Хроника неудачного исекайщика

Архив Палаты Морсе встретил Климента привычной тишиной, запахом пыли и старой бумаги и успокаивающим шелестом страниц, которые перебирал где-то в глубине зала Огюст Ренар. После утреннего кошмара, после этой влажной, липкой простыни и панического бегства из «Старого Якоря», архив казался единственным безопасным местом в мире. Здесь всё было предсказуемо. Здесь буквы складывались в слова, слова — в документы, а документы имели даты, номера и совершенно конкретный, осязаемый смысл. Климент сидел за своим столом в самом дальнем углу, куда редко заглядывал даже Ренар. Перед ним лежала стопка дел по мелким морским тяжбам, которые нужно было рассортировать по датам. Скучная, механическая работа, не требующая участия мозга. Идеальная ширма. Он украдкой оглянулся. Ренар был занят с каким-то посетителем у входа, обсуждая условия доступа к особо ценным фолиантам. В архиве больше никого не было. Только бесконечные ряды стеллажей, настольная лампа с зелёным абажуром и чистая стопка бумаги, которую он принёс с собой, прикрыв сверху парой отчётов. Климент вытащил из внутреннего кармана камзола своё главное оружие — огрызок карандаша, наточенный перочинным ножом до состояния иглы. Перья и чернила оставляли следы, которые можно было идентифицировать по почерку. Карандаш был безопаснее. Его можно заточить заново, стереть ластиком, а если что — просто сломать и выбросить. Он открыл первую страницу чистой стопки и замер.

«Теория гегемонии. Адаптация для условий Тейвата».

Заголовок был выведен твёрдой, решительной рукой. Климент посмотрел на него и почувствовал гордость. Вот оно. Начало его великой диверсии. Первый удар по этой прогнившей системе, где боги командуют людьми, а драконы трахают подсознание бедных беженцев. Он отложил карандаш и закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Антонио Грамши. Итальянский философ, марксист, один из основателей Итальянской коммунистической партии. Теория гегемонии... Как же это формулировалось? Что-то про то, что господствующий класс удерживает власть не только насилием, но и через культурное доминирование, через контроль над идеями, образованием, религией... Климент открыл глаза и начал писать. «Власть в обществе держится не только на штыках и магии. Истинная власть — в головах. Пока народ верит, что боги должны править, что аристократы имеют право на роскошь, а простые люди — на подчинение, никакая революция не будет полной. Можно свергнуть одного Архонта, но на его место придёт другой, если не изменить само мышление масс.» Он перечитал написанное. Вроде неплохо. Звучит убедительно. Он продолжил: «Гегемония — это когда угнетённый класс добровольно принимает ценности угнетателей. Когда рабочий в порту Ли Юэ гордится тем, что его господин носит шёлк, потому что считает это признаком величия нации. Когда крестьянин в Снежной молится Крио Архонту за то, что та посылает морозы, уничтожающие его урожай, потому что верит — это испытание, которое сделает его сильнее.» — Неплохо, — прошептал он себе под нос. — Очень даже неплохо. Вдохновение нахлынуло, и он застрочил дальше. Страница за страницей покрывалась убористым, нервным почерком. Он писал о том, как Церковь (или культ Архонтов) поддерживает существующий порядок, обещая награду после смерти. О том, как образование в Академии Сумеру отточено до совершенства, чтобы штамповать послушных чиновников, а не свободных мыслителей. О том, как театры Фонтейна, с их пафосными постановками о величии закона, на самом деле промывают мозги, заставляя людей верить в справедливость системы, которая их же и угнетает. Четыре страницы пролетели незаметно. Рука уже начала уставать, но Климент не мог остановиться. Он чувствовал себя пророком, несущим свет истины в тёмное царство. На пятой странице он решил углубиться в анализ. «Возьмём для примера Фонтейн. На первый взгляд — справедливейшее государство Тейвата. Суды, законы, Верховный судья, который якобы беспристрастен. Но спросите себя: кто пишет эти законы? Кто их утверждает? Кому выгодно, чтобы определённые виды преступлений карались строже, а другие — закрывались на досудебном уровне? За фасадом «правосудия для всех» скрывается система, где...» Климент задумался. А что, собственно, скрывается за фасадом? Он знал о Фонтейне слишком мало, чтобы писать убедительные обвинения. Маркиз де Сент-Клер, например, явно пользовался своей властью безнаказанно. Но как это вписать в теорию гегемонии? Он начал импровизировать. «...скрывается система, где аристократы и богатые купцы имеют доступ к лучшим адвокатам, к более снисходительным судьям, к возможности просто откупиться. А простой рыбак, укравший сеть у соседа, отправится в тюрьму на пять лет. Это и есть гегемония: закон одинаков для всех, но доступ к справедливости — привилегия избранных.» Ну, звучало логично. Хотя конкретных примеров у него не было. Но для анонимного трактата сойдёт. Главное — общие принципы, а детали читатель додумает сам. Шестая страница. Седьмая. На восьмой он начал выдыхаться. Вдохновение схлынуло, оставив после себя усталость и первые признаки сомнения. «Таким образом, для свержения существующего порядка недостаточно просто захватить власть вооружённым путём. Необходимо сначала завоевать культурную гегемонию — то есть изменить сознание масс, сделать свои идеи господствующими. Только когда народ перестанет верить в святость Архонтов и незыблемость аристократии, можно будет строить новое общество...» Он перечитал последний абзац и поморщился. Звучало как-то... пафосно. И слишком абстрактно. Грамши, кажется, писал иначе. Но Климент уже не помнил, как именно. На девятой странице он решил добавить немного конкретики. «Представьте, что в Фонтейне появится тайное общество, которое начнёт распространять листовки среди рабочих. Листовки, где простым языком объясняется, почему законы работают не в их пользу. Или в Снежной — среди солдат, где им расскажут, что Царица использует их как пушечное мясо для своих амбиций. Постепенно, капля за каплей, вера в систему будет подтачиваться. И когда наступит момент кризиса — неурожай, военное поражение, смерть Архонта — народ уже будет готов не защищать старый порядок, а свергать его.» Это было уже лучше. Почти практическое руководство. Клиент довольно хмыкнул и начал десятую страницу. Но на середине десятой страницы случилась катастрофа. Он хотел написать: «Гегемония — это не просто господство, это согласие на господство. Это когда...» А написал: «Гегемония — это когда ты сам хочешь, чтобы тебя поимели, и ещё благодарен за это. Как те гопники в переулке, которые радуются, что их не посадили, а только побили. Или как...» Климент замер, глядя на эту фразу. Потом до него дошло, и он густо покраснел. — Твою мать, — выдохнул он и яростно зачиркал карандашом, замазывая написанное. Ластика под рукой не было, и он просто превратил абзац в чёрное, грязное пятно. — Твою же мать, Лукьянов, соберись! Это было утро. Это был тот самый проклятый сон. Он лез в голову, искажал мысли, просачивался в текст. «Хочешь, чтобы тебя поимели»... Господи, какой позор. Если бы кто-то это прочитал, решил бы, что он извращенец, а не революционный теоретик. Климент отодвинул стопку и уставился на то, что успел написать. Десять страниц. Из запланированных пятидесяти-шестидесяти. Всего десять. И последняя — испорчена дурацкой оговоркой по Фрейду, которую пришлось замазывать. — Десять страниц, — прошептал он с такой ненавистью, будто это было оскорбление. — За целый час работы. Десять. Я планировал написать брошюру, которая перевернёт сознание этого мира, а написал... что? Пересказ Грамши на пальцах с парой локальных примеров. И то примеры хромают. Он схватил первую страницу и перечитал её заново. Теперь, когда прошёл первый запал, текст казался ему... детским. Наивным. Он писал так, как писали бы студенты-первокурсники для дешёвой стенгазеты. Без глубины, без анализа, без той убийственной логики, которая была у настоящих теоретиков. — "Власть держится не только на штыках", — процитировал он себя шёпотом. — Ну да, спасибо, Капитан Очевидность. Кто бы мог подумать. А как именно она держится? Какие механизмы? Какие институты? Где доказательства? Он отложил страницу и закрыл лицо руками. Голова раскалывалась. Пальцы, сжимавшие карандаш, свело судорогой. В висках пульсировала тупая боль. — Я не Грамши, — признался он себе. — Я даже не студент-троечник, который законспектировал пару глав. Я просто задрот, который читал Википедию в три часа ночи и думал, что этого достаточно. Внутри закипала злость. На себя. На свою память. На этот мир, где нельзя просто залить нужную информацию, а приходится выковыривать из мозгов жалкие крохи. Он представил, как должен был выглядеть идеальный трактат. Пятьдесят страниц убийственной логики. Структурированные главы. Исторические примеры. Конкретные рекомендации для каждой нации Тейвата. А что получилось? Десять страниц общих фраз, которые любой мало-мальски образованный фонтейнец мог бы написать сам, просто задумавшись о жизни на досуге. — Это говно, — вынес он вердикт. — Полное, беспросветное говно. Если я такое опубликую, меня засмеют. Если Фатуи это прочитают, они поймут, что автор — дилетант, и выкинут в корзину. Если это попадёт к Невиллету... — он содрогнулся от одной только мысли. Но остановиться он не мог. Потому что если он остановится, если признает, что его гениальный план — пузырь, лопнувший при первом же касании реальности, то что останется? Останется только работа в архиве, бегство от маркиза, еженощные кошмары и эта постыдная, влажная простыня по утрам. Оставаться с этим наедине было страшнее, чем писать плохой трактат. — Ладно, — сказал он себе, выпрямляясь и сжимая карандаш с новой силой. — Допустим, я не Грамши. Допустим, я просто дилетант с плохой памятью и парой ценных идей. Но у меня есть то, чего нет у них — знание того, что все их священные коровы когда-то были зарезаны в моём мире. И я просто... я просто перескажу это своими словами. Кринжово, коряво, но правдиво. Потому что суть важнее формы. Он открыл одиннадцатую страницу и, вдохновлённый внезапным приливом пафоса, вывел карандашом: «Автор этого трактата не претендует на звание великого мыслителя. Он всего лишь свидетель. Свидетель того, как в другом мире, очень похожем на этот, рухнули империи, рассыпались религии и исчезли боги. И главный урок, который он вынес оттуда: всё, во что люди верят сегодня, завтра может стать пылью. Всё, кроме одного — их способности думать самостоятельно.» Климент откинулся на спинку стула, перечитал абзац и с чувством глубокого удовлетворения улыбнулся. Вот это уровень! Вот это стиль! Торжественно, загадочно, с намёком на некий сакральный опыт, на тайное знание, которое... Он замер. Улыбка сползла с его лица медленно, как оттаивающая сосулька. — Твою же дивизию, — выдохнул он, чувствуя, как холодеет внутри. — Твою мать. Твою же мать, Лукьянов, ты идиот. Он перечитал абзац ещё раз, теперь уже не как автор, а как цензор. Как сотрудник Палаты Морсе. Как человек, который ищет шпионов и диверсантов. «В другом мире». Какие, к чёрту, другие миры в Тейвате? Здесь есть Снежная, Фонтейн, Ли Юэ, Инадзума, Мондштадт, Сумеру. Есть Бездна, есть Небесный порядок, есть легенды о погибших цивилизациях — Каэнри'ах, Салийнде. Но «другой мир», не имеющий названия, не входящий ни в какие карты? Мир, о котором никто не слышал? Любой, кто прочитает этот абзац, задаст себе простой вопрос: откуда автор знает о существовании этого «другого мира»? И почему он пишет о нём так уверенно, как будто сам там был? — Это же прямая наводка на попаданца, — прошептал Климент, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. — Любой, кто знает о путешественниках из других миров — а такие люди есть, Невиллет, Фатуи, наверняка ещё кто-то — прочитает это и сразу поймёт. Автор либо сам из другого мира, либо имеет доступ к информации, которой ни у кого нет. И в обоих случаях он становится объектом охоты. Он закрыл лицо руками и глухо застонал, стараясь, чтобы звук не разнёсся по архиву. — Идиот. Самовлюблённый, пафосный идиот. Решил, что ты гениальный писатель, да? Решил, что можешь вот так, в открытую, разбрасываться признаниями? Тебя же вычислят по первой же странице! Он отнял руки от лица и уставился на злосчастный абзац. Красивый, чёрт возьми, до безумия красивый. Именно поэтому он его и написал — потому что звучало мощно. Но мощь эта была смертельно опасной. — Ладно, — сказал он себе, хватая карандаш. — Ладно. Спокойно. Мы это исправим. Мы сделаем вид, что этого не было. Он задумался. Как переписать, чтобы сохранить пафос и глубину, но убрать прямую улику? Вариант первый: заменить «другой мир» на «прошлые эпохи». Но тогда теряется уникальность. В прошлом Тейвата были свои империи, свои боги, свои катаклизмы — об этом и так все знают. Ничего нового. Вариант второй: сделать это аллегорией, метафорой, намёком на легенды. Например, «как учат древние сказания, в незапамятные времена...» Но это слишком общо, слишком размыто. Климент почесал затылок карандашом, оставляя в волосах серую полосу, и начал писать заново, прямо под зачёркнутым абзацем. Пусть останется как напоминание о том, как не надо делать. «Автор этого трактата не претендует на звание великого мыслителя. Он всего лишь тот, кто умеет смотреть на привычные вещи незамутнённым взглядом. Тот, кто задаёт вопросы, которые другие боятся задавать. И главный урок, который он вынес из наблюдений за историей этого мира — а она, поверьте, знала падения и взлёты, не хуже любой другой — заключается в простой истине: всё, во что люди верят сегодня, завтра может стать пылью. Всё, кроме одного — их способности думать самостоятельно.» Он перечитал. Безопасно. Скучно. Но безопасно. — «История этого мира» — ну, допустим, — пробормотал он. — Любой историк может так сказать. «Знавала падения и взлёты» — вообще дежурная фраза. Никаких улик. Никаких намёков на иномирное происхождение. Просто философствование местного жителя с богатым воображением. Он выдохнул и почувствовал, как отпускает напряжение. Хорошо. Вовремя спохватился. Но осадок остался. Горький, липкий осадок от осознания собственной глупости. Он, блин, стратег, аналитик, будущий могильщик системы, чуть не спалился на первом же абзаце. Если бы он отправил этот текст на распространение, его бы вычислили за день. Фатуи, или агенты Палаты Морсе, или даже просто грамотный читатель — кто угодно сложил бы два плюс два. — Нельзя писать красиво, — сделал он вывод, глядя на стопку исписанных страниц. — Красиво — значит подозрительно. Нужно писать сухо, скучно, как сотни других политических памфлетов, которые здесь, наверное, тоже пишут. Чтобы никто не выделял этот текст из общей массы. Чтобы он растворился, стал незаметным, и только потом, когда его прочитают тысячи, начал делать своё чёрное дело. Он посмотрел на переписанный абзац. Скучно. Безлико. Идеально. — Так и будем работать, — сказал он себе, снова берясь за карандаш. — Без пафоса, без признаний, без намёков на моё происхождение. Только сухой анализ. Только логика. Только факты, которые можно почерпнуть из местных источников. И никаких «других миров». Он продолжил писать, но теперь каждую фразу перепроверял трижды, примеряя на себя роль цензора. Не выдаёт ли это меня? Не звучит ли это слишком по-иномирному? Не слишком ли я умён для местного? — Какая ирония, — прошептал он, выводя очередную скучную фразу о классовой борьбе. — Я пытаюсь изменить этот мир, но при этом должен притворяться его частью. Притворяться тупее, чем я есть. Притворяться, что все мои идеи родились здесь, из местной грязи и местных проблем. Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ладно, Войцеховский. Игра в прятки продолжается. И пока что счёт 1:0 в пользу системы. Но мы ещё посмотрим, кто кого. К обеду у него было уже семнадцать страниц. Безопасных, скучных, но, как ему казалось, убийственно логичных. Он спрятал их в тайник и вышел на улицу, чтобы немного проветрить голову. Нёвиллет, читая в этот момент отчёт о его ночных похождениях, внезапно чихнул. Он удивлённо посмотрел на свой идеально чистый носовое платок и нахмурился. Драконы не простужаются. Значит, это кто-то где-то очень настойчиво думал о нём. Он вернулся к чтению, но краем сознания отметил: надо будет последить за этим «Призраком» повнимательнее. Что-то подсказывало ему, что мальчик затевает нечто большее, чем просто выживание. После обеда архив Палаты Морсе погрузился в особую, послеобеденную дремоту. Солнце светило сквозь высокие окна, рисуя на полу длинные золотистые полосы, в которых лениво кружились пылинки. Тишина была такой глубокой, что казалось, будто сам воздух застыл в ожидании. Климент сидел за своим столом в самом дальнем углу, но сидел он весьма специфически. Утренний прилив вдохновения схлынул, оставив после себя усталость и желание просто отдохнуть. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и практически развалился, приняв позу, которая идеально сочетала в себе вальяжность и полное, абсолютное пренебрежение к окружающей обстановке. Одна рука свисала вдоль стула, другая лениво перебирала страницы какого-то отчёта, который он даже не пытался читать. Глаза были полуприкрыты, на губах блуждала мечтательная, слегка отстранённая улыбка. В таком положении он был похож на кота, который только что хорошо поел и теперь наслаждается послеобеденной дрёмой, наплевав на всех мышей в округе. Чёрные кудри с голубыми кончиками рассыпались по спинке стула, длинные ноги в обтягивающих брюках были вытянуты, а расслабленная поза подчёркивала худощавое, но гибкое тело. Он не заметил, как в архиве появились гости. А гости были не простые. Лини и Линнет материализовались из-за стеллажей с той же бесшумностью, с какой иллюзионисты появляются на сцене. Лини, как всегда, был безупречен: цилиндр лихо сдвинут набок, сине-белый костюм сияет свежестью, на губах — фирменная загадочная улыбка. Линнет, как всегда, была тенью: её кошачьи уши настороженно подрагивали, а фиолетовые глаза внимательно сканировали пространство. Они остановились в паре метров от стола Климента и замерли в ожидании. Прошла минута. Климент не шелохнулся. Он продолжал разглядывать потолок, изредка переворачивая страницу отчёта, которую даже не читал. Вторая минута. Лини переступил с ноги на ногу, бросил взгляд на сестру. Линнет едва заметно пожала плечами — её уши чуть дрогнули. Третья минута. Лини прокашлялся. Деликатно, едва слышно. Климент не отреагировал. Четвёртая минута. Лини уже начал терять терпение. Он, величайший иллюзионист Фонтейна, привык, что на него обращают внимание мгновенно. А этот... этот развалившийся юнец даже ухом не вёл. Пятая минута. Линнет тихо вздохнула, её хвост лениво качнулся из стороны в сторону. Она явно привыкла к таким ситуациям и не собиралась вмешиваться. Наконец, Лини не выдержал. Он сделал шаг вперёд, протянул руку и... нежно, почти ласково, дёрнул Климента за один из его чёрных кудряшек, что свисали со спинки стула. Эффект был мгновенным. — Ах ты ж... — Климент подскочил на стуле, едва не слетев с него, и резко обернулся, готовый выдать порцию ядрёного мата. Но, увидев перед собой сияющую физиономию Лини и невозмутимую мордашку Линнет, осёкся. — Месье Войцеховский! — пропел Лини, его фиолетовые глаза сияли неподдельным, хоть и слегка наигранным, весельем. — Как же долго мы ждали, пока вы соблаговолите заметить наше скромное присутствие! Мы уж думали, вы впали в спячку, как медведь в Снежной. Климент мрачно посмотрел на него, поправил растрепавшиеся волосы и снова откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что его только что вырвали из объятий Морфея и он этим крайне недоволен. — А, это вы, — протянул он с максимально возможной степенью незаинтересованности. — Чего надо? Лини ничуть не смутился. Он грациозно, как заправский актёр, опустился на край соседнего стола (предварительно смахнув пыль, чем вызвал у Климента мысленный смешок — аристократик, блин) и закинул ногу на ногу. Линнет осталась стоять чуть поодаль, прислонившись к стеллажу и сложив руки на груди. Её уши продолжали слегка подрагивать, фиксируя каждое движение в зале. — Как ваши дела, месье Войцеховский? — спросил Лини с интонацией, в которой любопытство мешалось с лёгкой насмешкой. — Слышали, вы вчера... эм... отличились на ниве общественных работ? Климент внутренне напрягся. Значит, уже знают. Конечно, знают. В этом городе, кажется, вообще нет секретов. — Работа как работа, — ответил он максимально равнодушно, но с лёгкой ядовитой ноткой. — Не всем же на сцене пыль в глаза пускать. Кто-то должен и грязную работу делать. Буквально. Лини воспринял намёк с улыбкой, хотя в глазах мелькнула тень понимания. — О, мы ни в коем случае не осуждаем! — воскликнул он. — Напротив, восхищаемся вашей... самоотверженностью. Говорят, вы проявили недюжинную изобретательность в нестандартной ситуации. Даже, ходят слухи, использовали местную фауну как средство самообороны? Климент скривился. Значит, и про крысу знают. Отлично. Просто замечательно. — А вы, я смотрю, следите за мной, — ответил он, переходя в наступление. — Прямо как... ну, не знаю. Как за подопытным кроликом. Или за диковинным зверьком в зоопарке. Вам там Арлекино новое задание дала? Шпионить за бедным беженцем? Повисла пауза. Лини перестал улыбаться, хотя его лицо оставалось вежливым. Линнет чуть наклонила голову, её глаза сузились. Климент понял, что попал в точку, но ему было плевать. Пусть знают, что он не идиот. — Месье Войцеховский, — мягко начал Лини, — мы всего лишь заботимся о вашем благополучии. Вы появились в нашем городе так внезапно, так... загадочно. Неудивительно, что многие интересуются вашей персоной. — Благополучие, — фыркнул Климент. — Если бы я хотел, чтобы обо мне заботились, я бы завёл кошку. Или, — он бросил быстрый взгляд на Линнет, — нашёл бы ту, которая уже есть. Линнет никак не отреагировала, лишь её уши дёрнулись чуть заметнее. Лини рассмеялся, но смех вышел слегка натянутым. — Острый язык — опасное оружие, месье. Им можно пораниться. — Я умею с ним обращаться, — парировал Климент. — В отличие от некоторых, кто умеет обращаться только с картами и цилиндрами. Диалог явно заходил в тупик. Лини, понимая, что из этого разговора ничего не выжмет, уже подумывал о ретираде. Линнет, как всегда, молчала, но её присутствие ощущалось физически — она была как тень, которая не исчезает, даже если не смотришь на неё. И тут Климент, в очередной раз скользнув взглядом по фигуре Линнет, вдруг... задержался. Он смотрел на неё уже не как на объект наблюдения или потенциальную угрозу. Он смотрел на неё как на... женщину. Чёрт возьми, как он раньше не замечал? Да, на ней был этот её обычный костюм — облегающий чёрный комбинезон с белыми рукавами, синими вставками и этим огромным бантом на хвосте. Но этот костюм... он сидел на ней просто безупречно. Ткань обтягивала стройную, гибкую фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Тонкая талия, плавный переход к бёдрам, длинные ноги в чёрных колготках и высоких ботинках... Мысли Климента потекли в совершенно неожиданном направлении. «Неплохо, — подумал он, и эта мысль пришла откуда-то из глубин, минуя цензуру сознания. — Очень даже неплохо. Интересно, у неё под этим костюмом... ладно, неважно. Но формы... определённо есть на что посмотреть. Не какая-нибудь плоская доска, а вполне себе...» Он представил, как эти длинные ноги обвиваются вокруг его талии. Как эти кошачьи уши подрагивают в такт движениям. Как этот невозмутимый взгляд фиолетовых глаз вдруг затуманивается страстью. «А ведь она, наверное, и не мяукает даже в постели, — мелькнула очередная крамольная мысль. — Молчит, как рыба. Но глаза... глаза бы сказали всё. Интересно, она вообще способна на эмоции или только на этот вечный режим энергосбережения? А может, под этим холодом скрывается такой вулкан, что Лини обзавидуется?» Он представил, как затаскивает её в постель. Как медленно, очень медленно расстёгивает этот дурацкий комбинезон, оголяя бледную, чувствительную кожу. Как проводит языком по шее, от чего её кошачьи уши начинают судорожно подрагивать. Как она, наконец, теряет контроль и издаёт тот самый звук — тихий, сдавленный, полный такого откровенного удовольствия, что у любого мужика крышу снесёт. «А потом она, наверное, выгнется всем телом, вцепится когтями в спину — больно, но приятно — и...» Он поймал себя на том, что его дыхание стало чуть глубже, а в паху начало разгораться знакомое тепло. И вдруг, как ледяной душ, пришло осознание. — Твою мать, — мысленно выругался он. — Ты вообще что творишь, Лукьянов? Это же Линнет! Ассистентка Лини! Сестра! Фатуевский шпион, между прочим! Ты сейчас на неё дрочить мысленно собрался? Прямо посреди архива? Прямо перед её братом? Он резко отвёл взгляд, уставившись в стол. Щёки предательски заалели, но он надеялся, что в полумраке архива это не заметно. «Идиот. Кретин. Озабоченный придурок. У тебя после вчерашнего сна крыша окончательно поехала? Теперь на всех подряд бросаешься? На Нёвиллета — раз, на Линнет — два. Скоро на Лини начнёшь заглядываться, и вообще караул. Соберись, тряпка!» Он заставил себя думать о холодном, о неприятном, об отвратительном. О канализации. О запахе реактива. О лице того бомжа, в которого он швырнул крысу. Помогло. Частично. Лини, заметив, что Климент вдруг замолчал и уставился в стол, решил, что разговор окончательно исчерпан. — Что ж, месье Войцеховский, — поднялся он, поправляя цилиндр, — не будем вам мешать. Надеюсь, ваша... эм... работа будет плодотворной. И помните: если вам понадобится помощь или просто интересное общество, вы всегда знаете, где нас найти. Линнет, отклеившись от стеллажа, бросила на Климента последний взгляд. На секунду ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то... понимающее? Или ему просто показалось? Они ушли так же бесшумно, как появились. Тени среди стеллажей. Климент выдохнул и откинулся на спинку стула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Идиот, — прошептал он, глядя в потолок. — Конченый идиот. Мало тебе дракона, теперь ещё и кошку захотел? Ладно бы просто кошку, так ведь это Линнет! Которая при первой же возможности сдаст тебя Арлекино с потрохами! Он провёл рукой по лицу, стирая воображаемый пот. — Но формы... — выдохнул он почти беззвучно, и тут же сам себя оборвал. — Заткнись. Просто заткнись. Никаких форм. Никаких кошек. Только работа. Только трактат. Только выживание. Он открыл ящик стола, где лежали его драгоценные страницы, и достал следующую. Карандаш отчаянно хрустнул в пальцах. — Пиши, Войцеховский. Пиши о классовой борьбе. О гегемонии. О том, как свергать богов. А о том, как затаскивать в постель кошкодевочек, думать будешь... никогда. Никогда, блядь, не будешь. Он начал писать, яростно выводя буквы, вкладывая в каждое движение всю свою злость на самого себя. Но где-то в глубине сознания, на самой его периферии, всё ещё мелькал образ — длинные ноги в чёрных чулочках, подрагивающие уши и фиолетовые глаза, которые, кажется, видели его насквозь. — Чёрт бы побрал этот Фонтейн, — прошептал он, не отрываясь от бумаги. — Чёрт бы побрал всех этих красивых, опасных тварей.

ЭПИЛОГ

 

Узкие улочки Фонтейна тонули в золотистом свете послеполуденного солнца. Где-то вдалеке журчали фонтаны, перекликались торговцы, и жизнь текла своим чередом, не обращая внимания на двух необычных прохожих, которые только что покинули здание Палаты Морсе. Лини шагал впереди, и его спина выражала такое красноречивое негодование, что даже случайные прохожие инстинктивно уступали ему дорогу. Его цилиндр был сдвинут набекрень чуть сильнее обычного, а руки, обычно изящно жестикулирующие, сейчас были сжаты в кулаки и спрятаны в карманы элегантного сюртука. Линнет бесшумно следовала за ним, как тень. Её кошачьи уши лениво подрагивали, фиксируя окружающие звуки, а хвост неторопливо покачивался из стороны в сторону — верный признак того, что она находится в состоянии абсолютного, почти кошачьего пофигизма. — Нет, ты видела это?! — воскликнул Лини, резко разворачиваясь на месте и преграждая сестре путь. Его фиолетовые глаза горели таким неподдельным возмущением, что Линнет на мгновение показалось, будто сейчас из них посыплются искры. — Ты видела, как этот... этот... — он запнулся, подбирая слово, — этот северный суслик нас встретил?! Линнет моргнула. — Видела. — Он даже не повернулся, когда мы вошли! — продолжил Лини, начиная расхаживать взад-вперёд по узкой улочке, словно актёр на сцене, исполняющий монолог ревнивого любовника. — Мы стояли там целую вечность! Я прокашлялся! Я сделал вид, что рассматриваю стеллажи! Я даже ногой топнул — деликатно, между прочим, чтобы не нарушать атмосферу! А он... а он... — Развалился, — подсказала Линнет. — ИМЕННО! — Лини взмахнул руками, едва не сбив цилиндр с проходящего мимо фонтейнца, который поспешил ретироваться. — Развалился, как будто он у себя дома в гамаке! Нога на ногу, рука свисает, глаза в потолок! Мы для него — пустое место! Ничтожество! Фон! — Ты его за кудряшку дёрнул, — напомнила Линнет. — А что мне оставалось делать?! — Лини театрально воздел руки к небу. — Ждать, пока он соизволит заметить наше существование? Может, мне было нужно станцевать перед ним чечётку? Или спеть арию из последнего мюзикла?! Линнет задумалась. — Это могло бы сработать. — Линнет! — Лини уставился на сестру с выражением глубочайшей обиды. — Ты должна быть на моей стороне! Мы — великие иллюзионисты Фонтейна! Нас ждут, нас ищут, нас обожают! А этот... этот... — Призрак, — снова подсказала Линнет. — Да! Призрак! Бледный, лохматый, воняющий канализацией! И он ведёт себя так, будто это мы должны быть счастливы, что он нас заметил! Линнет позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Брат был великолепен в своём негодовании. Его щёки слегка порозовели, глаза метали молнии, а жесты становились всё более экспрессивными. Классический цундэрэ-синдром: снаружи злость и раздражение, а внутри — уязвлённое самолюбие и желание, чтобы этот противный мальчишка наконец-то обратил на него внимание. — Он ужасный, — продолжил Лини, снова начиная расхаживать. — Ты слышала, как он со мной разговаривал? «Чего надо?», «Не всем же на сцене пыль в глаза пускать»! Это был намёк, да? Он намекал, что мы пустышки, да? — Намекал, — согласилась Линнет. — И этот его тон! Этот снисходительный, ядовитый, паскудный тон! Как будто он выше всего этого! Как будто он — великий мыслитель, а мы — клоуны с картами! Лини остановился и уставился на сестру, ожидая поддержки. Линнет молчала, но её уши вдруг дёрнулись, выдавая какую-то мысль. — Что? — насторожился Лини. — Ты что-то заметила? Говори! — Он покраснел, — сказала Линнет. Лини замер. — Что? — Покраснел. Во время разговора. Резко, без причины. Сидел, смотрел на меня, потом отвернулся и покраснел. Лини уставился на сестру с выражением лица, которое можно было описать только как "смесь недоумения, подозрения и зарождающейся ревности". — На тебя? — переспросил он, и в его голосе проскользнула странная нотка. — Он покраснел, глядя на тебя? — Да. — И что это значит? Линнет пожала плечами, отчего её кошачьи уши синхронно дёрнулись. — Может, ему жарко. Может, он стеснительный. Может, я ему понравилась. Последняя фраза была произнесена с такой невозмутимостью, что Лини на мгновение потерял дар речи. Его лицо медленно, но верно приобретало оттенок, подозрительно похожий на тот самый румянец, который они только что обсуждали. — П-понравилась?! — выдавил он. — Ты? Этот... этот... он... как он смеет?! Он же... он же просто... он же никто! А ты — моя сестра! Моя ассистентка! Ты не можешь... то есть, он не может... то есть... — Лини, — Линнет прервала его тираду спокойным голосом. — Ты краснеешь. — Я не краснею! — взвился Лини. — Это... это закат! Солнце! Отражение от витрины! У меня вообще смуглая кожа, я не краснею! — Ты бледный, — напомнила Линнет. — Как и он. Вы могли бы быть друзьями. Лини издал звук, похожий на возмущённое шипение, и резко развернулся, продолжая путь. Линнет бесшумно последовала за ним, но теперь в уголках её гут таилась едва заметная, понимающая улыбка. Некоторое время они шли молча. Лини кипел, Линнет наблюдала. — Значит, покраснел, — наконец произнёс Лини, и в его голосе появилась задумчивость. — Интересно, почему? Он вообще производит впечатление человека, который выше любых эмоций. Циник, каких свет не видывал. И вдруг — краснеет, глядя на тебя. — Может, я ему понравилась, — повторила Линнет, и на этот раз в её голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая насмешка. — Перестань! — отрезал Лини. — Это исключено. Он... он не в твоём вкусе. Ты вообще не интересуешься мужчинами. — Я интересуюсь, — спокойно возразила Линнет. — Просто не показываю. Лини резко остановился и уставился на сестру так, будто увидел её в первый раз. — Что?! — Шучу, — сказала Линнет, и её лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Лини выдохнул, но расслабляться не спешил. Он слишком хорошо знал сестру — с её чувством юмора никогда нельзя было быть уверенным до конца. — Ладно, — сказал он, снова трогаясь в путь. — Допустим, он просто покраснел от смущения. Или оттого, что мы застали его врасплох. Или ему действительно было жарко. Но почему именно на тебя? — Может, у него вкус, — пожала плечами Линнет. — Вкус? — Лини фыркнул. — У этого типа нет вкуса. Ты видела его одежду? Этот убогий камзол, эти обтягивающие штаны, эти... эти дурацкие голубые кончики на волосах? Он одевается как... Он запнулся, пытаясь подобрать сравнение. — Как тот акробат из труппы «Блуждающий Фонарь», что у нас жил после драки в порту, — подсказала Линнет с идеальной памятью на детали. — Именно! — Лини обрадовался, что нашёл точное определение. — Как побитый жизнью акробат, который только что вылез из помойки! И этот человек смеет... смеет... — Пунцоветь при виде меня? — закончила Линнет. Лини подавился воздухом. — Ты специально, да? — Немного, — призналась Линнет. Они снова замолчали, но теперь тишина была другой — более тёплой, почти семейной. Лини постепенно остывал, хотя внутри него всё ещё тлел уголёк раздражения. — Знаешь, что меня больше всего бесит? — наконец спросил он. — Что он не обратил на тебя внимания? Лини резко повернулся, готовый возразить, но встретился взглядом с сестрой и понял, что спорить бесполезно. Она видела его насквозь. — Ладно, — сдался он. — Да. Именно это. Он не обратил на меня внимания. На меня! Лини! Величайшего иллюзиониста Фонтейна! Перед которым залы замирают, которому аплодируют стоя, о котором пишут в газетах! А он... он развалился, как будто я — пустое место! — Ты ревнуешь, — констатировала Линнет. — Я не ревную! — возмутился Лини, но его щёки снова предательски порозовели. — Я... я просто не понимаю! Что в нём такого? Почему на него все смотрят? Почему маркиз им интересуется? Почему Нёвиллет лично с ним встречался? Почему ты... — он запнулся, — почему ты на него смотрела? — Я на всех смотрю, — напомнила Линнет. — Это моя работа. — Ты смотрела иначе, — упрямо сказал Лини. — Я заметил. Линнет ничего не ответила, но её хвост слегка дёрнулся — верный признак того, что брат попал в точку. Они вышли на набережную, где солнце золотило воду каналов, превращая её в расплавленное стекло. Лини остановился у парапета и уставился на проплывающую мимо лодку. — Он странный, — наконец сказал он более спокойно. — В нём есть что-то... чужое. Не от мира сего. Арлекино права, за ним нужно следить. — Ты хочешь за ним следить или за ним наблюдать? — уточнила Линнет. — А какая разница? — Следить — это работа. Наблюдать — это интерес. Лини задумался. Потом повернулся к сестре и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — А ты что хочешь? Линнет встретила его взгляд без тени смущения. — Я хочу понять, почему он покраснел, глядя на меня. И почему ты так разозлился, узнав об этом. Лини открыл рот, чтобы возразить, но понял, что возражений у него нет. Потому что она была права. Он действительно разозлился. И эта злость была... странной. Непрошенной. Иррациональной. — Чёрт бы побрал этого Призрака, — тихо выдохнул он, отворачиваясь к воде. — Чёрт бы побрал его голубые волосы и его ядовитый язык и его... его глаза. — У него красивые глаза, — заметила Линнет. — Зелёные, как изумруды. И ресницы длинные. Лини резко повернулся к ней, готовый разразиться новой тирадой, но встретил её невозмутимый взгляд и понял, что она снова шутит. Или не шутит? С ней никогда нельзя было понять наверняка. — Пойдём, — буркнул он, поправляя цилиндр. — Нам нужно готовиться к вечернему представлению. И забудь о нём. Он не стоит твоего внимания. — А твоего? — спросила Линнет, трогаясь следом. Лини не ответил. Он просто шёл вперёд, высоко подняв голову, всем своим видом демонстрируя абсолютное, непоколебимое равнодушие. Но где-то глубоко внутри, в том самом уголке, где у цундэрэ прячутся настоящие чувства, зарождалось нечто новое. Нечто, что он сам пока не мог назвать. Линнет, следуя за ним, позволила себе ещё одну едва заметную улыбку. — Интересно, — прошептала она одними губами, так тихо, что даже чуткие уши брата не уловили звука, — кто из вас покраснеет сильнее при следующей встрече. Где-то далеко, в тишине архива Палаты Морсе, Климент Войцеховский чихнул, подозрительно посмотрел по сторонам и снова уткнулся в свои бумаги. Ему показалось, что в воздухе запахло кошками и дорогим парфюмом. Но он отогнал это наваждение и продолжил писать свой трактат, даже не подозревая, что только что стал центром маленькой драмы, разворачивающейся на набережной Фонтейна.