Crucifix

Илья как всегда вышел из дома на небольшую утреннюю прогулку. Солнце ярко светило сквозь зеленые ветви и листья, было тепло, приятно и безмятежно. Илья увидел ее издалека, как всегда, в гамаке. Она неторопливо покачивалась из стороны в сторону, но стоило ей заслышать шаги сына, она тут же поднялась и шагнула к нему на встречу. – Мама… Илья никогда не осознавал раньше, что происходящее – сон. Но сейчас он знал это совершенно точно, однако желание ее обнять, поговорить с ней, увидеть ее… Оно совсем не пропало, а скорее наоборот, усилилось. – Мама, я так скучаю, – выдохнул он, подходя к ней как можно ближе. Ирина стояла перед ним, как всегда прекрасная, юная, с бесконечно мудрой и доброй улыбкой на лице. Вглядываясь в нее сейчас, Илья с дрогнувшим сердцем обнаружил, что теперь видит ее веснушки, шаловливо рассыпанные по щекам. – Я тоже скучаю по тебе, сыночек, – сказала она самым нежным на свете голосом. Илья не мог этого выносить. Он дернулся к ней, желая сжать ее в объятиях покрепче, но она остановила его одним твердым жестом руки. – Не нужно, – покачала она головой. – Дай мне просто посмотреть на тебя. Илья встал, не смея спорить, и вытянул руки по швам, как когда-то сделал, впервые придя к родителям Шейна для знакомства. Ирина разглядывала его с таким явным восхищением и теплотой, что это было ощутимее любого объятия. – Каким ты стал красивым, мой мальчик, – сказала она, улыбаясь. – И каким сильным. Я так горжусь тобой… Илья не мог сказать ничего, что бы имело хоть какой-то смысл. Но он вспомнил главное: – Мама, мой Шейн… В смысле, я хотел рассказать тебе, что у меня есть любимый человек. Мы поженились, и я так счастлив с ним, и я так хочу вас познакомить… – Я знаю о нем, – кивнула мама, все так же безмятежно улыбаясь. – И он мне нравится. Он тоже красивый и талантливый, но главное – он любит тебя. И это именно то, что тебе всегда было нужно. – Я знаю, что вы бы подружились, – сказал Илья, чувствуя, как голос его предает. – Конечно! – Ирина откинула назад мешающий кудрявый локон. – Я бы дразнила его так же, как тебя в детстве. И он бы, как и ты, смущался. – Пойдем, я покажу тебе его! – почти взмолился Илья, указывая на дом. – Он сейчас там, наверняка уже проснулся, он бы тоже хотел тебя увидеть! – Я не могу, Илюша, – покачала она головой, чуть отступая назад. – Ему не нужно меня видеть, я его напугаю. – Ерунда! – запротестовал Илья. Да и какое напугать? Шейн очень смелый. На самом деле, один из самых смелых людей, каких он только знал в своей жизни. – Мне пора, сыночек, – сказала Ирина, делая еще один шаг назад. – Я пришла только для того, чтобы сказать, как сильно я тебя люблю. Пожалуйста, никогда в этом не сомневайся, ни за что! Я всегда с тобой, слышишь? Всегда рядом, всегда присматриваю за тобой. Теперь – скорее за вами двоими, потому что вы неразлучны, и я счастлива это видеть. Будь хорошим мальчиком, ладно? Береги себя. Береги вас. – Мама… – Я очень тебя люблю. – Мама! – Илья... Илья. Илья! Илья распахнул глаза и уставился в темный потолок. Над ним нависла фигура Шейна: в темноте черты лица сложно было разобрать, но Илья сразу понял, что тот в панике. – Что… – Господи, ты проснулся, слава богу! Шейн вдруг ни с того ни с сего бросился Илье на грудь и прижался к нему всем телом. Илья тут же ощутил, что ему тяжело дышать. И не только потому, что на грудную клетку взгромоздилось больше восьмидесяти килограммов веса, но еще и потому, что она чересчур быстро вздымалась и опускалась. Шейн начал гладить его по лицу, и у Ильи ушло еще несколько секунд на то, чтобы понять, что оно все мокро от слез. – Тебе приснился кошмар? – спросил Шейн примерно спустя минуту, очевидно, убедившись, что Илья приходит в себя. – Не совсем, – прохрипел в ответ тот, изо всех сил сжимая Шейна в объятиях. – Тогда почему ты так надрывно плакал во сне? Илья нахмурился в темноте, при этом продолжая нежно поглаживать Шейна по голове. Он не собирался рассказывать мужу о произошедшем, но кажется, его поймали с поличным, так что выбора не было. – Мне… приснилась мама. И Илья, находясь в таком уязвимом положении, застигнутый врасплох, эмоционально распахнутый, не удержался. Наплевав на все, он рассказал с самого начала: про то, как Галина предложила ему гипноз, как это открыло шлюзы его памяти, и как ему в голову беспрерывным мощным потоком потекли воспоминания, которые были одновременно прекрасными, но в то же время невыносимыми. Рассказал, как начал видеть маму во сне: чаще чем когда-либо! Как вспомнил в деталях ее смерть, и вот, наконец, как она пришла к нему сейчас. Сказала, что любит, что гордится. И звучала так, будто прощается. Шейн слушал его не перебивая, но явно внимая каждому его слову. Только поглаживал Илью ненавязчиво все это время, то по подбородку, по груди, а еще все так же продолжал лежать сверху, будто знал, что Илье это сейчас совершенно необходимо. Когда история подошла к концу, и Илья окончательно выдохся, то обнаружил, что и слезы, к счастью, тоже закончились. Осталось лишь некое опустошение, а еще тепло, и физическое, и внутреннее, то, что ощущается в груди. – Ты ведь знаешь, что этот крестик мамин, да? – спросил он у Шейна, который как раз прижимался к вышеупомянутому распятию ухом. – Да, – сказал Шейн, тотчас приподнимая голову и провода по кресту указательным пальцем. – Ты говорил мне еще тогда, в коттедже, когда впервые приехал. – Но я никому не говорил, как он мне достался, – продолжил Илья, сегодня решивший, что никаким секретам уже не место между ними двумя. – Даже Галине. – В этом есть что-то криминальное? – улыбнулся Шейн ему в грудь. – Типо того, – хмыкнул Илья. – Я его украл. Шейн недоуменно воззрился на него сквозь темноту. – Не верю, – ответил он категорично. – Ты бы ни за что не стал воровать у своей мамы. Илья вздохнул. – Я ведь говорил, что… Нашел ее. Тогда, в тот день. Шейн угукнул в знак подтверждения, но не произнес ни слова, понимая, насколько сложно Илье говорить об этом. – И я… знаешь, до сих пор в деталях помню эту сцену. Пытался забыть все эти годы, засунул в самый дальний ящик, но так и не смог. Могу закрыть глаза, и как сейчас вижу все до малейших деталей. Тот диван, ее бледное лицо, пузырек таблеток на полу. И рядом на тумбочке… Ее крестик. Она была верующей, понимаешь? Мама была верующей, и она, наверное, понимала, что то, что она собирается сделать – грех… И она отложила крестик в сторону специально, сняла его, чтобы… Не знаю, может быть, чтобы он ее не остановил? Илья почувствовал, как по щеке снова скатилась слеза. Подсознательно он мог лишь удивляться, откуда в его организме берется столько жидкости, ведь казалось, что он выплакал уже все, что было можно. Он вообще за всю жизнь не плакал столько, сколько за последнюю пару месяцев, и это было так неловко, а еще – невероятно освобождающе. Шейн ничего не ответил. Он лишь снова стер со щеки Ильи влажную дорожку, и подтянувшись на руках чуть ближе к его лицу, поцеловал. Легонько, нежно, так, как касаются лепестка цветов. Его губы были мягкими, такими успокаивающими и такими родными, что Илья просто не мог не начать дышать ровнее от этой трепетной ласки. Шейн понимал его. Знал, что не может помочь, знал, что любые слова тут бессильны, и мог лишь сказать своими действиями: вот, я здесь. Я с тобой, я поддержу тебя, и я знаю, что больно, но ты справишься. Его губы говорили: ты сильный, даже когда кажешься слабым. И я люблю тебя в любом твоем состоянии. – Любимый, – прошептал Шейн на русском, продолжая непрерывно гладить Илью. – Мне так жаль. – Я забрал ее крестик в тот же день, – немного успокоившись, добавил Илья. – Никому и дела не было до такой глупости, как крест. Брат просто был напуган и ничего не соображал, а отец… Усилия отца были направлены на то, чтобы запугать меня как можно сильнее, и заставить всем говорить, что это был несчастный случай. Крестик я надел в ту же ночь, и потом уже никогда не снимал. Шейн еще раз погладил распятие и поцеловал кожу Ильи рядом с ним. – Спасибо, что рассказал мне. Я и правда понятия не имею, как ты ухитрился все это пережить и не сойти с ума. Я бы, наверное, не смог. Илья прижал его еще крепче, а потом вдруг улыбнулся. – Мама во сне сказала мне, что ты ей нравишься. – Вот как? – Шейн усмехнулся. – Ну не удивительно, ведь я бы был ей идеальным зятем! Они оба тихонько рассмеялись, и Илья утянул его в новый, нежный, но уже более глубокий поцелуй.