Мелкий, ты меня достал!

— Значит, сам всё решишь? Слова сорвались с губ почти беззвучно, но в тишине кладовки прозвучали как выстрел. Он сделал шаг вперёд, и Годжи инстинктивно отпрянул, пока его спина не упёрлась в тяжёлые мешки. Луффи не понимал, что внутри него ворочается — не гнев, не разочарование, что-то другое, острое и неуловимое, будто где-то под рёбрами затянули моток колючей проволоки. Этот парень, его стратег, его… Годжи. Не Зоро с его вызывающим непослушанием, не Санджи с гиперопекой. Годжи, который всегда был рядом, чьи расчёты и советы он начал воспринимать как собственные мысли. Доверие к нему росло тихо, незаметно, как заживающий шрам. И вот этот удар — он всё планировал сделать сам. Остаться. Рискнуть. Даже не спросив его. Как будто Луффи капитан на бумаге. Как будто он не имеет значения. Годжи заговорил, и Луффи слушал, но слова будто проходили сквозь него. «Кайросеки… корабль… Оро Джексон… будущий король пиратов…». Всё логично, всё правильно, чёрт возьми. Годжи умел говорить, умел подбирать ключи. И от этого внутри скрежетало ещё сильнее. Потому что он был прав. И потому что ослушался. — Ты не веришь в мои способности? — Годжи надвинулся, и Луффи невольно отшатнулся. Не от угрозы — от чего-то другого. Прямо сейчас, в этом дурацком парике и платье, с разгневанным блеском в слишком ярких глазах, Годжи казался… Луффи заморгал, пытаясь поймать ускользающую мысль. Красивым? Он никогда не думал о ком-либо в таких терминах. Люди были сильными, слабыми, смешными, надоедливыми, накама. Но Годжи сейчас… Он светился какой-то обидной, хрупкой и одновременно упрямой красотой. И это сбивало с толку, мешало злиться по-настоящему. Луффи почувствовал, как рука сама потянулась к нему. Он дёрнул за парик, потом пальцы, будто против его воли, скользнули ниже, едва коснувшись щеки. Кожа оказалась невероятно гладкой, прохладной. В горле резко пересохло. Он сглотнул, но комок не исчез. Годжи же судорожно облизнул губы, готовясь что-то сказать, оправдаться. Луффи не слушал. Он смотрел на эти губы. Бледно-розовые, чуть припухшие от того, что их кусали. Такие… нежные. Совсем не мужские. Совсем не такие, как у Зоро или Санджи. — Я сказал нет, — его собственный голос прозвучал хрипло и жестко, перебивая лепет Годжи. — Но… — Нет. — Луффи сделал шаг вперёд. Годжи отступил, спина его снова упёрлась в полки. Луффи поставил руку рядом с его головой, загородив путь. Приблизил лицо. — Мои слова для тебя ничего не значат? Или ты думаешь, что мы тут в игры играем? Если и будем что-то красть, то только вместе. Если нет… — Голос опустился на тон, стал опасным, тихим. Он видел, как Годжи поджимает губы, как в его глазах, полных обиды и непокорности, мелькает что-то ещё — осознание, что капитан не шутит. Луффи почувствовал дикое желание просто погладить его по голове, как Чоппера, успокоить, объяснить. Но Годжи не Чоппер. Он толкнул его в грудь, резко, отворачиваясь. Удар был несильным, но неожиданным. Луффи отшатнулся, сделав пару шагов назад. В кладовке повисла гробовая тишина. Годжи резко обернулся, и в его широко раскрытых голубых глазах читался страх. Луффи же смотрел на свою поднятую руку. То странное, сжимающее чувство внутри скрутилось с новой, невероятной силой. Не боль. Жажда. Жажда… чего? Он сжал кулаки и резко развернулся к двери. Твёрдыми, отрывистыми шагами направился к выходу. — Луффи, я не хотел! — Годжи рванулся за ним, голос сорвался на визгливую нотку. Луффи не вышел. Он щёлкнул внутренним замком. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко в тишине. Медленно повернулся. — Л-Луффи? Ты чего? — Годжи отпрянул, вжимая голову в плечи, его взгляд метался, ища выход, которого не было. — Давай не здесь, пожалуйста… Я всё понял! Я больше так не буду самовольничать! Я буду во всём слушаться тебя! Только не делай… — Что? — тихо спросил Луффи, делая шаг навстречу. Его собственное спокойствие пугало его самого. — Н-не бей меня? — выдавил Годжи, сбитый с толку этим молчаливым приближением, закрытой дверью и нечитаемым выражением на лице капитана. Луффи замер. Бить? Бить того, чья кожа была прочнее стали? Кто даже не почувствовал бы боли от его удара, если не приложить силу, способную разрушить скалу? Глупо. Бесполезно. Но остановиться он уже не мог. Что-то внутри требовало действия, расплаты, подтверждения власти. Не как капитана над подчинённым. Как… Луффи над Годжи. Он окинул взглядом тесное помещение, потом вернул его к дрожащему парню. Что для Годжи самое ужасное? Что бесит его больше всего? Его унижающая маскировка? Или то, что его всё ещё считают ребёнком, которого нужно опекать? Кривая, невесёлая усмешка тронула губы Луффи. Он прошёл мимо застывшего Годжи и тяжело опустился на гору мешков с картошкой. Потом просто подозвал его жестом. Годжи, сжавшись в комок недоверия и страха, сделал два осторожных шага. — Повернись. Годжи медленно, будто на плахе, повернулся спиной. Луффи не стал церемониться. Он резко двинулся вперёд, одной рукой вцепившись в край пышного тёмного платья и дернув подол вверх. Годжи вздрогнул всем телом, издав короткий, перехваченный звук, попытался вырваться. — Не двигайся, — голос Луффи не терпел возражений. Он чувствовал, как тонкая ткань скользит в его пальцах, как под ней сжимаются мышцы. — Что ты делаешь?! — запаниковал Годжи. — Наказываю, — хмыкнул Луффи и дёрнул ткань на себя, резко и сильно. Годжи не удержал равновесия и рухнул к нему, падая не на мешки, а прямо на него. На мгновение они застыли в нелепой позе: Луффи сидел, Годжи полулежал на нём, опираясь руками на его плечи, сбитый с толку, растерянный. Не давая тому опомниться, ловко перевернул его и уложил животом поперёк своих колен. Теперь перед ним была спина в тонкой материи и… то, что под платьем. Накама лежал, застыв от шока, не понимая, что происходит, не видя лица капитана. Луффи задержал дыхание. Его ладонь лежала на упругом изгибе, скрытом тканью. Он поднял руку и шлёпнул. Резко, звонко. Не больно — для Годжи точно. Но унизительно. Парень под ним сдавленно ахнул, не от боли, а от дикого, оглушительного стыда и неожиданности. Тело его напряглось, стало каменным. Под платьем, как и предполагал Луффи, оказались простые хлопковые трусы, мужские, ничем не примечательные. Не колеблясь, Луффи засунул пальцы под резинку и стащил их одним движением вниз, обнажив ягодицы и замер. В тусклом свете кладовки, падающем с потолка, кожа Годжи сияла бледным, почти фарфоровым мрамором. Это была не мужская, потрёпанная и шершавая кожа воина. Она была гладкой, безупречно ровной, без единого волоска, будто отполированной. Форма была… идеальной. Не то чтобы Луффи имел привычку оценивать чьи-то задницы, но даже он мог это увидеть. Аккуратные, округлые, упругие холмы, плавно перетекающие в узкую талию и стройные бёдра. Луффи сглотнул. Сухость во рту стала невыносимой. Он снова поднял руку и ударил. Уже не шлепком, а полновесным, звучным удар ладони. Хлоп! Кожа под ударом резко побелела, потом мгновенно залилась ярким, алым отпечатком его пальцев. Мякоть ягодицы поддалась, прогнулась под силой, отпружинила назад, заколебавшись мелкой, соблазнительной дрожью, словно желе. Краснота расцвела на белизне, как ядовитый, пугающе красивый цветок. Луффи заворожённо смотрел, как отпечаток медленно проступает, как кожа горит. Внутри у него всё перевернулось, сжалось в тугой, горячий узел. Это было не наказание. Это было… открытие. И оно пугало его куда больше, чем любое неповиновение. Годжи под ним не издал ни звука. Он просто лежал, зарывшись лицом в складки платья на коленях Луффи, его плечи мелко, предательски дрожали. От стыда. От унижения. От чего-то ещё. — Луффи… — сорвалось с губ Годжи, хрипло, сдавленно, будто сквозь трясину стыда. Ответом был очередной удар. Более чёткий, целенаправленный, пришедшийся чуть ниже предыдущего отпечатка. Кожа, уже разгорячённая, отозвалась ещё более ярким алым пятном. — Я тебе не разрешал говорить, — голос Луффи прозвучал глухо, приглушённо. Его взгляд не отрывался от картины, развернувшейся у него на коленях. Эта ослепительная белизна, нарушенная его собственными, всё множащимися алыми отметинами, завораживала, не давала отвести глаз. Была в этом что-то первобытное, властное. Он метил. И Годжи позволял. Вот что было самым странным. Парень лежал покорно, лишь мелкая дрожь в напряжённых мышцах спины выдавала бурю внутри. Он мог бы в любой момент вскочить, отшвырнуть Луффи, дать отпор. У него есть такие силы! Но не делал этого. Принимал. Почему? Из чувства вины? Из упрямого желания доказать свою «взрослость», выдержав унижение? Луффи не понимал. И это непонимание лишь сильнее затягивало петлю того странного, сжигающего ощущения внизу живота. — Запомни. Мы — команда. Накама. Нет никакого «я», — проговорил он, поднимая руку для нового удара. Ладонь опустилась чуть выше, по самой пояснице, там, где начинался изгиб позвоночника, ещё не тронутый наказанием. Звук получился другим — более звонким, сухим. Годжи вздрогнул всем телом, и его ноги — длинные, стройные, абсолютно голые — инстинктивно поджались, попытались сомкнуться. Луффи видел их во всех подробностях: от бледных, почти прозрачных в полумраке лодыжек, до упругих икр и мягкой линии бёдер. На ногах были только сапоги, грубый контраст с нежной кожей. И эта нагота, эта беспомощность, выставленная напоказ, заставляла что-то ёкать в груди Луффи с новой силой. Он видел всё. И хотел видеть ещё. — Если я сказал «нет», значит — нет, — продолжил он ровным, почти монотонным голосом, хотя во рту пересохло так, будто он неделю не пил. Он сглотнул, но комок в горле и эта внутренняя «жажда» никуда не делись. Напротив, они лишь росли, сфокусировавшись на тепле кожи под его ладонью, на дрожи, пробегающей по телу Годжи. — Я — капитан. Не ты. От тебя требуется помогать команде, а не придумывать наивные планы в одиночку. Следующий удар был сильнее. Или Луффи замахнулся с непривычным для такого «наказания» усердием, или он, сам того не сознавая, вложил в него часть той сбивающей с толку энергии, что клокотала внутри. Ладонь со всего размаху врезалась в самую чувствительную, уже покрасневшую область. — М-мфф!.. Годжи выгнулся, дугой, стиснув зубы. Сдавленный, болезненный стон вырвался у него вопреки воле. Всё его тело затряслось — уже не мелкой дрожью, а судорожными, плохо контролируемыми спазмами. И это движение, эта резкая арка спины, приоткрыла Луффи вид на то, что было скрыто раньше. Взгляд его, против воли, скользнул ниже огненных ягодиц, в смутную тень между бёдер. Там, в интимной части, не было буйной растительности, которую Луффи подсознательно ожидал увидеть у мужчины. Кожа была такой же гладкой, почти девственной, лишь с лёгким, едва заметным пепельным пушком. Сам член, не возбуждённый, казался удивительно аккуратным, даже хрупким на вид. Но не это приковало внимание Луффи. Его взгляд уловил мелкую, предательскую динамику. Напряжённые, собравшиеся яички, поджавшиеся от удара и стыда, слегка подрагивали в такт общей дрожи тела. Это была не реакция возбуждения — член оставался мягким. Это была реакция живого, уязвимого существа на стресс, на боль, на унижение. Чистая, животная физиология, обнажённая и беззащитная перед ним. И вид этой совершенной, хрупкой красоты, сочетающейся с абсолютной покорностью и едва уловимыми признаками страдания, ударил по Луффи с силой, сравнимой с ударом адмиральского кулака. Та «жажда» в горле превратилась в огненный ком, а странное чувство внизу живота сжалось в тугую, горячую пружину. Он замер, ладонь всё ещё прижата к пылающей коже, ощущая под пальцами учащённый пульс, бьющийся где-то глубоко в тканях. Тишина в кладовке стала густой, звонкой, наполненной только тяжёлым, неровным дыханием Луффи. Годжи под ним замер, всё его тело было напряжено до дрожи, но плача не было — лишь гулкая, подавленная тишина. Луффи больше не хотел бить. То, что началось как ярость и потребность доминировать, переплавилось во что-то непонятное, тягучее и жаркое. Его пальцы, будто против его воли, снова зашевелились. Но теперь это было не хлопок, а медленное, почти робкое движение. Кончики пальцев легонько, с неожиданной для него самого нежностью, провели по границе алого пятна и нетронутой белизны, почувствовали под собой мурашки и мелкую дрожь. Затем он стал гладить. Широкая, шершавая ладонь скользила по разгорячённой коже, сглаживая жар, будто пытаясь стереть следы собственной жестокости. Движения были неуклюжими, лишёнными привычной ему грубой силы, но в них была какая-то новая, тревожная настойчивость. — Запомнил? — спросил Луффи, и его голос прозвучал хрипло. Он почувствовал, как Годжи под ним повернул голову, пытаясь взглянуть на него через плечо. Луффи заставил себя поднять взгляд. Лицо парня было искажено не болью, а чем-то более сложным — обидой, оглушительным стыдом, глубочайшим замешательством. Губы плотно сжаты в белую полоску, щёки, уши и шея пылали ярким румянцем, контрастируя с бледностью остальной кожи. А глаза… Голубые, слишком яркие глаза, обычно полные ума и скрытой насмешки, сейчас стояли на мокром месте. Слёз не текло, но они блестели в них — невыплаканные, горящие слезы унижения и чего-то ещё, что Луффи не мог распознать. Он сглотнул, ком в горле стал почти невыносимым. Его рука, продолжая гладить, сползла ниже, по изгибу ягодицы, к внутренней стороне бедра. И намеренно, или просто следуя какой-то тёмной, инстинктивной логике, кончики его пальцев скользнули ещё дальше, задев то самое потаённое, тёплое местечко между сведённых вместе бёдер. Годжи вздрогнул так, будто его ударили током. Всё его тело выгнулось, а глаза в шоке распахнулись до предела, отражая чистейший, животный ужас и непонимание. Луффи с жадностью ловил эти изменения в его лице. Что-то внутри него, холодное и расчётливое, даже сквозь весь этот хаос, удовлетворённо кольнуло. Его палец, всё ещё влажный от пота и тепла кожи, не отдернулся. Вместо этого он лёг на крошечное, сморщенное колечко мышц. Сначала он просто водил по нему подушечкой, легко, словно изучая рельеф, запоминая каждую складку, каждую дрожь, которую это вызывало в теле Годжи. Потом нажал сильнее, начал натирать, с неприличным, упрямым усилием, пытаясь преодолеть сопротивление сухой, напряжённой до предела кожи. Годжи издал хриплый, задыхающийся звук и впервые сделал попытку всерьёз вырваться — дёрнулся всем телом, попытался отползти, что-то бурча сквозь стиснутые зубы про «извращенца» и что «это уже слишком». — Не двигайся, — глухо прорычал Луффи, и его свободная рука легла ему на поясницу, не шлёпая, а придавила всей тяжестью, пригвоздив к своим коленям. Сопротивление было сильным, мускулистым — Годжи не был слабаком. Но Луффи был сильнее. И решительнее в этот момент. Он чувствовал, как под его пальцем мышцы сжимаются ещё болезненнее, становясь твёрдым, непроницаемым узелком. Сухость мешала. Раздражала. Взгляд Луффи метнулся по полкам, заваленным кухонной утварью и припасами. И остановился на банке с зеленоватой жидкостью — оливковым маслом, судя по этикетке. Его резиновая рука молнией рванулась вперёд, вытянулась на невероятную длину, схватила банку и так же быстро вернулась, всё так же не ослабляя хватки на пояснице Годжи. — Луффи, блять! — прошипел Годжи, отчаянно брыкаясь у него на коленях, его голос сорвался на визг. — Это не смешно! — А я и не шучу, — хмыкнул Луффи, притянув банку к себе. Крышка отлетела одним движением его большого пальца. Он даже не стал нюхать. Просто наклонил банку и вылил щедрую струю масла прямо на пылающие ягодицы и на то место, куда был прикован его взгляд. Прозрачно-жёлтая жидкость хлынула на кожу, стекая по складкам и округлостям, смягчая яркость красных следов, придавая им маслянистый, почти непристойный блеск. Луффи, не раздумывая, снова шлёпнул его ладонью. Удар получился уже другим — не звонким, а глухим, мокрым, с неприличным хлюпающим звуком. Масло брызнуло. — Луффи… прошу… — голос Годжи превратился в сдавленное хныканье, полное отчаяния и какой-то странной, раздавленной покорности. Он кусал губу до крови. Луффи на мгновение замер. Его рука, прижимавшая Годжи, ослабла. Он давал ему шанс. Один-единственный. Если парень вскочит сейчас, сгорая от стыда и ярости, если ударит его — всё это закончится. Луффи отступит и примет этот инцидент как свою ошибку. За которую будет нести ответственность. Но Годжи не вскочил. Он тяжело, прерывисто дышал, его плечи ходили ходуном. И затем, медленно, словно подчиняясь какому-то неведомому даже ему самому приказу, он… прогнулся в пояснице ещё сильнее. Не для того чтобы убежать, а наоборот — выставив обнажённый, масляный зад ещё доступнее, ещё наглее. Его ноги, стройные и голые, раздвинулись чуть шире на грубых джинсовых шортах Луффи. Он задохнулся. Его взгляд, острый и всепоглощающий, зафиксировался на картине, которая сейчас развернулась у него на коленях. Масло, растёкшееся от тепла тела, собралось в блестящие капли и медленно, соблазнительно скатывалось по гладкому желобку между ягодиц, прямо к цели — к тому самому маленькому, сморщенному входу. Мышцы там всё ещё судорожно сжимались, пытаясь сопротивляться, но масло делало своё дело, придавая коже мокрый, податливый блеск. И тогда Годжи, почти незаметно, сделал едва уловимое движение бёдрами — не уклоняясь, а наоборот, потеревшись тем самым местом о его бедро. Это было уже не сопротивление. Это была капитуляция. И приглашение. Луффи не стал церемониться дальше. Палец, скользкий от масла, уже глубоко вошел, и Годжи ахнул, закусив губу. Сопротивление было, но уже формальное — мышцы сжимались вокруг вторжения скорее по инерции, не в силах противостоять настойчивому движению. Луффи начал двигать им — сначала осторожно, просто растягивая узкий проход, чувствуя под подушечкой пальца каждую складку, каждый нервный спазм. Потом, убедившись, что тот не вырвется, добавил амплитуды. Палец скользил внутрь и наружу с мокрыми, неприличными звуками, всё сильнее раздвигая сопротивление. Мешающая ткань платья натянулась. Луффи, не прекращая движений, поднял её свободной рукой выше, помогая Годжи принять другую позу. Тот, словно во сне, покорно позволил себя перевернуть, и в следующее мгновение уже сидел на коленях Луффи лицом к нему, спиной к мешкам. Он прижимал к груди скомканное платье, словно пытаясь хоть как-то укрыться, обнять себя. Его лицо было запрокинуто, глаза закрыты, дыхание прерывисто. Луффи, не вынимая пальца полностью, сделал ещё несколько сильных, растягивающих движений, чувствуя, как внутренние мышцы наконец начинают расслабляться, поддаваться. С негромким, влажным звуком он вынул палец. — Снимай всё, — сказал Луффи. Не приказ, а тихая, хриплая просьба, в которой дрожала неконтролируемая жажда. Годжи не двинулся. Он просто зажмурился ещё сильнее, как будто надеясь, что всё это исчезнет, если он не будет видеть. Луффи почувствовал что-то щемящее в груди — не жалость, нет. Что-то более острое, почти нежное. Он приобнял его свободной рукой, притянул ближе, провёл носом по изгибу его шеи. Потерся щекой о мягкую кожу. Пальцы нащупали сзади молнию платья и медленно, с лёгким шелестом, спустили её до самого низа. — Это слишком… — прошептал Годжи, почти беззвучно, как будто признавался самому себе, а не ему. — Хорошо? — хмыкнул Луффи в ответ, снимая платье с его гладких плеч. Ткань сползла, обнажив верхнюю часть тела. Да, они оба были парнями. Годжи даже старше на два года. Но… какие же они были разные. Луффи знал своё тело — угловатое, жилистое, покрытое шрамами. Тело Годжи было иным. Худощавое, но не костлявое, а какое-то… изящное. Грудь была аккуратной, с красивым, плавным изгибом, на которой выделялись два совсем маленьких, бледно-розовых соска, теперь набухших и сморщенных от холода и волнения. Луффи вдруг с сожалением подумал, что раньше просто не замечал. Он видел Зоро, который иногда слишком пристально смотрел на Годжи, но списывал это на обычное поведение типичного мужика. Страдает от недотраха, — решил тогда Луффи. Логичнее было бы, если бы тот заглядывался на Нами или Робин. Но сейчас, глядя на Годжи, который сидел перед ним смущённый, раздетый, ослепительно красивый в своей хрупкости, Луффи понимал: Зоро был не так уж и глуп. Годжи ничем не уступал женской половине команды. А в чём-то, пожалуй, и превосходил. Эта странная, двойственная красота, сочетающая силу и нежность, была… уникальной. Луффи не был невеждой. Он вырос среди пиратов, бандитов, в портовых тавернах. Он знал, чем занимаются мужчина с женщиной, и даже мужчина с мужчиной — такие вещи на кораблях случались, и никто не делал из этого большого секрета. Потому он мог понять желание — своё, острое и внезапное, и то замешательство, которое читалось сейчас в глазах Годжи. Не думая больше ни о чём, Луффи притянул его к себе и жадно впился в его губы. Поцелуй вышел неумелым, грубым, полным той же самой дикой, необузданной энергии, что и всё остальное. Он всё так же пытался стянуть с него платье полностью. На мгновение отстранился, скомкал ткань и стянул её через голову Годжи. Она упала на пол бесформенной тёмной грудой. Трусы давно валялись где-то рядом. И теперь Годжи сидел на нём полностью голый. Если не считать грубых солдатских сапог на его ногах. Но сейчас они казались Луффи нелепым, но неважным аксессуаром. — С-стой… — запинаясь, почти невинно пробормотал Годжи, одной рукой прикрывая грудь, а другой — пах. Глаза его снова были полны паники. — Нужно остановиться… сюда могут зайти… — Мы быстро, — прошептал Луффи ему в губы, задыхаясь. Он никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Да, были эрекции, это глупое, настойчивое желание в подростковом возрасте, которое он утолял механически, без особых эмоций. Но сейчас… сейчас всё иначе. Всё его тело будто наэлектризовано. Кровь с гулким стуком ударила в виски и устремилась ниже, в пах, где собственный член, до сих пор мирно спавший в тесных штанах, начал стремительно пробуждаться. Грубая ткань штанов и тесные трусы под ними превратились в настоящую пытку. Мясистый, налившийся кровью член Луффи болезненно упирался в шов, каждое движение, каждое прикосновение к тёплому телу заставляло его пульсировать и требовать большего. Это было невыносимо тесно, почти больно. Рывком, полным нетерпения, Луффи притянул Годжи ещё ближе к себе, обняв одной рукой за голую, скользкую от масла спину, прижимая его к своей груди. Второй рукой, почти не глядя, он вцепился в пояс своих штанов и трусов и рванул вниз, одновременно слегка привстав с мешков, чтобы стянуть их до бёдер. И его член, освобождённый, выскочил наружу. Он был внушительным, как и всё в Луффи — длинным, толстым, с выраженной, напряжённой головкой тёмно-бордового цвета, уже слегка влажной от капли предэякулята. Он резко поднялся, упругий и горячий, и тут же с силой упёрся во что-то мягкое, тёплое и… такое же твердеющее. Луффи заглянул вниз, в узкое пространство между их телами. Контраст был разительным. Его собственный член, тёмный, мощный, с набухшими венами, выглядел почти варварски рядом с тем, что принадлежало Годжи. Член парня, прижатый сейчас к его животу, был совсем другим. Он не был маленьким, нет. Но его форма была изящной, почти утончённой — ровный, аккуратный ствол, идеальной формы головка нежно-розового, почти фарфорового цвета, без резкой пигментации. Кожа на нём была такой же невероятно гладкой и нежной, как и везде, лишь тонкая паутинка голубоватых венок просвечивала у самого основания. Он тоже возбуждённый, твёрдый и готовый, но его эрекция казалась более хрупкой, уязвимой. Луффи заметил, что крайняя плоть у Годжи была отодвинута не полностью, приоткрывая лишь самый кончик, и оттуда тоже сочилась крошечная прозрачная капелька. Горячее, бархатистое соприкосновение разной, но одинаково жаждущей плоти заставило обоих ахнуть. Луффи почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а яйца болезненно сжались от этого контакта. Он прижал Годжи ещё сильнее, заставив их члены тереться друг о друга в тесном, влажном пространстве между животами. Трение кожи о кожу, маслянистое от остатков масла на теле Годжи, было невероятно чувственным, почти огненным. Луффи издал низкий, хриплый стон, которого сам от себя не ожидал. Его рука, лежавшая на спине Годжи, съехала ниже, крепко обхватив его за одну из ягодиц, сжимая упругую плоть, прижимая его ещё ближе, стирая всякую возможную дистанцию. Луффи не мог остановиться. Ощущение тел, слипшихся в жарком трении, было огнём, но ему нужно было больше. Глубже. Его пальцы, всё ещё влажные и скользкие, снова нашли свою цель. Теперь он действовал увереннее, настойчивее. Годжи, почувствовав вторжение, инстинктивно привстал на коленях, откинувшись назад, чтобы принять его. Это движение подняло его грудь на уровень лица Луффи. И Луффи воспользовался этим, как дикарь, набросившийся на добычу. Он с жадностью приник губами к одному из маленьких, бледно-розовых сосков, впился в него, засосал, покусывая нежную кожу вокруг. Это была попытка утолить ту самую «жажду», которая сжигала его изнутри, но она лишь разожгла её сильнее. Вкус кожи, солоноватый от пота, чуть сладковатый, сводил с ума. Годжи ахнул, его руки взметнулись и обхватили голову Луффи, пальцы вцепились в тёмные, короткие волосы. Он не отталкивал, а, наоборот, прижимал его лицо к своей груди сильнее, словно пытаясь скрыть собственные стоны в этом объятии. Звуки, которые он издавал, были приглушёнными, сдавленными — тихие, хриплые всхлипы и прерывистые выдохи. Он явно боялся, что их услышат за дверью. А Луффи между тем продолжал свою работу «внизу». Один палец уже двигался внутри него свободно, скользя по разогретым, податливым стенкам. Затем добавил второй. Сопротивление стало сильнее, Годжи вздрогнул и замер, но он не останавливался, настойчиво растягивая узкий проход, смазанный теперь и маслом, и естественной влагой тела. Он двигал пальцами, имитируя фрикции, входя и выходя, ища, изучая. И нашёл. Когда подушечки его пальцев скользнули по определённому месту на внутренней стенке, Годжи взвыл — тихо, но отчаянно. Всё его тело выгнулось дугой, руки судорожно сжали голову Луффи, ноги задрожали. Это была странная, небольшая выпуклость, более гладкая и чувствительная. Луффи, движимый инстинктом и любопытством, повторил движение, целенаправленно нажимая на это место. Реакция была мгновенной и мощной. Годжи забился у него на коленях, его член, прижатый к животу Луффи, дернулся, извергнув новую струйку влаги. Он хныкал, тихо, бесконтрольно, обнимая Луффи так сильно, словно боялся разлететься на куски. Каждое прикосновение к той самой точке внутри заставляло его сжиматься изнутри, издавать новые, душераздирающе слабые звуки и прижиматься ещё теснее, словно ища в нём спасения от этого оглушительного, слишком сильного ощущения. Возбуждение Луффи достигло такого накала, что терпеть уже не было сил. Он одной рукой крепко обхватил свой член, тяжёлый и пульсирующий, и приставил широкую, влажную головку прямо к растянутому, но всё ещё невероятно узкому входу Годжи. Даже с маслом и двумя пальцами внутри, это казалось невозможным. Луффи попытался надавить, впихнуть себя внутрь, но мышцы Годжи, почувствовав угрозу куда более серьёзного вторжения, инстинктивно сжались в тугой, непреодолимый узел. Годжи отстранился, выгнувшись, попытался приподняться, отодвинуть бёдра, не давая твёрдой головке снова идти на таран. — Всё, стой… не пихай его, — застонал он, отчаянно качая головой. — Не получится… Луффи, наконец, остыл на градус. Он и сам понял. Годжи был слишком напряжён. И дело было не только в страхе. Луффи вдруг с кривой ясностью осознал: если Годжи действительно захочет, то его мышцы, эта невероятная сила, скрытая в хрупком теле, могут запросто… оторвать что-то. Неважно что — палец, член. В зависимости от того, что в него попытаются запихнуть в этот конкретный момент. И тут ничего не поможет, даже резиновое тело. Эта мысль, вместо того чтобы охладить пыл, лишь подлила масла в огонь странного, тёмного возбуждения. Сильный. Даже здесь. Даже так. Но препятствие нужно было обойти. Луффи тяжело дышал, его мозг, затуманенный желанием, лихорадочно искал выход. Он резко поднялся на ноги, заставив Годжи ахнуть от неожиданности. Не выпуская его из рук, Луффи развернул его и поставил на четвереньки перед горой мешков, грубо пригнув спину. Сам устроился сзади, на коленях, его взгляд жадно скользнул по изогнутой спине, покрасневшим ягодицам и тому тёмному, мокрому от масла и его пальцев месту между ними. — Ноги… сожми, — выдохнул он сквозь тяжёлое, свистящее дыхание. Годжи, дрожа всем телом, послушно выгнулся в пояснице ещё сильнее, приподняв бёдра, а затем сжал ноги вместе, подтянув их ближе к груди. Образовалась тугая, узкая щель между его сведёнными бёдрами и внутренней поверхностью ягодиц. Луффи не стал медлить. Он плюнул себе в ладонь, сжал ею свой член и несколько раз быстрым, жёстким движением провёл сверху вниз, смазывая его собственной слюной и предэякулятом. Потом приставил головку к той самой узкой, горячей ложбинке между сжатыми ногами Годжи, прямо у самого входа, но не в него, а рядом. С довольным, низким стоном, который вырвался у него из самой груди, Луффи рванул бёдрами вперёд. Жёсткий, горячий член проскользнул в тесное, маслянистое пространство. Это не была влага внутренностей, но кожа внутренней стороны бёдер и ягодиц Годжи была невероятно нежной и гладкой. Луффи на мгновение замер, наслаждаясь ощущением. Его лобок, покрытый жёсткими тёмными волосами, уткнулся в гладкую, пылающую кожу. Луффи испустил очень долгий вздох, рванул бёдрами назад и с силой, с глухим, влажным шлепком, вошёл обратно в тесную, горячую щель между ног Годжи. И понеслось. Он начал двигаться. Не осторожно, не ища ритма, а размашисто, грубо, по-звериному. Каждый толчок заставлял низ живота с силой биться о мягкие, упругие ягодицы Годжи, которые от каждого удара подпрыгивали, отдаваясь мелкой, соблазнительной дрожью. Его яйца, туго натянутые от возбуждения, с каждым движением хаотично шлёпались о внутреннюю сторону бедер Годжи и о его собственные, влажные от пота и трения, бёдра. Звук был влажным, неприличным, отчётливым — хлоп-хлоп-хлоп — в такт его неистовым толчкам. — Ты… сводишь меня с ума, — прохрипел Луффи, наслаждаясь тихими, подавленными стонами, которые вырывались у Годжи с каждым его движением. Его рука, свободная, скользнула по влажной спине парня, впилась в бок, а потом потянулась ниже, между дрожащих ягодиц. Он грубо развёл их в стороны пальцами, обнажая взгляду то, что так яростно скрывалось: крошечное, сморщенное, теперь уже растянутое и блестящее от масла и смазки колечко мышц. Оно сжималось и разжималось в такт дыханию Годжи, и вид этого делал Луффи ещё более одержимым. Он сделал ещё несколько яростных, глубоких толчков между сжатых ног, чувствуя, как его собственное напряжение достигает пика. Но этого было мало. Ему нужно быть там. Внутри. Не вынимая члена, он просунул три пальца прямо к тому растянутому входу. Сопротивление было, но уже не такое отчаянное. Годжи хныкнул, высоко и жалобно, и его рука метнулась назад, схватив Луффи за запястье, останавливая движение. Но это не было отталкиванием. Годжи повернул голову, его взгляд встретился с Луффи. — Быстрее… — прошептал он, и в этом шёпоте не было просьбы остановиться. Было прямо противоположное. Его рука, сжимающая запястье Луффи, не оттягивала её. Она направляла. И одновременно с этим, Годжи сам, мелко и отчаянно, начал двигать бёдрами навстречу его толчкам, насаживаясь на пальцы и на тот горячий член, что теснил его между ног, отвечая каждому движению встречным, жадным движением. Такой бешеный темп не мог длиться долго. Агония и экстаз сплелись в Луффи в тугой, горячий узел, который вот-вот должен был развязаться. Через минуту этой яростной, влажной фрикции между ног, Луффи принял новое решение. Он резко отодвинулся, выдернув свой скользкий, тёмный член из тесной ложбинки. Рука его вцепилась в основание, и, не теряя ни секунды, он снова направил пульсирующую головку к тому самому растянутому, блестящему входу. На этот раз сожаления не было. Была только слепая, всепоглощающая потребность. Он упёрся и с силой, преодолевая последнее, судорожное сопротивление мышц, начал втискиваться внутрь. — Н-нет, Луффи!.. — стон Годжи сорвался с его губ на грани настоящего рыдания. Это был звук, в котором смешались боль, шок и какая-то предельная, запредельная уязвимость. Луффи почувствовал это — невероятную, обжигающую тесноту, сжимающую его член с такой силой, что в глазах потемнело. Он успел протолкнуть себя лишь наполовину, может, чуть больше, когда волна оргазма накрыла его с такой внезапной и сокрушительной силой, что весь мир сжался до точки жгучего белого света внизу живота. — Чёрт! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как его самого начинает потряхивать. Яйца, туго прижатые к коже Годжи, судорожно подёргивались, сжимаясь и разжимаясь в такт мощным, неконтролируемым спазмам. Всё его тело затряслось — не от холода, а от разряда, прошедшего по каждому нерву. Он почувствовал, как из него вырывается первая, горячая пульсация, наполняя тесное внутреннее пространство Годжи. За ней — вторая, третья… Казалось, это никогда не кончится. Он застыл, вжатый наполовину в тело парня, дрожащий и хрипло дышащий, пока волны наслаждения медленно отступали, оставляя после себя оглушительную пустоту и липкое, животное удовлетворение. Эйфория от оргазма отступила так же быстро, как и нахлынула, оставив после себя тяжёлую, липкую пустоту. Луффи всё ещё полулежал на Годжи, член его наполовину погружённый в его горячее, сжимающееся нутро, когда почувствовал движение под собой. Годжи медленно, с трудом повернул голову. Его лицо было мокрым не только от пота — по щекам катились настоящие, тихие слёзы, оставляя блестящие дорожки на пылающей коже. В его широко раскрытых глазах не было ни гнева, ни даже боли. Там была глубокая, обжигающая обида. Такая чистая и ранящая, что Луффи, вероятно, впервые в жизни почувствовал что-то, отдаленно напоминающее вину. Не сожаление о содеянном — желание никуда не делось, член даже после разрядки оставался твёрдым, будто насытившись, но не утолив голод, — а именно эта острая, щемящая вина за этот взгляд. Он машинально потянулся к нему, желая стереть эти слёзы, приглушить этот взгляд. Его рука скользнула по мокрым от пота и слез волосам, спустилась на грудь, гладя напряжённые мышцы. Луффи наклонился, губы его искали губы Годжи. И в этот самый момент мир под ним провалился. Не физически — пол не рухнул. Это было чувство, сосущее, леденящее ощущение свободного падения в бездну собственного сознания. Мгновение полной невесомости, отрыва от реальности… …и резкий, болезненный удар головой о что-то твёрдое и деревянное. Бам! Сознание словно оборвалось на мгновение. Луффи нахмурился и открыл глаза. Вокруг была не освещённая тусклым светом кладовка, а привычная, утопающая в глубокой темноте каюта Мерри. Пол под ним скрипел в такт лёгкой качке корабля. Воздух пах морем, смолой и… и ничем больше. Ни маслом, ни потом, ни тем острым, чистым запахом кожи Годжи. Он лежал лицом вниз. В трусах было подозрительно, неприлично мокро и липко. От разрядки. От того, что только что случилось. Что?.. Мозг, затуманенный остатками сна — нет, не сна, наваждения — работал медленно, вязко. Он приподнялся на локтях, голова гудела. Его койка рядом пуста — он свалился на пол. Санджи на верхней полке тихо похрапывал. Никакого Годжи. Никакой базы Дозора. Он… он же оставил его там. Вместе с Усоппом. Они уплыли. И всё то, что он только что видел, чувствовал, делал… этого не было. Не могло быть. Но чувства были настолько яркими, тактильными. Жар кожи под ладонью. Звук шлепков. Взгляд, полный обиды. Давящая теснота внутри. Даже сейчас его член, хоть и мягкий, будто помнил это. Луффи потерянно поднял руку перед лицом, вглядываясь в её тёмный контур в кромешной тьме. На ней не было масла, но он почти чувствовал его скользкость. Он медленно сжал пальцы в кулак, потом разжал. Какого чёрта это только что было? Вопрос висел в липком, спёртом воздухе каюты без ответа. Только тяжёлое, сбитое дыхание Луффи и далёкий скрип корабельных снастей. И липкое, стыдное пятно на ткани его трусов, которое настойчиво напоминало: что-то случилось. Даже если это было только у него в голове.