Хроника неудачного исекайщика

Рутина в Фонтейне обрела для Климента странную, почти гипнотическую предсказуемость. Она была его новым щитом, барьером из повторяющихся действий, за которым можно было скрыть хаос внутреннего мира. Каждое утро начиналось не со вспышки бирюзового света, а с серого рассвета, пробивавшегося сквозь занавески «Старого Якоря». Он просыпался от звуков просыпающегося города: далёкого гула первых омнибусов, криков разносчиков свежей выпечки, звонкого перекликания чаек на каналах. Запах подгоревшего кофе и свежего хлеба из кухни мадам Клодин стал для него запахом новой, пусть и чужой, жизни. Архив Палаты Морсе перестал быть камерой пыток. Теперь это была лаборатория, тихая и прохладная. Ренар, его молчаливый бенефактор, почти не менялся в поведении: та же суховатая вежливость, те же короткие, точные указания. Но Климент научился считывать малейшие оттенки в его интонации. Легкое, почти незаметное движение брови, когда Климент с первой попытки находил нужную папку. Короткое «хм» — высшая похвала, услышанная им на третий день, когда он не просто переписал, а задал вопрос по поводу противоречия в двух судовых журналах позапрошлого века. Работа его изменилась кардинально. Буквы тейватского алфавита, ещё неделю назад бывшие набором красивых, но бессмысленных узоров, теперь раскрывали свои тайны. Он читал медленно, вполголоса, водя пальцем по строке, как ребёнок. Сначала это были просто подписи к картам, списки грузов, распоряжения о ремонте фонтанов. Потом — отчёты следователей, описания странных происшествий, поэтичные, но туманные заметки первых гидрологов. Каждое понятое слово было маленькой победой. Он вёл свою, тайную тетрадь, куда записывал незнакомые слова и их предполагаемые значения, строя свою собственную карту этого мира, основанную не на похабных фанфиках, а на сухих архивных документах. Он научился различать запахи архива: сладковатую пыль пергамента, острый запах железо-галловых чернил, лёгкую плесень в углах нижних полок, тонкий аромат старого дерева и лака от гигантских картотек. Его пальцы привыкли к шероховатости старинной бумаги и гладкости недавних отчётов, отпечатанных на механическом прессе. Мир сузился до размеров читального зала, залитого скупым светом высоких окон, но в этой узости была безопасность. После работы он часто не возвращался сразу в гостиницу. Он начал исследовать окрестности не как беженец, бормочущий легенду, а как молчаливый наблюдатель. Он выучил расписание патрулей мелюзин, узнал, где продают самые дешёвые, но съедобные паштеты в хлебе, а где можно просто посидеть на набережной, глядя на воду. Он даже завёл несколько безмолвных «знакомств»: старуха-цветочница у моста, которая всегда кивала ему; мальчишка-разносчик газет, совавший ему свежий номер «Паровой птицы» с хитрым подмигиванием; уличный художник, делавший быстрые зарисовки прохожих и однажды поймавший в альбом и его профиль. Он научился слушать город. Не просто шум, а его слои: гулкий топот каблуков по мостовой, перебранку лодочников, обрывки арий из открытых окон Оперы Эпиклез, сдержанный гул разговоров в респектабельных кафе. Его слух, отточенный на различии тонов в словесных интернет-баталиях, теперь улавливал социальные нюансы в голосах фонтейнцев: высокомерную растяжку аристократов, быструю, певучую скороговорку торговцев, чёткие, отрывистые команды офицеров Палаты Морсе. И вот, в пятницу, после особенно плодотворного дня, когда он почти без помощи словаря разобрал отчёт о необъяснимых колебаниях уровня воды в подземных резервуарах сто лет назад, его охватило странное чувство. Не радость, а скорее тихое, усталое удовлетворение. И вместе с ним — почти забытое желание не просто «быть», а «побыть». Не в качестве Климента Войцеховского, не как ученика архивариуса, не как объекта чьего-то интереса, а просто как человек в чужом городе. Именно это желание заставило его свернуть с привычной улицы и толкнуло в двери кафе «Шум прибоя». Заведение было маленьким, тёплым и удивительно тихим. Видимо, оно находилось в тени более пафосных соседей. В воздухе витал густой, бархатный аромат свежесмолотого кофе, тёплого масла и ванили. Стены были обшиты тёмным деревом, на полках стояли склянки с пряностями и старые навигационные приборы. За стойкой сонно переминался с ноги на ногу пожилой бармен с бакенбардами, похожими на морские водоросли. Климент выбрал столик у окна, выходящего не на парадную набережную, а на узкий, тёмный канал. Вид был меланхоличный и честный: кирпичные задние фасады домов, чёрные пожарные лестницы, натянутые между окнами верёвки с бельём, редкие отблески фонарей на неподвижной воде. Он заказал то, что мог позволить, — «цикорный настой» и «бриош с изюмом». Когда ему принесли заказ, он несколько минут просто смотрел. Чашка с тёмной, почти чёрной жидкостью. Маленькая тарелка с золотистой, пухлой булочкой. Он отломил кусочек. Он был невероятно мягким, сладким, с хрустящей корочкой. Вкус был простым и безусловно хорошим. Он сделал глоток напитка. Горечь цикория, непривычная и терпкая, смягчалась лёгкой, природной сладостью. Это не было похоже ни на чай, ни на кофе из его мира. Это было что-то своё. Он ел и пил медленно, растягивая момент, чувствуя, как усталость дня постепенно отступает, сменяясь странным, почти медитативным спокойствием. За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, фонтейнский, создающий в воздухе серебристую дымку. Капли стекали по стеклу, искажая огни на другом берегу канала. Он смотрел, как по воде, едва шевеля вёслами, проплывает баржа, гружённая бочками. Слышал приглушённые окрики лодочника. Внутри кафе играла тихая, меланхоличная мелодия на старом механическом пианино. Он просидел так, может быть, час. Думал ни о чём и обо всём сразу. Вспоминал не конкретные события из прошлой жизни, а её ощущения: запах библиотеки, холодную гладь бассейна после тренировки, гипнотический свет монитора в ночи. Здесь, в этой тихой чашке горечи и сладости, эти воспоминания не вызывали тоски. Они были просто фактами, как пыльные фолианты в архиве. Он наблюдал за другими посетителями. Пара пожилых людей, молча читавших газеты. Худощавый студент с кипой бумаг, что-то яростно строчивший в тетрадь. Девушка с мольбертом, делавшая наброски в блокноте. Никто на него не смотрел. Никто не видел в нём беженца, диковинку или угрозу. Он был просто молодым человеком в скромном камзоле, засидевшимся за чашкой кофе. Эта анонимность была драгоценным даром. Когда дождь почти стих, сменившись всё тем же вечным туманом, он расплатился, оставив на столе несколько мелких монет. Бармен кивнул ему на прощание тем же сонным кивком. Выйдя на улицу, Климент вдохнул полной грудью. Воздух был промыт, прохладен и тяжёл влагой. Он решил идти пешком. Не торопясь. Он брел по набережной, глядя, как туман клубится над водой, превращая фонари в расплывчатые световые шары. Город в таком виде казался ему ближе, понятнее. Менее театральным, более настоящим. В нём проснулось что-то вроде любопытства, детского желания свернуть за неисследованный угол. Экономия на омнибусе стала удобным предлогом. «Сокращу путь через дворы», — подумал он, увидев арку между двумя высокими домами. Это решение было спокойным, почти необдуманным. Он чувствовал в себе остаточную уверенность от хорошо прожитого дня, от вкуса сладкой булочки, от ощущения, что он — пусть на волосок, но — продвинулся вперёд в понимании этого мира. Он шагнул под тёмный свод арки, с головой окунувшись в запах сырости, забыв, что даже в самой знакомой реальности короткие пути иногда ведут в самое сердце тьмы. Туман вечный спутник Фонтейна, в переулках загустевал до состояния молочной каши. Он заволакивал фонари, превращая их свет в грязные жёлтые разводы, висящие в воздухе. Звуки набережной — гул омнибусов, отдалённые выкрики — стихли, сменившись гулкой, мертвой тишиной, нарушаемой лишь редкими каплями, падающими с карнизов. Воздух был тяжёл, им трудно было дышать. Он пах не свежестью после дождя, а сыростью камня, поросшего слизью, кисловатым дыханием старого дерева и чем-то ещё — сладковато-гнилостным запахом органических отходов. Климент шёл, стараясь ступать по менее скользким камням мостовой. Его шаги отдавались эхом от близко стоящих стен. Подворотня была не одной — это был целый лабиринт служб, тупиков и арок, похожий на чёрные кишки города. Время от времени он слышал шорох — вероятно, крысы — или видел в щели подвальной решётки тусклый, убогий свет. Здесь не было вычурности Фонтейна, только его изнанка: голый кирпич, ржавые трубы, лужи неопределённого происхождения. Он уже начал сомневаться в выборе пути, когда впереди, в конце очередного узкого прохода, ведущего, как ему казалось, к знакомой улице, увидел свет. Не яркий, а тусклый, дрожащий — свет одинокого, коптящего газового рожка, вделанного в стену. И именно под этим жёлтым, больным светом он их разглядел. Сцена была выхвачена из тьмы, как кадр из плохого, но узнаваемого сна. У стены, в тени, стояли двое. Один — широкий, массивный, как мешок с картошкой, прислонившийся к сырому камню. Его лицо было скрыто в тени, виден только тяжёлый, выдвинутый вперёд подбородок и руки, засунутые в карманы потрёпанной куртки. Он неподвижен, как глыба. Второй — тощий, вертлявый, ёрзающий на месте. Его силуэт дёргался нервными тиками. Он что-то жевал, и в тишине было слышно чавканье. Но это был не они приковали его взгляд. Посреди этого грязного тупика, прямо на крышке большого, ржавого мусорного бака, восседал третий. Он сидел на корточках, но не так, как сидят усталые люди — а с нарочитой, театральной небрежностью, словно это был не контейнер для отбросов, а охотничий трофей или трон. Поза была абсолютно нелепой и от того — угрожающе знакомой. Климент замер. В его памяти всплыл образ из старого советского фильма — Юрий Никулин, хулиган и пьяница, в точно такой же позе, демонстрирующий своё «пренебрежение» к приличиям. У этого парня была та же энергия дешёвого бахвальства. Он был одет чуть лучше своих товарищей, но это только подчёркивало пошлость. На нём была бархатная, выцветшая от грязи и времени безрукавка поверх мятой рубашки, пестрота которой била в глаза даже в полумраке. Брюки были слишком узкими, короткими, открывающими щиколотки в поношенных штиблетах. Но главным было лицо. Лицо с тонкими, хищными чертами, большим ртом, который сейчас кривился в усмешке, и глазами. Глазами маленькими, блестящими, как у крысы, и такими же цепкими. На голове — кепка, надвинутая набекрень, из-под которой выбивались жирные пряди волос. Он сидел, обхватив колени руками, и его взгляд, скользнув по Клименту, загорелся низким, неприкрытым интересом. Тишина длилась доли секунды, но ощущалась вечностью. Потом её разрезал сиплый, нарочито-растянутый голос с «трона»: — Опа… — протянул он, и слово повисло в тумане. — Смотри-ка, братва, кто к нам пожаловал. Прямо как на картинке. Двое у стены ожили. Вертлявый перестал жевать. Широкий медленно оторвал спину от стены. Шесть глаз упёрлись в Климента, сканируя, оценивая. — Походка не местная, — вертлявый зашаркал на месте, его голос был писклявым, нервным. — И морда… чистенькая. Эй, красавчик! — Он сделал пару шагов вперёд, неестественно выпятив грудь. — Не задержишься на минуточку? Посветим фонариком по кармашкам. Гроши на выпивку оставь, мы народ не жадный. По-хорошему просим. Климент почувствовал, как желудок сжался в холодный комок. Он инстинктивно отступил на шаг назад. Движение было замечено. — Чего по-хорошему? — проворчал широкий, его голос был низким, глухим, как удар полена по земле. Он отплёвывается в сторону, и слюна с мокрым звуком шлёпается в лужу. — Видишь — он трясётся. По морде дать, он и отдаст всё, что надо, и запомнит, куда ночью соваться не стоит. И времени меньше. Но «Никулин» на баке не спешил. Он прищурил свои крысиные глазки, и его взгляд пополз по Клименту снизу вверх: от не фонтейнских ботинок, по слишком аккуратным, чёрным обтягивающим штанам, задержался на тонкой талии, скрытой камзолом, и наконец упёрся в лицо. В его взгляде было что-то похабное, разглядывающее, словно он видел не человека, а товар. — Э-э-э, братва, вы чего, торопитесь как на пожар? — он цокал языком, покачиваясь на своих корточках. — Не видите, что ли? Смотрите, какая штучка к нам зашла. С такими-то чертами… — Он сделал непристойный жест рукой в воздухе, очерчивая воображаемые контуры. — И в таком камзольчике… Прямо из бульварного романа. Девушка потерялась? Он хихикнул, и этот звук был противнее любого ругательства. Его товарищи переглянулись, и тупая жестокость в их глазах сменилась на понимающее, сальное оживление. — Может, сначала познакомимся поближе? — продолжал «лидер», и его голос стал сладким, липким, как испорченный сироп. — Уверен, наш гость знает, как… угодить настоящим мужчинам. Мы тут все свои. Потом уж и по карманам пройдёмся. Всё равно ему эти монеты не по статусу, верно, красава? Климент стоял, парализованный. Его мозг, способный анализировать диспозиции армий и философские трактаты, отказывался обрабатывать эту примитивную, животную гадость. Он слышал такие слова в интернете, читал в самых тёмных уголках форумов, но столкнуться с этим лицом к лицу, увидеть эту гнилую усмешку вживую… Это было иначе. Это было физически. Воздух вокруг, казалось, пропитался их дыханием — запахом дешёвого вина, табака и чего-то нездорового, больного. Он услышал собственный голос, тихий, хриплый от пересохшего горла, выдохнувший не на тейватском, а на родном, матерном, отчаянном: — Вы… вы что, совсем охуели?.. Это прозвучало не как угроза, а как констатация абсурда, последний щелчок разума перед обрывом. И этого было достаточно. Вертлявый, принявший его тихий шёпот за слабость, прыгнул первым. Его костлявый кулак, пахнущий луком и потом, со свистом рассекая влажный воздух, пришёлся Клименту по плечу. Боль, острая и унизительная, пронзила тело. В тот же миг широкий, двигаясь с неожиданной для его массы скоростью, оказался сбоку, и его лапа, грубая и липкая, вцепилась в воротник камзола, сдавив горло. Климент захрипел. Мир сузился до трёх перекошенных лиц, до горячего, вонючего дыхания, до звука собственного бешено колотящегося сердца. Его оторвали от земли и потащили вглубь тупика, подальше от жёлтого света фонаря, в самую густую, непроглядную тьму. Хаос поглотил его с первого удара. Это не было дуэлью, не битвой умов или тактик — это была тупая, животная мясорубка. Костлявый кулак вертлявого, прозванного в его сознании тут же «Кулем», снова и снова тыкался ему в рёбра, в живот, стараясь пробить под рёберную дугу. Каждый удар сопровождался сиплым, азартным присвистом. Боль была острой, точечной, вышибающей воздух. Широкий, «Боров», не бил. Он держал. Его огромная лапища, пропахшая потом и махоркой, обхватила сзади шею Климента в жёсткий захват, прижимая его спину к своему жирному, непробиваемому животу. Вторая рука ловила и заламывала его запястья, когда он пытался отбиваться. Сила была подавляющей, нечеловеческой. Климент задыхался, его лицо заливала грязная жирная ткань куртки Борова, в ноздри бил тяжёлый запах дешёвого вина, перегара и немытого тела. А с бочки, как с трибуны, наблюдал «Никулин» (это прозвище вцепилось в мозг Климента прочно и мгновенно). Тот не участвовал, он наслаждался. Он сидел на своём мусорном троне, хихикая тонким, противным смешком и поддакивая: — Вот, вот, правильно, ребята! Покажите ему! Эй, красавец, не дергайся, быстрее договоримся! Климент не дрался — он бился, как рыба на крючке. Его удары локтями, отчаянные пинки ногами, казалось, не причиняли гиганту никакого вреда. А Коль продолжал методично, с каким-то ремесленным усердием, лупить по его корпусу. Уже наливался синяк под глазом, губа распухла и кровоточила, ссадины жгли щёку от удара о кирпичную стену, когда его в неё швырнули на мгновение. В голове не было мыслей, только белый шум паники и рвущийся наружу вопль ярости и унижения. И тогда, в самый пик этого мокрого, грязного ада, когда Коль, разозлившись на его сопротивление, занёс кулак, чтобы ударить прямо в лицо, что-то в Клименте щёлкнуло. Это был не звук, а ощущение — будто внутри него лопнула тонкая, натянутая струна, сдерживавшая что-то огромное и холодное. Он не подумал о воде. Он не призвал её. Он просто захотел, чтобы всё это прекратилось. Чтобы эти руки, эти лица, этот смех — исчезли, смылись, утонули. Чтобы он мог снова дышать. И мир ответил. Влажность, висевшая в воздухе густым туманом, сконденсировалась не вокруг, а, казалось, внутри самого пространства, в сантиметрах от его кожи. Она не потекла, а взорвалась. Не струёй, не волной — слепым, хаотичным гидравлическим ударом, водяной кувалдой, собранной из миллиардов невидимых капель. ХЛЮП-ШЛЁП-БАМ! Звук был сочным, тяжёлым, абсолютно негероическим. Коль, получивший основную массу этого слепого удара прямо в грудь, взвыл нечеловеческим голосом и отлетел назад, как тряпичная кукла, шлёпнувшись спиной в ту самую зловонную лужу и заскользив в ней, беспомощно болтая конечностями. Железная хватка Борова ослабла на мгновение — от чистой животной неожиданности. Этого мгновения хватило. Климент, сам не понимая, что делает, рванулся вперёд, и остатки энергии, вырвавшейся из него, хлестнули водяным хлыстом по ногам гиганта. Тот, с ревом боли и изумления, поскользнулся на внезапно образовавшейся под его ногами ледяной плёнке и рухнул на камни с гулом, от которого задрожала земля. Тупик на секунду замер. Даже дождь из мелких капель, последовавший за взрывом, казался приглушённым. Климент стоял, согнувшись, опираясь руками о колени, и задыхался. От него шёл пар — не от жара, а от холода, исходившего от его собственной мокрой одежды и кожи. Его руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он смотрел на свои ладони. Они были сухими. Вокруг — лужи, потоки, мокрые, откашливающиеся и орущие хулиганы. А он — сухой в эпицентре потопа. Никулин слез с бака. Не прыгнул, а именно слез, осторожно, лицо его из насмешливого превратилось в бледное, испуганное. Его кепка слетела, открывая залысины. Он смотрел на Климента не как на жертву, а как на природное явление. На несчастный случай. — Ты… ты чё, колдун, что ли, ё-моё?! — выдохнул он, и в его голосе не было уже ни сладости, ни наглости — чистый, деревенско-суеверный страх. Он метнулся к своему вертлявому другу, который, сидя в луже, хрипел и выплёвывал воду. — Вставай, долбоёб! — прошипел Никулин, помогая ему подняться. Боров уже вставал сам, потирая ушибленный затылок и бросая на Климента взгляд, полный уже не жестокости, а почтительного ужаса. Отступая к выходу из тупика, Никулин, уже чувствуя себя в относительной безопасности, обернулся. Страх начал сменяться обидой и злорадством. Он выпрямился, поправил воображаемую безрукавку и, глядя на избитого, мокрого, но стоящего на ногах Климента, крикнул своё прощальное слово. Крикнул громко, смачно, вкладывая в него всю накопленную злобу дня и уязвлённое самолюбие: — Иди ж ты нахуй, волшебник хуев! — И, толкнув своих подельников в спину, он пустился наутёк, его фигура быстро растворилась в тумане вместе с хлюпающими звуками их бегства. Климент остался один. Дрожь становилась только сильнее. Он медленно сполз по стене на землю, сидя в луже, не обращая на это внимания. Он смотрел на свои, всё ещё сухие руки и не понимал ничего. Шаги прозвучали не как бегство, а как чёткий, ритмичный марш. Из тумана, в противоположном от бегства хулиганов направлении, появились три пары светящихся голубых точек, а за ними — две человеческие фигуры в форменных плащах Палаты Морсе. Мека-собаки, с тихим сервоприводным рычанием, обнюхали место происшествия, их сенсоры сканировали лужи, обломки мусора. Капитан патруля, женщина с лицом, высеченным из гранита усталости и долга, остановилась перед Климентом. Её глаза, холодные и всевидящие, как у совы, оценили его состояние: разорванный у плеча камзол, кровоподтёк под глазом, распухшая губа, пустой, шоковый взгляд. — Гражданин, — её голос был ровным, без сочувствия и без обвинения, — можете объяснить, что здесь произошло? Процедура заняла несколько часов. Допрос в серой, функциональной комнате Палаты Сыщиков. Объяснения, которые звучали бледно и неубедительно даже для него самого: «Я не знаю… они напали… я испугался… вода сама…». Записывающий мек монотонно щёлкал и гудел. Капитан слушала, изредка задавая короткие, точные вопросы. Она не угрожала, не кричала. Её холодная, оценивающая рассудительность была страшнее любой ярости. Его отпустили. Жертва, действовавшая в целях самообороны, спонтанно проявившая элементальные способности — не преступник. Но на него завели папку. «Климент Войцеховский. Беженец из Снежной. Подозрение на латентные способности визионера. Проявление — неуправляемое, сильное. Требует наблюдения». Эти слова он не слышал, но чувствовал их тяжесть на своей спине, когда выходил на пустынные, уже предрассветные улицы.

***

А в это время, из-за угла, из узкой бойницы между двумя крышами, затянутой решёткой для вьющихся растений, за всем этим наблюдала пара изумрудных глаз. Маркиз Арман де Сент-Клер стоял недвижимо, как статуя. Его изящные пальцы в белых перчатках сжимали рукоять трости с такой силой, что тонкая кожа могла бы лопнуть. На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул, но глаза… глаза выдавали бурю. В них плескалось не просто разочарование — а яростное, кипящее раздражение, смешанное с глубоким, почти физическим отвращением. Весь его план — изящный, многослойный, продуманный до мелочей план «Этуаль» — лежал в руинах, размокший и запачканный, как эти фонтейнские гопники в лужах. Он предусмотрел всё: и время, и место, и реакцию «жертвы». Он уже представлял, как появится из тумана, как одним взгляком и парой спокойных слов обратит в бегство этот сброд, как подхватит этого изящного, перепуганного «Бледного Призрака». Как тот, дрожа, будет смотреть на него снизу вверх глазами, полными благодарности и зарождающейся зависимости. Первый шаг к приручению, к тому, чтобы сделать его своим — благодарным, обязательным, преданным. А вместо этого он наблюдал грязный, плебейский мордобой. Наблюдал, как его будущий изысканный фаворит, его диковинная игрушка, барахтается в грязи, как его бьют тупыми, животными кулаками. И тогда, в самый пик этого унизительного зрелища, случилось… это. Эта вспышка грубой, неконтролируемой силы. Не магия визионера, не изящный фехтовальный приём — а слепой, дикий выброс природной стихии, достойный какого-нибудь разъярённого океанида, но не утончённого придворного. Это сломало всю эстетику, весь театр. Его зверёк не просто показал клыки — он продемонстрировал, что является носителем непредсказуемого и опасного природного явления. «Отвратительно… — промелькнула у него мысль, холодная и острая, как лезвие. — Какое безвкусие. Какая неуместная… непосредственность. Весь сценарий испорчен.» Но когда стража подошла, и Климент, пошатываясь, поднялся на ноги, маркиз увидел его лицо. Настоящее, без масок. Бледное, с огромным синяком, начинающим цвести под глазом в оттенках лилового и жёлтого, с разбитой, опухшей губой, из которой сочилась алая капля. Волосы, обычно аккуратно убранные, выбились и прилипли ко лбу и вискам. В глазах стоял не страх перед маркизом, не расчёт — а чистый, детский, животный шок от того, что он только что совершил и что с ним совершили. И что-то в этом образе — в этой хрупкости, испачканной грязью и кровью, в этом поражённом собственными силами создании — дрогнуло в холодной душе маркиза. Не жалость. Никогда жалость. Но некое… умиление. Как перед изящной фарфоровой куклой, которую нечаянно уронили и на ней появилась трещинка. Эта трещинка делала её уникальной, своей, рассказывала историю. В этом избитом лице была теперь подлинность страдания, которую не сыграть. И это страдание можно было бы взять под свой контроль, обернуть в бархат и шелка, сделать основой новой, более прочной связи. Жалость — слабость. Но эстетизация чужой боли — искусство. Его губы под безупречными усами чуть тронула едва уловимая, призрачная улыбка. План «Этуаль» провалился. Но появился новый, более сложный и интересный проект. Проект по лечению, воспитанию и присвоению испорченной, но от того не менее ценной диковинки. Он развернулся и бесшумно растворился в тени, оставив Климента наедине с безэмоциональными стражами закона. Игру только что усложнили, но маркиз не любил простых побед.