сливаться Глеб придумать не мог.       Может, в старой школе ему действительно отбили бошку, и он отупел.       Серафима он тоже боится, но все равно меньше, чем Федоровича.       Андрей дотаскивает его до буфета; идти недалеко, зато очередь — дай бог. Глеб останавливается, даже не попытавшись ее выстоять, втиснуться в эту бурлящую толпу. Андрей же вклинивается туда, расталкивая людей локтями, ругаясь бесконечно, выкрикивая, что ему нужно, громче всех, трясет наличкой.       Глеб не может смотреть на это спокойно. Поэтому оглядывает самые высокие полки; ниже просто не видно.       Видит одинокую колу зеро. Прищуривается, думает, что пожалуй, хочет купить, даже пытается сказать Андрею, но вдруг эту бутылку просто продают другой девчонке. Глеб не знает ее, возможно, даже никогда не видел. Он — в самом конце очереди, было глупо рассчитывать на что-то, но в душе все равно обидно.       Он как-будто всегда на отшибе жизни, пока другие где-то впереди очереди.       Глеб откидывает эти мысли.       Внезапно кто-то кладет ладонь ему на плечо; Глеб почти подпрыгивает, резко оборачивается — перед глазами лицо Серафима. Викторов слегка выдыхает, но все равно до конца напряжение не исчезает; Серафим для него чужой, и даже если он не сделал ничего пока, никто не помешает навредить чуть позже.       Может, он специально втирается в доверие. Но даже близким нельзя доверять.       Глеб хмурится, но Серафим не замечает едва заметного изменения в чужом настроении. Спрашивает:       — Ты хочешь колу?       Глеб смотрит на него, как на идиота. Но Серафим прав: он реально хочет колу. Викторов не помнит, когда ел в последний раз — чтобы не чувствовать себя голодным, держаться на ногах, он просто хлещет колу зеро, и, сейчас, наверное, он на девяносто процентов состоит из консервантов и сахарозаменителей.       Тем не менее он говорит:       — Нет. Тебе показалось.       Серафим улыбается, качая головой.       — Ну ладно.       А затем просто уходит.       И не приходит больше. Во всяком случае, на построении его нет: Глеб специально выглядывал, но взглядом не нашел. Физрук любезно отправляет его в раздевалку; Викторов идет, на ходу доставая телефон. Сам не знает, почему хочет, чтобы Серафим тоже решил отсидеться там же; опасно находиться с ним один на один. Не только с ним: Глеб вообще избегает оставаться где-то, где он не сможет сбежать, крикнуть, защититься один на один.       Хотя, один на толпу в сто раз стремнее.       В раздевалке пусто. Внезапно, это расстраивает, хотя, конечно, это глупо. Нельзя привязываться к людям, нельзя вестись на тепло, нельзя — Глеб выучил, что случается в случае ошибки. А Серафим, к тому же, еще ничего и не сделал — не отпиздил, поэтому хороший? Когда Глеб так понизил стандарты?       Садится на скамейку, втыкает в одно ухо наушник, оставаясь на стреме; листает рилсы. Он мог бы заниматься, чем угодно, но от непроходящей тревоги получется только слоп.       Это невыносимо. Но внезапно дверь в раздевалку открывается; на пороге Серафим. Не спрашивая разрешения, он падает на скамейку совсем рядом, так, что бедра соприкасаются, и Глеб замирает, боясь отодвинуться, но и рядом так сидеть невыносимо. Может, то, что Глеб отшатнется, сильно Сидорина заденет, может, после этого он и начнет травить. Викторов не может предсказать. Поэтому просто старается вести себя «нормально», аккуратно, чтобы никого здесь не злить.       Серафим вытаскивает из рюкзака маленькую. бутылку колы зеро.       Викторов не знает, плакать ему или смеяться, пока Сидорин сует бутылку ему в руки, и ждет… чего-то.       — Спасибо?.. — неуверенно выдает Глеб. Внезапный подарок скорее напрягает, чем радует, на душе тепло и очень тревожно.       Он отворачивается от греха подальше, делает вид, что очень увлечен бутылкой, которую крутит в руках. Упаковка заводская, крышка тоже не вскрывалась — вряд ли Серафим подсыпал или подлил туда какую-нибудь дрянь.       Глеб открывает крышку, делает глоток, ощущает, как газировка разъедает полость рта и пузырится в глотке. Жмурится, закручивая все назад. Поджимает губы; Серафим все еще ждет чего-то, но теперь Глеб точно не может угадать.       — Просто хотел, чтобы ты улыбнулся. Ходишь убитый весь день, — вдруг выдает Сидорин.       Глеб поворачивается, смотрит удивленно, хочется спросить, какое дело к этому имеет Серафим и попросить отстать. Но он знает, как грубо это будет звучать, потому что все попытки защититься звучат грубо, Глеб ничего не может с этим поделать.       Может, Андрей бы понял, но не Серафим. Точно не он.       Глеб грустно усмехается.       — Спасибо, правда. Но не стоило.       — Стоило.       Глеб поворачивается снова и внезапно залипает на улыбку Серафима.       — Где… Где ты ее взял?       — Так тут Пятерка в двух шагах. Ты не знал? — Сидорин вскакивает, протягивает руку. Глеб неожиданно для себя хватается, поднимается со скамейки. — Пошли, покажу окрестности.       — Урок идет, — осаждает его Глеб.       — Еще тридцать минут, успеем. Не так уж тут и много тут полезного. Пошли.       И Глеб действительно идет. Он проклянет себя, всех, если потом ему придется жалеть об этом.