Он зовёт за собой

      Он слышит, как по церковным плитам снова звенят шаги — они сводят с ума.       Далеко не первую ночь из-за них не спит — слышит, как они идут к его опочивальне, затем глухо и едва уловимо стучатся в дверь, но он не открывает, а лишь поднимается с лежанки, просовывает голые стопы в сандалии, встаёт на ноги и поправляет серую пасторскую рубаху — так сильно похожую на ту длинную рубашку, в которой он спал в приюте, когда был маленьким. И стоит ему подойти к двери, как в этот момент они перестают стучаться — они знают: он им не откроет.       Спустя минуту он оживляется, тихо подходит к небольшому столику, зажигает толстую свечу, берёт в руки небольшую книжонку и медленно теребит указательным пальцем ветхие страницы. Взгляд падает на тускло освещённую обложку, на которой вышито пожелтевшими нитями лишь одно слово: «Библия», — и это всё, что ему дали, это всё, что у него сейчас есть.       Не проходит и пяти минут, как шаги возобновляются, одолевает головная боль — это ужасно достало.       Он аккуратно кладёт книжонку обратно на стол, лишь мгновение наблюдает, как свеча рыдает воском, оборачивается к двери и позволяет уголкам губ подняться в насмешливой улыбке — он знает, о чём они кричат и что хотят ему донести. В утомлённом разуме он каждый раз слышит, как они неумолимо и безустанно отголосками почти неслышных, отчаянных и одновременно раздражительных хоровых тонов повторяют один и тот же вопрос: «Как ты, грешник, посмел сюда явиться?»       Как ты, грешник, посмел сюда явиться?       А разве Бог в этом чёртовом мире есть?       Несколько месяцев назад он бежал в Трансильванию, оставляя за спиной былую власть и славу — он оставил всё лишь для того, чтобы сохранить свою гордость, силу и свободу. Он точно знает, что придёт его час: там, где есть ещё могущественнее слава; там, где толпы людей будут склонять головы не в молебных певучих словах, желая прощения и отпущения грехов, а молиться стать одним из тех, кто будет рядом с ним вести новый мировой порядок, создавать и созидать; там, где каждый увидит в нём власть и силу, признает его лучшим, единственным, всемогущим.       Чёрная сутана нисколько не отягощает и не замыкает в кольцо законов и предписаний — она даёт возможность быть непойманным, незамеченным и спокойно вынашивать свои планы. Находиться среди священников, живущих здесь и прислуживающих небольшой церквушке на краю деревни, — разве не самый лучший способ затаиться после громогласного инцидента на главной площади Берлина, где собрались толпы сторонников, которым местные власти неожиданно решили оказать кровавое сопротивление?       Они боятся его, боятся его признания народом, боятся упустить момент, когда он станет настолько известным, что толпы последуют за ним, не раздумывая, хоть на смерть, хоть на убийство.       И если там боялись его люди, то здесь, в стенах святых, где каждый день звучит молебен для обитателей церкви и её прихожан, его боялись они — кто они?       Они каждую ночь звенят шагами по церковным плитам. Их шаги стали сводить с ума. Они останавливаются возле двери почивальни и прекрасными ангельски чистыми и высокими голосами тихо шепчут в молебном плаче, вторя друг другу слово в слово, пытаясь достучаться до него.       И вопрошают: «Зачем ты, грешник, посмел сюда явиться?»       И в ответ он повторяет одну и ту же мысль: «А разве Бог здесь есть?»       Его отражение в маленьком пыльном зеркале смеётся — они не могут донести ему надрывные болезненные слова, не могут донести ответ от... Бога?       Но стук их докучает, время близится к заре, и сегодня он откроет эту дверь, желая получить ответ.       Щёлкает затвор, почти неслышный скрип пронзает тишину, и шире становится улыбка — никакого Бога там нет.       А шаги совсем рядом — они медленно отдаляются и зовут за собой.       Вслед их отзвуку он уверенно шагает по узкому коридору, спускается по каменной лестнице и выходит в главный зал, где кадильный дым бьёт в нос так сильно, как не бьёт на заре в утреннюю молитву, — даже не бьёт так сильно, когда местные приходят к нему в исповедальню, чтобы замолить грехи, где так отчаянно рассыпаются в раскаянии и просят прощения у того, кто давно запачкал в чужой крови ладони и до сих пор от неё не отмылся.       От историй грязных ему никогда не отмыться.       И сейчас он ходит по залу и завороженно наблюдает, как темнеют изображённые на иконах лики святых, — они брезгливо морщатся его шагам, его сутане, его насмешливым губам: с них вылетают слова в молитве, в неискренней и скверной молитве.       Он, как специально, тихим певучим шёпотом произносит её, давно изученную в библейском тракте, и озорным тоном смеётся, рассекая дьявольской трещоткой тишину, как смертоносный кинжал изувеченную кожу. Святые лики морщатся брезгливей и темнеют настолько сильно, что сливаются с тенью главного зала, в котором не хватает света от рыдающих свечей.       Кто его зовёт? Никакого Бога здесь нет.       Он плавно проходит мимо святых и направляется за отдаляющимися шагами, так же звенящими по церковным плитам.       И, наконец, он слышит их ангельскую песнь отчётливо и звонко: они плачут, что его сутана забрызгана кровью; грозятся, что его дни все сочтены; нашёптывают, что его дороги перепутались и свились в миражи; воют, что его ненависть измерена и не пройти уготованных ему дорог; скорбят, что он по-настоящему оказался одинок.       Они поют, что нераскаянным он не умрёт.       Он снова преследует звон шагов, открывает дверь и выходит во двор, где кругом рассыпана роса, а заря ещё не занимается, лишь освещая смутно бледное небо, мутнеющее в утреннем тумане. И, освобождая разум, песнь смолкает, как и исчезает запах кадильного дыма, оставляя ночную свежесть и чистые звуки пения утренних птиц из близ стоящего леса. Он выходит за ворота, замечая, как, зовя за собой, невидимкой тихо кто-то уходит в предрассветную тень, потому осматривается и прислушивается.       Внезапно рядом раздаются шаги, и пыль от них поднимается над дорогой, а в следующий миг появляется образ человека, облачённого в чёрный дорожный плащ.       Он пристально наблюдает, как тот приближается к нему, и узнаёт в нём того, кто повадился почти каждый день ходить в его исповедальню и глухим, неузнаваемым голосом рассказывать, как по ночам умывал руки кровью жертв, за что обычно по утрам просил у него прощения.       Но в этот раз он слишком рано — утренний колокол ещё не пропел.       — В этот раз вы очень рано пришли замаливать свои грехи, — тихо произносит, предчувствуя, что рядом с ним происходит что-то противоречивое, влекущее, возможно, что-то предзнаменующее или даже триумфальное.       Он делает шаг в его сторону, и оба останавливаются, поравнявшись друг с другом. Обычно у этого прихожанина не видно лик — намеренно прячет в тени капюшона, как и сам он точно знает, что этот грешник никогда не видел и его лица за решёткой исповедальни. Но в этот раз он снимает с себя накидку в ответ на открытое его взору ангельское лицо псевдо-священника, обнажает лик и гнёт слегка утончённые губы в такой же насмешливой улыбке, как и у него, — похожей и до ужаса знакомой, — а затем складывает их в нахальной фразе:       — Доброе утро, скверный раб Господень, Том Риддл. Я устал один замаливать за нас двоих грехи. Когда я заслужу прощение?