P!NK NEVERLAND

      Глеб лежит на коленях у Юры. Сидят где-то на крыше — ее тоже нашел Перфилов. Викторов адрес не запомнил даже, зато запомнил, как они пробирались сквозь железную решетку из арматур, где оставалась маленькая лазейка. Юра всего на два года старше, но Глеб ощущает разницу, похожую на марианскую впадину. Викторов восхищается им. Даже больше, чем просто восхищается — он влюблен в то, как Юра таскает его за собой, как смотрит, как позволяет вешаться на шею и запускает пальцы в волосы прямо сейчас. Глеб млеет, ничего не может с собой поделать — это выше его сил. Он прикрывает глаза, глубоко вдыхая, как будто перед смертью, как будто то, что сорвется сейчас с его языка изменит жизнь на «до» и «после», будто...       Глеб зовет:       — Юра, Юр.       Юра молчит пару секунд, смотрит вниз, скользит взглядом Глебу: по его лицу, шее, губам, подбородку — осматривает его всего, и Викторову чудится странный голодный взгляд. Потом Перфилов спрашивает, наконец, как будто серьезно не понимает, что за эти секунды Глеб успел умереть и воскреснуть раза два.       — Чего тебе?       Его пальцы все еще в волосах, Юра смотрит прямо в глаза, и у Викторова ком в горле от этого взгляда. Слова сами собой застревают в глотке, у него просто не получается их сказать. Еще раз прокручивает у себя в голове каждый жест, касание, слово. То, как возиться с ним Юра, это же не может быть чем-то надуманным, Глеб не придумал все это? Викторов на мгновение задумывается, что, возможно, стоит промолчать, придумать что-то другое.       Мгновение на решение, и он говорит, зажмурившись до цветных точек перед глазами:       — Ты, ну... Блять.       Решился, но не до конца: может быть это хорошо, то, что вовремя заткнулся? Может стоит и дальше молчать, упиваясь тому, что он уже имеет? Так он точно ничего не потеряет. Но Глеб не привык довольствоваться малым.       — Что — я?       — Ну... нравишься мне, типо? Не как друг.       Юра молчит пару секунд — Глеб задерживает дыхание, слыша, как дико бьется сердце: в груди, в висках, в ушах. Он успевает пожалеть раз десять, что вообще открыл рот. Но Юра вдруг продолжает перебирать его волосы, улыбнувшись. Но кажется, улыбка слишком странная, как будто неправильная. Словно бы Юра никогда не улыбался так... Раньше.       — Хорошо, — спокойно говори он.       Глеб поднимается с его колен.       — Хорошо?       Пытается уловить что-то на чужом лице — но там ничего кроме улыбки. Потом Юра сам собой оказывается рядом, Глеб даже не успевает заметить это движение. Приближается к лицу лицом, близко так, что ощущается дыхание.       Свое Глеб задерживает, сглатывая ужасающий ком в горле.       Юра кладет руку ему на затылок, слегка склоняет голову, и целует, хоть вместо ответа Глеб и сжимает челюсти, потому что он в душе не ебет, что значило это «хорошо», и никто не собирается ему ничего объяснять.       От этого сильно тревожно.       Юре же как будто плевать, отвечает Глеб или нет, он легко укладывает Викторова на бетон, тот даже не собирается сопротивляться, потому что в одно мгновение резко становится тупым: в голове только крутится одно и тоже: «Но он же не станет? Это не то, о чем ты думаешь, придурок. Это…»       Но Юра перестает только ждать ответа от Глеба, который не собирается на поцелуй отвечать, а сам спускается ниже, целуя шею, кусая почти до боли, запуская руки под куртку, под худи, пытаясь добраться до тела. Устав мучиться, задирает сразу все к чертовой матери.       Только сейчас до Глеба доходит, что ничего ему не кажется и совсем не надумано.       Он дергается, пытаясь выползти из-под Перфилова, твердя одно: «Нет, нет, нет, не надо… Стой…». Юра слушается, встает на колени, освобождая Глеба, спокойно наблюдая, как тот спешно поправляет одежду, как плотнее захлопывает ворот куртки, словно действительно боясь, что к нему снова полезут.       Юра улыбается, но его разочарование видно за километры.       — Прости, — Глеб сам не понимает, за что извиняется, но, наверное, так нужно? он же отказал, Юра довольным от этого не выглядит.       — Значит так я тебе нравлюсь, — говорит Перфилов, и в голосе его непривычный холод, от которого Глеба передергивает.       Запоздало, но он понимает свою ошибку, но что Глеб должен был сделать? Позволить трахнуть себя? Или что?       Потом думает, что ничего бы не произошло, если бы держал рот на замке, а сейчас... Поганое предчувствие лезет в голову, он поднимает глаза на Юру, вспоминая, в каком они городе, стране, районе, и просит тихо:       — Только не говори никому, ладно?       — Хорошо.       На утро об этом знает вся школа: что Глеб ебучий пидр и шлюха, как он напился и приставал к Перфилову, что тот еле отбился, и, вообще, Викторов та еще шалава, ложащаяся под всех подряд за банку пива — и ему поверили, ведь он старше, у него авторитет. Глеба не стали слушать — ведь и виноватый стал бы оправдываться, делая вид, что чист.       Жизнь Глеба действительно разделилась на до и после.       В начале Глебу кажется, что начинается зомби апокалипсис, и Андрей — нулевой пациент. Выглядит он, как передвигающийся труп, а когда меняет сменку, едва не валится лицом в пол — и свалился бы, но Серафим вовремя подхватывает.       — Андрюш, может ты домой пойдешь? — спрашивает он.       Глеб вешает куртку на чьи-то три, и подходит ближе, тыльной стороной касаясь лба Федоровича, хотя достаточно взгляда со стороны, чтобы понять, что того лихорадит.       — Тебе точно домой, — заключает Глеб, у тебя температура под сорок.       — У нас сдача проекта, — кое-как меняя одни кроссовки на другие напоминает Андрей.       — И ты решил на ней трагически умереть? — Серафим все ждет, когда Андрей снова решит ткнуться носом в пол.       Но тот лишь шипит недовольно. По коридору до класса тащатся с Сидориным на пару, как андреевы телохранители: с обеих сторон, потому что заранее никто не знает, в какую сторону Андрей начнет заваливаться. В классе тот уже даже перестает отрицать, что ему плохо. Сразу падает на учительский стул, Серафим приносит с первого ряда еще один, для Глеба, сам решает стоять — Глеб не протестует, Андрею вот вообще не до того. Настолько не до того, что Викторов сам роется в чужом рюкзаке, пытаясь выловить флешку — она находится не сразу, глубоко захороненная в пенале. Глеб же и подключает аппаратуру: ищет файл, открывает презентацию, выводит на экран проектора.       В целом присутствие Андрея больше и необязательно; это еще до урока ясно было, но на уроке еще виднее — Глеб молча листает слайды, Серафим пересказывает текст, даже хорошо, даже не путая абзацы и чужие имена с датами, и Глеб чуть-чуть гордиться им и собой, но быстро прогоняет все эти мысли. Нельзя сближаться, нельзя, потому что больнее всего жалят близкие.       По началу Глеб и вовсе думал, что не сможет смотреть Сидорину в глаза; но всю мякотку пошлого сна в любом случае перебивала кошмарная часть, так что сегодня обходится без ненужного смущения.       Выступление заканчивается, им ставят ожидаемую «5», хвалят Андрея за презентацию, Серафим обиженно почти говорит, что ее делал Глеб, и Викторов замечает, как хищно блестит в глазах исторички. Почти уверен, что зря Сидорин это сейчас наговорил.       До своего места Андрей почти ползет, потом кончается урок, начинается перемена, но на литературу они остаются в том же классе — Федорович выглядит еще мертвее, чем утром. Глеб, повернувшись на него, опираясь на спинку стула, еще раз повторяет:       — Тебе нужно домой, ты же понимаешь?       — Да никто не пустит меня, вдруг я по дороге ебнусь, расшибу голову и сдохну? Никто за это ответственность не возьмет.       — А родители? Могут забрать?       — Оба на работе, отпрашиваться не станут.       — А на такси?       Андрей отодвигается, смотрит на Глеба, как на конченного идиота.       — Ты во мне сына богатых родителей увидел или что? Я не могу просто из кармана тысячу на проезд вытащить.       — Я оплачу. — тихо, но уверенно отвечает Глеб.       Только вчера его баланс обновился, прошел месяц и мать скинула еще денег, которые Глеб мог сливать на такси и банки колы зеро. И совсем чуть-чуть на не дешевые диетические салаты из Самоката.       Андрей крутит головой:       — Не нужно. Глеб, реально не нужно. Мне нормально, немного посижу — станет лучше.       Глеб лишь пожимает плечами. Поднимается с места, отмахнувшись, что нужно в туалет, а сам отправляется в кабинет физики, искать классную. Ее там нет, хотя это и привычное место ее обитания; Глеб поднимается в учительскую, не находит ее и там, тогда листает общее расписание, ищет класс, у которого она ведет следующий, отправляется туда.       Анна Михайловна сидит за столом, разбирает чьи-то тетради, но это Глебу не особенно интересно. Он подходит, зовет:       — Анна Михайловна, извините, что отвлекаю…       Голос у Глеба заискивающей, на лице — беспокойтсво, и в целом он выглядит так, будто от ответа классной зависит его жизнь. Та смотрит на него внимательно, поправляет очки, спрашивает, что такое несчастному Глебу от нее нужно.       — Там Федорович умирает, — все так же грустно отвечает Глеб, — у него температура, лихорадка…       — И ждёт его скорая смерть? — угадывает Анна Михайловна, качает головой. — Что же он сам тогда не пришел?       — Так он при смерти, боюсь, без помощи и встать не сможет. Отпустите его?       — Чтобы по дороге он упал и умер?       — Я ему до порога такси вызову.       — А в подъезд он как зайдет?       — Так он на первом, по стеночке, по стеночке…       Анна Михайловна закатывает глаза. Думает пару секунд.       — Ведите вашего Федоровича в медпункт. Там температуру собьют. Потом вызовешь такси. И пусть отзвониться, что приехал и поднялся до квартиры. Глеб охотно кивает, разворачивается предать хорошие новости, но на пороге его догоняют слова классной:       — Федорович твой живет на третьем, Глеб. Но порыв засчитан.       Глеб кивает головой, закрывает за собой дверь.       Андрея в медпункт затаскивают почти силой, но кто он такой, чтобы упираться и вырываться? Поэтому ему скармливают родненький парацетамол, дают посидеть пару минут, а потом они на пару с Глебом плетутся вызывать такси. До его приезда — минут десять, и после таблетки Андрей и правда выглядит лучше. Совсем чуть-чуть, но лучше.       — Сколько я тебе должен? — неожиданно спрашивает Федорович, пока они топчутся на школьной парковке.       Глеб жмёт плечами.       — Ничего. Это просто так.       — За ту одноразку?       Глеб пожимает плечами. Ему не сложно помочь Андрею, не сложно немного потратиться. Не отдать долг за какую-то то одноразку, даже если без нее он уже жизнь не представляет, а просто сделать что-то хорошее не для чего-то и не за что-то Потому что на самом деле они вдвоем с Андреем и Серафимом для самого Викторова за эту неделю сделали больше, чем могут представить       Глеб не сможет объяснить это Федоровичу, не сможет передать Сидорину, вряд ли те всю жизнь были одинокими аутсайдерами класса, чудесной мишенью для травли, чтобы понять. Поэтому просто качает головой.       — Говорю же, просто так.       Андрей улыбается, смотрит на парковку, ждёт такси. Говорит внезапно:       — Иногда стоит полагаться не только на себя, но и доверять другим. Иначе однажды можно сильно встрять без чужой поддержки, — и снова поворачивается на Глеба, печально улыбаясь.       Подъезжает такси, а Глеб чувствует, что ничего хорошего в словах Андрея как будто бы нет, как и плохого, в целом. Просто сказано лично для Викторова и все. Он щурится, провожая взглядом такси, поднимается ветер, и приходится сильнее запахнуть куртку: Андрея он проводил — топтаться здесь больше не зачем, но Глеб все равно тормозит пару секунд, только потом вспоминая, что нужно идти.       Андрей по тихому отписывается, что продлевает больничный, и в итоге его нет в школе уже полторы недели. Теперь Глеб курит на пару с Серафимом: вначале было неловко от того, что только вдвоем, потом привык, сейчас все дошло до стадии, где Глебу больше нравилось вот так, без третьего лишнего Федоровича.       Викторов затягивает одноразку, но вместо привычного клубнично-приторного вкуса во рту нихуя. Пробует ещё и ещё, но все бестолку, и он с грустью оставляет попытки.       Серафим замечает сразу же, зачем-то забирает курилку из рук, пока Глеб расстроенно крутит ее в руках. Викторов не понимает, нахрена она Сидорину, но отдает, не выебываясь.       Он вообще при Серафиме старается не выебываться. Теперь тот делает тоже, что и Глеб: крутит дудку в руках пару секунд, потом прячет в карман. Затем смотрит на Глеба, долго, пристально и вдруг спрашивает:       — Почему ты в последнее время такой грустный?       Глеб пожимает плечами.       — У меня просто такое лицо, вот и все.       Серафим качает головой.       — Ну уж нет, я знаю, какое у тебя обычно лицо. Так что не пизди.       Глеб смотрит на Серафима в ответ, пытается прочитать его эмоции, что-то, найти подсказку, получить ответ, но лишь сильнее напрягается, не понимая, как должен среагировать, чего от него ожидает Серафим? Сидорин же как будто поставил себе цель обязательно добить:       — Ты просто источаешь вокруг себя эту, бля, ауру депрессии. Мне тоже грустить хочется.       Глеб моргает. Вспоминается неприятное «У тебя просто лицо такое, что уебать хочется» и       «Ты сам виноват, с таким таблом жаль не бить». Снова смотрит на Серафима, но уже иначе, так, что даже он чувствует, что что-то не то.       — Глеб?       Глеб уже не здесь, он где-то далеко, и перед ним не Серафим вообще. Викторов лишь думает, что делать, как исправиться, где он проебался — старался же быть нормальным, куда это делось, ну? Пытается улыбнуться, но выходит криво, натянуто, так, что даже Серафим, далёкий от простой человеческой чуткости, замечает.       Он подходит на шаг — Глеб отступает на два, но ему некуда отступать больше — спиной упирается в дерево, и Серафим как-то слишком быстро оказывается рядом, хватая за запястье.       — Стой. Я сморозил хуйню, да?       — Отпусти.       — Я…       — Отпусти, — тем же ледяным тоном повторяет Глеб. Он не знает, что будет делать, если Серафим не отпустит, если он уже его разозлил, или начнет злить все новыми-новыми-новыми словами, он не знает.       Глеб уже в ловушке: сглатывает ком в горле, сильнее прижимается к ебучему дереву, перекрывшему пути отхода. Еще немного, и начнет трясти.       Серафим смотрит на это — Глеб видит его испуганный взгляд. Кажется, тот боится не меньше; еще бы. Викторов наверняка ведет себя странно, странные люди всегда пугают — а еще злят. Глеб не знает, что будет делать со злостью Сидорина.       Наверное, просто умрет.       — Прости. Только не беги, ладно? А то…       И Серафим действительно отпускает запястье, отходит на шаг, два, оставляя Глебу пространство, но тот просто продолжает стоять там же, не двигаясь, опускает взгляд ниже — с удовольствием бы съебался прямо сейчас, но что-то держит.       Бля, да если он съебется просто так, то в следующий раз, когда они встретятся, Глеб клянется, что таким же вежливым Серафим уже не будет.       Страшно.       — Прости. Правда прости. За то что схватил, и… за что-то еще. Я не хотел тебя расстроить, правда. Я столько хуйни несу. Не принимай все так близко к сердцу, ладно?       Глеб ничего не отвечает, потому что на словах Серафим может наплести, что угодно, ведь Юра тоже говорил все подряд, обещал слишком дохуя, так почему Серафим может быть другим?       Странный мальчик из класса, без внятной семьи, скрывающий адрес и прошлое, сука, не идеальный ли предмет для травли?       Глеба уже не дергает. Но он чувствует, что еще немного и просто расплачется, потому что снова сделал ошибку, а за ошибки нужно платить. Глебу нечем. Поэтому не поднимает голову, боится лишний раз посмотреть на Серафима.       Тот все равно подходит ближе, берет за руку — не хватает, как прежде, просто берет ладонь и слегка сжимает. Потом снова зовет:       — Глеб? Бля… какую хуйню ты себе придумал? Ответь хотя бы. Пожалуйста.       У Серафима самого путается язык и слова, в голосе тревоги дохуя, и Глеб опять думает, что в этом его вина. Только его. Сам довел. Придумал хуйни. Ведь все всегда было в нем, не другие виноваты в том, что происходило раз за разом, нет.       Только он. Всегда только он.       — Не… не бери в голову. Все хорошо.       Но в глаза Серафиму не смотрит; и даже если не выдирает руку, свободной уже вызывает такси.       Серафим видит, конечно же, он видит.       — Прости. Правда прости. Я, блять, не знаю, что с тобой делать. Но мне бы хотелось быть тебе другом. А я все косячу и косячу. Прости.       Серафим отпускает, и Глеб рискует, смотрит на него. Не ведись. Не ведись. Люди лгут все время, не привязывайся. Не будь идиотом.       Только близкие бьют больнее всего.       Лицо у Серафима серьезное и все еще встревоженное. Глеб качает головой в такт своим мыслям.       — Прости.       — Я не… Все хорошо. Правда.       Глеб улыбается нервно, неровно, и Серафим смотрит на него напряженно. Кивает на телефон, где убер уже подыскивает свободные машины.       — Тогда, может, до метро?       Голос Серафима звучит, как мольба. Не ведись, Глеб. Уезжай. Но вместо этого он убирает телефон в карман, закрывая приложение и скипая окошко. И идет с Сидориным до станции в итоге. И даже если идут в полном молчании, зато, вроде, вместе, значит, все и правда нормально?       — Просто думай, что говоришь, — внезапно говорит Глеб уже на развилке веток.       И он знает, что пожалеет об этом.