Нулевой Час: Тени Грядущего

Воздух в подвале был густым и спертым, как кровь в запекшейся ране. Он пах остывшим металлом, дешевым табаком и застарелым потом — несмываемый парфюм войны, которую они вели из тени в тень. Единственным источником света была одинокая настольная лампа, бросавшая на бетонные стены уродливые, пляшущие тени. Ее желтый, болезненный свет выхватывал из мрака потрёпанный стол, превращая его в алтарь их отчаянной миссии.       На столе, словно саван, лежала карта Харькова. Ее испещряли карандашные пометки, круги и стрелы, но один участок был заляпан бурым пятном — засохшей кровью с прошлой операции, немым напоминанием о цене информации. Вокруг карты, как хищники у водопоя, застыли трое.       Капитан Джон Прайс не двигался. Он стоял, чуть склонившись над столом, и его взгляд буравил карту, словно пытался силой воли выжечь на ней правду. Длинные тени залегли в морщинах у глаз, превращая его лицо в маску из усталости и гранитной решимости. Под ногтями застыла грязь, а на скуле алел свежий, рваный рубец — еще одна строка в летописи его боли. Свет лампы ловил блики на разбросанных по столу гильзах калибра 5.56, пустых бутылках из-под «Столичной» и металлическом блеске затвора его пистолета.       Напротив него, в цифровом коконе из проводов и мерцающих строк кода, сидел Газ. Его пальцы в тактических перчатках беззвучно порхали по клавиатуре ноутбука, их движения были точными и смертоносными, как у хирурга во время сложнейшей операции. Он не смотрел на карту. Его полем боя были шифры и протоколы, его врагом — ложь, обернутая в терабайты данных. Синий свет экрана отражался в его очках, скрывая глаза, но напряженная линия челюсти говорила о предельной концентрации.       Третьим был Соуп. Он сидел чуть поодаль, откинувшись на скрипучем стуле, и его силуэт казался самым беспокойным в этой комнате застывшего напряжения. Под козырьком засаленной кепки торчал нечесаный ирокез. Пальцы Соупа, привыкшие к холодной стали оружия, обкатывали гладкую латунь патрона. Снова и снова, машинальное, ритмичное движение. Он не смотрел ни на карту, ни на экран. Он смотрел вглубь себя, туда, где гнездилась паранойя, отточенная годами предательств. Знакомый вес смерти в ладони был единственным, что успокаивало.       Тишину нарушил сухой щелчок клавиатуры.       — Координаты подтверждены, — голос Газа был ровным, лишенным эмоций, будто он зачитывал прогноз погоды, а не смертный приговор.       — Спутниковые снимки трехдневной давности показывают тепловую активность в указанном секторе. Заброшенный химзавод «Прогресс». Похоже на то, что «Оракул» дала нам.       Прайс медленно поднял голову. Свет лампы ударил ему в глаза, и на мгновение они блеснули, как два осколка льда.       — Похоже, — пророкотал он, и в его голосе слышался скрежет гравия. Он провел пальцем по карте, оставляя грязный след рядом с кровавым пятном.        — А что говорит твое чутье, Соуп?       Соуп перестал вертеть патрон. Он сжал его в кулаке так, что латунь впилась в кожу.       — Слишком гладко, кэп. Слишком, блядь, чисто. После Воронежа она должна была залечь на дно, а вместо этого подносит нам на блюдечке голову одного из их главных ученых. Попахивает дерьмом.       — Это наша единственная ниточка, — отрезал Газ, не отрываясь от экрана.       — «Химера». Так его называют в их перехватах. Если он действительно там, он может знать все о «Протоколе Зеро».       — Или это просто наживка, а мы — голодные рыбы, — Соуп сжал кулак еще сильнее. Прайс молчал, взвешивая слова. Он снова посмотрел на карту, на этот проклятый город в чужой, замерзшей стране. Он видел не улицы и здания. Он видел огневые точки, пути отхода, места для засад. Он видел могилы для своих людей.       — «Оракул» играет в свою игру, — наконец произнес он, и его голос наполнил подвал тяжестью окончательного решения.       — Она хочет доказать свою лояльность. Или хочет, чтобы мы так думали. Неважно. Мы не можем игнорировать эту наводку.       Он выпрямился, и его тень на стене выросла до гигантских размеров, поглотив тени остальных.       — Газ, подготовь все данные по объекту. Соуп, проверь снаряжение. Дважды.       Соуп кивнул. С громким, резким щелчком он загнал патрон в патронник своего пистолета, лежавшего на столе. Звук эхом прокатился по комнате, оборвав все сомнения. Это был ответ. Единственный, который они знали.       — Вылетаем через шесть часов, — закончил Прайс.       Он выключил лампу.       Комната погрузилась в абсолютную, гнетущую темноту. Остался лишь синий прямоугольник экрана ноутбука Газа — хрупкий остров в безбрежном океане паранойи, освещающий лица трех человек, добровольно идущих в пасть зверя. И никто из них не знал, удастся ли им выбраться оттуда живыми.       От первого лица Анны Волковой Мой мир — это холодный синий свет и тихий гул кулеров. Он пахнет озоном и дорогим парфюмом, который я наношу даже тогда, когда меня никто не видит. Здесь, в моем связном центре с видом на ночной Босфор, я — богиня. Невидимая, всезнающая. Оракул. Я сижу в кресле из черной кожи, его холод проникает сквозь тонкую ткань обтягивающего платья. Вокруг меня полукругом стоят мониторы — дюжина окон в хаос, который я помогаю дирижировать. На них бегут строки кода, мерцают спутниковые карты, обновляются новостные ленты. Они — мои глаза и уши. Мои когти.       Мои пальцы, с идеальным маникюром цвета запекшейся крови, легко скользят по клавиатуре. Каждое нажатие — точный, выверенный удар. Я ввожу координаты. 49°58'50" северной широты, 36°16'42" восточной долготы. Заброшенный химический завод «Прогресс» на окраине Харькова. Яд, который я вливаю в их систему, замаскирован под противоядие. Я чувствую себя хирургом, который с улыбкой вводит в вену пациента пузырек воздуха.

Клик. Клик. Клик.

      Механический звук. Но в моей голове он тонет в другом воспоминании. Внезапном, непрошеном, как удар под дых.       Пальцы на клавиатуре замирают.       Я вижу не синий свет экранов, а тусклый свет единственной лампы в его убежище здесь, в Стамбуле. Я чувствую не холод кожи кресла, а тепло его тела сквозь тонкий шелк. Его руки… грубые, в шрамах, привыкшие к оружию, но на моей коже они были до странного нежными. Он пах дождем, порохом и чем-то еще, чем-то первобытным, что заставляло забывать о коде и протоколах. О Шепарде. Обо всем.

Саймон.

      Его имя — призрак на моих губах. Я никогда не произносила его вслух. Гоуст. Призрак. Как иронично. Он думает, что я — его союзник, его голос во тьме. Он не знает, что я и есть сама тьма.       Мой взгляд падает на левое запястье, лежащее на холодном стекле стола. Там, на бледной коже, темнеет маленький, идеально круглый шрам. Ожог от сигареты. Подарок от человека, который думал, что может меня сломать, унизить, стереть. Олигарх, который выложил мою жизнь на всеобщее обозрение, потому что я посмела копать слишком глубоко. Шепард нашел его для меня. Он дал мне не просто месть. Он дал мне силу. Он превратил мою боль в оружие.       Я бессознательно провожу кончиком пальца по шраму. Кожа там грубая, мертвая. Этот шрам — мой якорь. Он напоминает мне, почему я здесь. Напоминает, что чувства — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Любовь, доверие, привязанность — это уязвимости в системе. А я искореняю уязвимости.       Внезапно в наушниках раздается тихий щелчок. Статический шум, а затем голос. Глубокий, ровный, безличный, как голос бортового компьютера, объявляющего о разгерметизации. Голос Шепарда.       — Статус, Оракул.       Я выпрямляюсь. Воспоминание о Саймоне рассыпается в цифровой пепел.       — Пакет данных подготовлен, генерал. Они клюнули. Прайс считает это жестом доброй воли после провала в Воронеже.       — Хорошо, — в его голосе нет ни одобрения, ни радости. Только констатация факта.        — Убедись, что они попадут в ловушку. Без исключений.       Без исключений. Эта фраза повисает в стерильном воздухе моей комнаты. Она означает Прайса. Газа. Соупа. Она означает… его.       На одном из мониторов я вижу четыре зеленые точки, движущиеся по карте Европы. Четыре агнца, идущие на бойню, которую я для них приготовила. Я смотрю на них, и на мгновение мне кажется, что одна из точек пульсирует чуть ярче остальных. Глупости. Это просто пиксели на экране.       Я подношу палец к клавише «Enter».       — Вас поняла, генерал. Оракул на связи.       Я нажимаю.       Клик.       Пакет данных ушел. Ловушка захлопнулась.       Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на свое отражение в погасшем центральном мониторе. Зеленые глаза в обрамлении синего света смотрят на меня холодно и пусто. В них нет ни сомнения, ни жалости. Только идеальная, выверенная пустота.       Я — Оракул. И я только что отправила призрака в его собственную могилу. Военно-транспортный самолет был не просто машиной. Он был утробой металлического зверя, летящего сквозь предрассветную тьму. Внутри этой вибрирующей, грохочущей утробы не было комфорта, только холодный, пахнущий керосином и озоном воздух. Тусклый красный свет аварийных ламп окрашивал все в кровавые тона, превращая солдат в тактическом снаряжении в безликих демонов, готовящихся к рождению в ад.       Капитан Прайс сидел на жесткой скамье, прислонившись спиной к ледяной обшивке. Он не обращал внимания на оглушительный рев двигателей, вгрызавшийся в череп. Его внимание было сосредоточено на собственном теле, на очередном предательстве плоти. Сквозь разрез на тактических штанах он туго перетягивал свежую рану на бедре, полученную в пражской стычке. Бинт, еще недавно бывший белым, уже пропитался темной кровью. Она медленно, упрямо просачивалась наружу, расползаясь по ткани уродливым цветком. Прайс затянул узел, стиснув зубы от вспышки боли, но его лицо осталось непроницаемой маской. Боль была старым, надоедливым знакомым, не заслуживающим особого внимания.       Напротив него Газ, похожий на хищную птицу в своем снаряжении, методично проверял свою штурмовую винтовку. Его движения были выверенными, экономичными, почти роботизированными. Он извлек магазин, проверил патроны, вставил его обратно с сухим, смертоносным щелчком. Передернул затвор. Прицелился в пустоту. В красном полумраке его лицо было лишено всякого выражения — идеальный солдат, машина, в которой не осталось места для страха.       Соуп был единственным, кто смотрел наружу. Прижавшись к крошечному, покрытому инеем иллюминатору, он вглядывался в бесконечную белизну под ними. Украина расстилалась внизу, как саван из облаков и снега. Замерзшие поля, темные нити дорог, редкие огоньки деревень, обреченных скоро проснуться в очередном сером дне. В его взгляде не было любопытства, только глухая, всепоглощающая усталость. Он видел не пейзаж. Он видел очередное поле боя, очередную безымянную землю, готовую принять их кровь.       Над ревом двигателей раздался резкий сигнал и безжизненный голос из динамиков:       — Пять минут до точки выброса. Приготовиться.       Мужчины задвигались, как единый механизм. Проверка карабинов, подгонка ремней, щелчки застегиваемых шлемов. Прайс поднялся, слегка прихрамывая, и двинулся к рампе.       — Проверка связи, — его голос, усиленный микрофоном, прорезал грохот.       — Плюс, — ответил Газ.       — На связи, кэп, — отозвался Соуп.       Красный свет сменился ослепительно-зеленым. С гидравлическим шипением рампа начала опускаться, впуская внутрь ураган ледяного воздуха. Рев стал невыносимым. Мир за пределами самолета был серой, клубящейся пустотой.       — Пошел! — скомандовал Прайс.       Газ шагнул первым, его силуэт мгновенно растворился в облаках. За ним — Соуп. Прайс сделал глубокий вдох, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие, и шагнул в бездну. Первые несколько секунд были знакомым, почти умиротворяющим ощущением полета. Тишина после рева двигателей, свист ветра в ушах. Внизу прорвались облака, открыв вид на заснеженную землю. Он дернул за кольцо основного парашюта. Ничего.       Он дернул снова, сильнее, вкладывая в рывок всю силу. Кольцо осталось в руке, но привычного, спасительного толчка в спину не последовало. Холод, до этого бывший просто частью окружения, превратился в липкий, парализующий ужас. Тело, потеряв стабилизацию, начало входить в неконтролируемый штопор. Земля и небо слились в бешено вращающуюся серо-белую карусель.       В наушниках взорвался хаос.       — Кэп?! Статус!       — Его не видно! Прайс, ответь!       — Черт, он кувыркается! Его не раскрыло!       Голос Соупа был искажен паникой:       — Капитан, запасной! Тяни запасной!       Прайс не слышал их. Весь мир сузился до воя ветра и бешеного стука сердца в ушах. Перегрузка вдавливала его в самого себя, выжимая воздух из легких. Он видел свои руки в перчатках, отчаянно шарящие по груди в поисках красной рукоятки запасного парашюта. Пальцы онемели от холода и не слушались. Земля не приближалась — она неслась на него, готовая размазать по своей замерзшей поверхности.       Он зарычал — рваный, животный хрип, вырвавшийся из горла. Собрав последние остатки воли, он схватил рукоятку обеими руками и рванул ее на себя со всей яростью, на которую был способен.       Рывок был жестоким, почти вырвавшим ему руки из плечевых суставов. Стропы с оглушительным треском натянулись, купол запасного парашюта с хлопком раскрылся над головой. Вращение прекратилось так резко, что перед глазами взорвались черные звезды. На несколько секунд он потерял сознание, болтаясь в небе, как сломанная марионетка.       Когда зрение вернулось, он увидел под собой две точки — Газа и Соупа, уже заходящих на посадку. А над ним — быстро удаляющийся силуэт самолета, исчезающего в сером небе. Предательском небе.

Удар о землю был жестоким, рваным. Прайс приземлился на больную ногу, и раскаленная игла боли пронзила бедро до самого паха. Он рухнул на одно колено, зарычав сквозь стиснутые зубы, и на мгновение мир утонул в серой пелене. Он дышал тяжело, с хрипом, вдыхая ледяной воздух, который пах ржавчиной и химической вонью. Вкус адреналина и меди во рту. Он жив.       Когда зрение прояснилось, он увидел, что его окружает. Это было не место. Это был шрам на лице земли.       Они приземлились на задворках промышленного гиганта, давно отдавшего богу душу. Утренний туман, липкий и тяжелый, как мокрый саван, цеплялся за все, размывая очертания и пожирая звуки. Из серой мглы, словно скелеты доисторических чудовищ, торчали ржавые портовые краны. Огромные заводские корпуса, похожие на саркофаги, стояли в мертвой тишине, их стены были покрыты коростой облупившейся краски, а выбитые окна зияли слепыми глазницами. Мир был обесцвечен, выкрашен в бесконечные оттенки серого: серый снег, серое небо, серый бетон.       Под ногами хрустел промерзший шлак. Замерзшие лужи, покрытые радужной пленкой нефтепродуктов, трескались под весом их ботинок, как тонкое стекло. Воздух был настолько холодным, что, казалось, замерзал в легких. Тишина давила на уши, нарушаемая лишь стоном металла где-то наверху, где ветер играл с оторванным листом кровли, и их собственным сбитым дыханием.       Соуп и Газ уже были рядом, быстро и бесшумно собирая свои парашюты, чтобы скрыть следы. Соуп подошел к Прайсу, его лицо под шлемом было напряженным.       — Ты в порядке, кэп? — в его голосе слышалось неприкрытое облегчение.        — Чуть не потеряли тебя, старик.       Прайс поднялся, опираясь на свою винтовку. Он поморщился, но выпрямился во весь рост.       — Я еще не закончил, — прохрипел он, проверяя повязку на ноге. Кровь снова проступила, окрашивая камуфляж в темный, почти черный цвет.       — Собираемся. Движемся к цели, — скомандовал Газ, его голос в рации был ровным и деловитым, словно их капитан только что не падал камнем с десяти километров. Они двинулись вперед, тенью скользя по этому кладбищу индустриальной эпохи. Прайс шел последним, прикрывая тыл, его взгляд сканировал не только мертвые окна и ржавые конструкции, но и землю под ногами. И он увидел их.       Свежие следы шин.       Они были глубокими, четкими, оставленными тяжелым армейским грузовиком. Протектор был незнакомым, но агрессивным. Но не это заставило холод пробежать по его спине. Следы не были присыпаны тонким слоем утреннего инея, который покрывал все вокруг. Это означало, что машина была здесь совсем недавно. Может, час назад. Может, меньше.       Кто-то их ждал. Или только что уехал, оставив после себя ловушку.       Прайс остановился. Он опустил взгляд на отпечатки протектора, затем медленно поднял голову, обводя взглядом безмолвные, угрожающие здания. Тишина перестала быть пустой. Теперь она была наблюдающей.       Крупный план на его лицо. Морщины вокруг глаз, казалось, стали глубже, превратившись в темные борозды на обветренной коже. Он медленно сжал кулаки, и тишину нарушил едва слышный скрип его тактических перчаток. Паранойя, верная спутница солдата, зашептала ему на ухо знакомые, ядовитые слова.       Он нажал на тангенту рации. Голос был тихим, но твердым, как сталь.       — Оружие к бою. Глаза в оба.       От первого лица Соупа       Я иду первым.       Не потому, что я самый смелый. Просто я самый легкий. В нашем деле гравитация — такая же сука, как и пуля снайпера. Мост передо мной — ржавый скелет, перекинутый через застывшую реку. Когда-то он был артерией, по которой текла жизнь. Теперь это просто шрам. Изодранный металл, вывороченная арматура, торчащая из бетона, как сломанные ребра. Ветер режет лицо ледяными иглами и воет в дырах конструкций, словно оплакивая это место.       Под ногами скрипит иней на проржавевшей стали. Каждый шаг — выверенный, осторожный. Я не смотрю вниз. Пока не смотрю. Мой взгляд прикован к противоположному берегу, к серой стене завода, который ждет нас, как открытая пасть. Винтовка в моих руках — холодная, тяжелая. Единственное, что кажется настоящим в этом призрачном мире.       За спиной слышно сбитое дыхание Прайса — он хромает, но не отстает — и ровные, тихие шаги Газа. Мы — три призрака, идущие по костям мертвого гиганта.       Что-то заставляет меня остановиться на середине. Просто инстинкт. Я опускаю взгляд. Река Лопань подо мной — не река. Это мутная, грязная плита льда, в которую вмерз мусор и мертвые ветки. И не только они.       Там, внизу, лежат они. Пятеро. Или шестеро. Издалека они похожи на брошенных манекенов, раскиданных в неестественных позах. Но я вижу темные пятна на их гражданской одежде. Вижу, как лед вокруг их голов окрашен в бурый цвет. Даже с этой высоты я могу разглядеть аккуратные, темные дыры в их затылках.       Это не жертвы перестрелки. Это казнь. Послание.       Холодный узел скручивается у меня в желудке. Это не просто засада. Это бойня.

      — Кэп, тебе стоит на это…

      Я не успеваю договорить.

      Мир разрывается на звук и свет.

      Взрыв не похож на оглушительный «бум». Это сухой, оглушительный треск, будто кто-то сломал позвоночник самому мирозданию. Ударная волна бьет меня в спину, как кувалда, швыряя вперед. Я падаю, и стальная балка впивается мне в ребра, вышибая из легких весь воздух.       Мир превращается в хаос. Скрежет рвущегося металла оглушает. Грохот падающих бетонных плит сотрясает то, что осталось от моста. Все вибрирует, трясется, уходит из-под ног. Мост извивается, как раненый змей, пытаясь сбросить нас в ледяную пасть реки.       Я поднимаю голову. Сквозь облако цементной пыли и снежной крошки я вижу, как Газ, потеряв равновесие, скользит к краю зияющей пропасти, образовавшейся в нескольких метрах от меня. Его пальцы в перчатках отчаянно скребут по обледенелому металлу. Его крик тонет в реве рушащейся конструкции.       Время растягивается, становится вязким, как смола.       Я вижу его лицо. Искаженное, но не страхом — яростью от собственного бессилия. И в этот момент я вижу другое лицо. Лицо Роуча. Там, в Конго. Преданного. Умирающего.

Не ещё один товарищ...

Мысль — как удар тока.

Не сегодня.

      Я не бегу. Я бросаюсь вперед на четырех конечностях, как зверь. Рывок. Мои пальцы впиваются в разгрузку Газа за мгновение до того, как его ноги срываются в пустоту.       Его вес — чудовищный. Рывок едва не вырывает мне руку из сустава. Сухожилия в плече горят огнем. Я упираюсь ногами в искореженную балку, мои мышцы кричат от напряжения. Газ висит над пропастью, его жизнь — на кончиках моих пальцев.       — Держу! — хриплю я, и слова царапают горло.       Рядом со мной на колени падает Прайс. Его лицо — маска из грязи и ярости. Он хватает Газа за вторую руку. Вместе мы тянем. Сантиметр за сантиметром, вырывая его у гравитации, мы втаскиваем его обратно, на шаткий островок уцелевшего моста.              Газ откашливается, хватая ртом воздух. Мы все лежим на ледяном металле, пытаясь отдышаться. Мои легкие горят. Во рту вкус крови и цементной пыли.       — Соуп! Газ! Доложите! — голос Прайса в рации резок, как щелчок затвора.       — Мы… мы в порядке! — выдыхаю я.        — Мост… моста больше нет!       Газ приподнимается на локте, смотрит на меня. В его глазах за очками — то, что не передать по рации.       — Спасибо, Джонни.       Я только киваю.       Я смотрю в пропасть, туда, где еще секунду назад был путь. Теперь там только пустота. И в этой пустоте я вижу не только искореженный металл и ледяную реку с ее мертвецами.       Я вижу улыбку женщины из Стамбула.

Оракул.

Сука.

      Они вошли в кишки мёртвого Левиафана.       Территория за главным корпусом завода представляла собой кошмарный, клаустрофобный лабиринт из переплетенных труб. Толстые, как вековые деревья, и тонкие, как вены, они уходили вверх, во мглу, и расползались по земле, покрытые слоями ржавчины, похожей на запекшуюся кровь. Мир сузился до узких проходов между холодным, плачущим конденсатом металлом. Воздух здесь был другим. Он был тяжелым, плотным, и даже сквозь фильтры противогазов в горле першило от острой вони аммиака, хлора и чего-то сладковатого, тошнотворного — запаха гниющей органики, смешанного с химией.       Их собственное дыхание стало саундтреком этого места — механический, сдавленный звук вдохов и выдохов, усиленный тишиной. Каждый шаг по грязному, промерзшему снегу отдавался гулким эхом.       А потом они увидели туман.       Он не был похож на обычный. Болезненно-зеленого, почти фосфоресцирующего цвета, он сочился из трещин в трубах, цедился из проржавевших вентилей и полз по земле, как живое, хищное существо. «Экспресс-7». Он окрашивал лучи их фонарей в ядовитый цвет, заставляя все вокруг выглядеть сюрреалистичным и смертельно опасным.       — Держитесь от него подальше, — голос Прайса в рации был напряженным.       — Неизвестно, справятся ли фильтры.       Они двигались медленно, прижимаясь к стенам, обходя ядовитые лужи. Газ шел впереди, его планшет сканировал местность, но даже технологии были бессильны в этом хаосе.       Именно Газ заметил их первым. Он резко остановился, вскинув руку. Прайс и Соуп замерли за его спиной. Впереди, в небольшом углублении, окруженном вентилями, лежали три фигуры. Они были одеты в громоздкие белые костюмы химзащиты, которые теперь казались серыми в тусклом свете.       — Ученые, — прошептал Соуп.       — Мы нашли их.       Но что-то было не так. Позы были неестественными. Один лежал на спине, раскинув руки, словно принимая ядовитые объятия тумана. Двое других скорчились у стены, обняв друг друга в последнем, отчаянном жесте.       Газ медленно подошел ближе, его винтовка была направлена на тела. Он посветил фонарем на ближайшую фигуру.       Лицевые щитки их шлемов были мутными, оплавленными изнутри, покрытыми сетью мелких трещин. За этим пластиком не было лиц. Была лишь бесформенная, восковая масса с вкраплениями кости и зубов, застывшая в немом крике.       — Что за… херня? — выдохнул Соуп, отшатнувшись.       — «Экспресс-7»… — голос Газа был тихим, полным ледяного ужаса и аналитического холода.       — Он действует быстрее, чем в отчетах. Гораздо быстрее. Он не просто душит, он… растворяет.       В этот момент одна из фигур дернулась.       Это было едва заметное движение, судорога в руке, лежащей на снегу. Все трое мгновенно вскинули оружие. Но выстрелов не последовало. Из-под шлема фигуры донесся тихий, булькающий хрип — звук легких, наполненных кровью и растворенной плотью. Медленно, с нечеловеческим усилием, фигура повернула голову в их сторону. Рука в прорезиненной перчатке оторвалась от земли и потянулась к ним. К Прайсу.       Пальцы скребли по грязному снегу, оставляя за собой алую, дымящуюся на морозе борозду. Человек — или то, что от него осталось — пытался что-то сказать, но из его горла вырывалось лишь влажное клокотание. Глаза за оплавленным щитком, полные невыразимой агонии, смотрели прямо на капитана.       Прайс застыл, его лицо под балаклавой было каменным. Он смотрел в эти умирающие глаза, на эту отчаянную, молящую руку.       Прошла вечность. Затем тело сотрясла последняя, сильная конвульсия. Рука безвольно упала на снег. Булькающий хрип оборвался.       Наступила абсолютная тишина, нарушаемая лишь шипением газа из треснувшей трубы. Прайс медленно опустил винтовку. Он посмотрел на кровавый след на снегу, на застывшую в последней мольбе руку, а затем перевел взгляд вглубь лабиринта, туда, где их ждала лаборатория. В его глазах не было ни страха, ни жалости. Только холодная, свинцовая тяжесть.       — Вперед, — сказал он в рацию. И его голос был тверже стали.       Дверь в лабораторию поддалась с тяжелым, протяжным стоном, будто жалуясь на то, что ее потревожили после десятилетий забвения. Воздух внутри был другим. Стерильным. Холодным. Лишенным запаха тлена, который пропитал весь остальной завод.       Для Газа это было все равно что выйти из грязной, кровавой траншеи в ослепительно-белую операционную.       Помещение было залито ровным, безжизненным светом люминесцентных ламп. Стены, выкрашенные в белый, казались нетронутыми временем. Столы из нержавеющей стали блестели. На них рядами стояли колбы, микроскопы и сложное аналитическое оборудование, тихо гудящее и мигающее светодиодами.       — Периметр чист, — доложил Соуп, занимая позицию у двери. Прайс, прихрамывая, встал у противоположной стены, его винтовка сканировала каждый угол.       Но Газ уже не обращал на них внимания. Он был в своем мире. В мире данных. Он подошел к центральному столу, где лежала раскрытая папка с грифом «Секретно». На обложке одно слово, написанное кириллицей: «ХИМЕРА».       Джекпот.       Его пальцы в перчатках осторожно перелистывали страницы. Формулы, диаграммы, отчеты о тестах. Все, что им было нужно. Информация, ради которой они летели в этот ад. Он чувствовал знакомый прилив адреналина — охотничий азарт аналитика, нашедшего след.       — Кэп, это оно, — сказал он в рацию, не отрывая взгляда от документов.       — Полный отчет по проекту. Состав, способ распространения, антидоты…       Он замолчал на полуслове.       Что-то было не так.       Сначала это было просто ощущение. Тихий, назойливый сигнал на периферии его аналитического сознания. Нестыковка. Он поднял голову и медленно обвел взглядом лабораторию. Его мозг, привыкший искать паттерны и аномалии, начал работать с холодной, безжалостной скоростью.       Первое. Пол. Идеально чистый линолеум. Ни единой царапины от передвигаемого оборудования. Ни пылинки в углах. В заброшенном здании, куда они пробирались по колено в грязи и ржавчине, это было невозможно.       Второе. Оборудование. Он узнал модель центрифуги и спектрометра. Новейшие, военного образца. На корпусах не было ни единой потертости, ни одного инвентарного номера старого образца. Они выглядели так, будто их достали из коробок вчера.       Третье. Питание. Лампы горели ровно, без мерцания. Оборудование гудело. Но проводка в этом здании должна была сгнить еще при Брежневе. Его взгляд метнулся в угол и нашел источник. Не старый щиток, вросший в стену, а новенький, портативный дизельный генератор, тихо урчащий за ширмой. Автономный. Временный.       Декорация.       Это была не лаборатория. Это была сцена. Идеально выстроенная, безупречно обставленная сцена. А документы в его руках… это был реквизит.       Ледяная волна прокатилась по его позвоночнику, замораживая кровь. Осознание ударило с силой физического толчка.       Их не привели к цели. Их заманили в ловушку. В идеально подготовленную, выверенную kill box.       Камера фокусируется на его лице. Крупный план на его глаза за тактическими очками. В желтых стеклах отражается стерильный, лживый свет лаборатории. Зрачки, до этого суженные от концентрации, резко расширяются. В них плещется чистый, незамутненный ужас понимания. Он видит не оборудование. Он видит прицелы, направленные на них из темноты.              Он резко отбрасывает папку, его рука летит к тангенте рации.       — Кэп, это ловушка! — его голос срывается, в нем звенит паника.       — Уходим, сейчас же! Повторяю, это…       Договорить он не успевает.       В дверном проеме, где только что стоял Соуп, из тени коридора бесшумно материализуется фигура. Полностью в черном. Без опознавательных знаков. В руках — автомат с глушителем, направленный прямо на него.       Щелчок снятого предохранителя звучит в наступившей тишине громче, чем взрыв на мосту.       От первого лица Джона Прайса       Крик Газа — «Ловушка!» — еще висит в стерильном воздухе лаборатории, когда мой мир сужается до точки. До черной фигуры в дверном проеме.       Время ломается. Растягивается. Секунда превращается в вечность, наполненную деталями, которые мозг фиксирует с неестественной, хищной четкостью.       Я вижу все.       Вижу тактический шлем без опознавательных знаков. Вижу темный визор, скрывающий лицо, но я знаю, что за ним — холодные, пустые глаза убийцы. Вижу автомат — АК-105, укороченный, с массивным глушителем, — его ствол направлен не на меня. На Газа. Вижу палец наемника, плавно и без колебаний нажимающий на спусковой крючок.       Я вижу, как из ствола вырывается крошечное, почти невидимое облачко пороховых газов.       Я вижу, как тело Газа дергается, словно от удара невидимого кулака. Его голова мотается в сторону, тактические очки слетают и со звоном разбиваются о бетонный пол.       Я вижу, как на его левом плече, прямо под ключицей, расцветает мокрый, темно-красный цветок. Ткань тактической куртки рвется, и веер алой крови брызжет назад, окропляя блестящий корпус центрифуги. Капли, похожие на рубины, медленно стекают по нержавеющей стали, оставляя за собой вязкие, уродливые следы.       Я слышу все.       Сдавленный, влажный хрип Газа, когда пуля пробивает плоть и ломает кость.       Тихий, почти вежливый кашель выстрела из глушителя.       Звон разбитого стекла.       Тяжелый, глухой удар тела, рухнувшего на пол.       И в этой растянутой, кошмарной секунде в моей голове звучит не мой голос. А ее. Голос Оракула. Мягкий, уверенный, лживый.

Оракул… ты предала нас.

      Мысль не вызывает боли. Не вызывает удивления. Только холодную, как лед, ярость. Ярость, которая выжигает шок и страх, оставляя после себя лишь одну кристально чистую цель.       Мои руки действуют раньше, чем мозг успевает отдать приказ. Они — продолжение моей воли, отточенный годами инстинкт. Винтовка, до этого момента опущенная, взлетает к плечу. Прицельная марка коллиматора находит цель.       Первый выстрел.       Я не целюсь в корпус. Я целюсь в голову. Пуля калибра 5.56 на такой дистанции превращает тактический шлем в крошево из кевлара и пластика. Голова наемника дергается назад с такой силой, что, кажется, шея ломается.       Второй выстрел.       Он следует за первым так быстро, что звучит как эхо. Вторая пуля входит в то место, где только что было лицо. Темный визор разлетается на осколки. Из-под шлема вырывается фонтан из крови и мозгового вещества, орошая стену коридора за ним.       Тело наемника не падает. Оно оседает. Складывается, как тряпичная кукла, у которой перерезали нитки. Автомат с грохотом падает на пол.       Тишина.       Она длится не дольше удара сердца.       А потом ад разверзается.       Из темноты коридоров, из боковых дверей, из-за колонн, которых я раньше не замечал, появляются они. Десятки. Все в такой же черной форме. Некоторые — обычные солдаты. Но другие… другие похожи на шагающие танки. Громоздкие, угловатые экзоскелеты, тихо шипящие гидравликой. На их плечах — эмблема, которую я узнаю сразу. Черный щит с цифрой 9. «Тень-9».       Они не кричат. Они не суетятся. Они просто открывают огонь.       Стены лаборатории взрываются фонтанами бетонной крошки. Стекло разлетается вдребезги. Оборудование превращается в решето. Воздух наполняется воем рикошетящих пуль и сухим треском автоматных очередей.       Я падаю за стальной стол, который мгновенно покрывается вмятинами от пуль. Рядом со мной, прижимая к груди раненого Газа, уже лежит Соуп.       Ловушка захлопнулась. И мы — крысы, запертые внутри.       Коридор стал мясорубкой.       Не было тактики, не было стратегии — только первобытный, животный инстинкт выживания. Они вырвались из лаборатории в узкий бетонный гроб, и этот гроб мгновенно превратился в тир, где они были мишенями. Огонь велся с двух сторон: из темноты впереди и из проемов, которые они миновали по пути сюда. Пули выгрызали куски из стен, высекая снопы искр из арматуры. Воздух был густым от цементной пыли и едкого запаха пороха, он вибрировал от оглушительной симфонии смерти — сухого треска их винтовок и глухого, басовитого уханья оружия наемников.       — Уходим! Назад! — проревел Прайс, его голос едва пробивался сквозь какофонию. Отступление было адом. Прайс шел первым, ведя огонь короткими, злыми очередями, заставляя врагов вжиматься в укрытия. За ним, почти волоча на себе раненого Газа, двигался Соуп.       Газ был бледным, его зубы были стиснуты до скрипа, а левая рука безвольно висела, пропитывая одежду кровью. Но он не сдавался. В правой руке он держал пистолет, отстреливаясь, его выстрелы были редкими, но точными.       Соуп превратился в машину смерти. Одной рукой он поддерживал Газа, а другой вел огонь из своей винтовки, прижав приклад к плечу. Он не стрелял очередями. Он работал как хирург. Каждый выстрел был выверен, каждый находил свою цель.       Один наемник высунулся из-за угла. Щелк. Пуля вошла ему точно в горло, под подбородок, и фонтанчик темной крови ударил в покрытый плесенью потолок. Тело рухнуло, захлебываясь.       Двое других попытались обойти их с фланга через боковой проход. Соуп развернулся, не целясь. Щелк. Щелк. Два быстрых, почти сдвоенных выстрела. Голова первого взорвалась, как перезрелый плод, оставив на стене мокрый, отвратительный узор. Второй схватился за пробитую грудь и рухнул на колени, прежде чем завалиться на бок. Кровь брызгала на стены, смешиваясь с грязью и копотью. Гильзы дождем сыпались на бетонный пол, звеня, как монеты в кармане мертвеца.       Прайс, прикрывая отход, отступал спиной вперед. Он видел, как один из наемников в экзоскелете, неуязвимый для их пуль, медленно и неотвратимо движется на них, ведя огонь из ручного пулемета.       — Граната! — крикнул Прайс и, не глядя, швырнул Ф-1 за спину.       Взрыв сотряс коридор, на мгновение заглушив стрельбу. Прайс воспользовался этим, чтобы укрыться за бетонной колонной. Он перезаряжал магазин, когда рядом с ним упало тело одного из наемников, сраженного пулей Соупа.       И Прайс увидел это.       На рукаве черной тактической формы, чуть выше локтя, была нашивка. Не эмблема «Тени-9». Другая. Маленькая, аккуратная, почти незаметная в этом хаосе. Двуглавый орел, сжимающий в когтях меч и державу. Под ним — три буквы, вышитые серебряной нитью. СВБ.       Служба Внутренней Безопасности. Элитное контртеррористическое подразделение ФСБ России.       Холод, не имеющий ничего общего с украинской зимой, сковал его внутренности. Это была не просто операция наемников. Это не была месть Макарова. Это было нечто большее. Нечто гораздо, гораздо хуже.       — Соуп, в тот проход, слева! — скомандовал он, его голос стал ледяным.       — Уходим с линии огня!       Они нырнули в узкий технический коридор, уходя из-под шквального огня. На мгновение воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и стонами Газа.       Соуп прислонил раненого к стене.       — Кэп, их слишком много. Мы здесь застрянем.       Прайс не ответил. Он смотрел в темноту коридора, откуда они только что вырвались. В его голове билась одна мысль, вытесняя все остальные.       Ловушка была не просто больше, чем они думали.       Она была государственной.       От первого лица Соупа Крыша — это лезвие ножа, зависшее между серым небом и бетонным адом внизу. И я иду по этому лезвию.       Воздух здесь наверху режет легкие, он пропитан вонью химии и холодом. Ветер бьет в лицо, пытаясь ослепить, сбить с ног. Под ногами — скользкий, покрытый инеем рубероид и проржавевшие до дыр листы металла. Каждый шаг — лотерея. Каждый порыв ветра — попытка убийства.       Я веду. Рука Газа лежит на моем плече, его вес — это якорь, который тянет меня вниз. Он дышит тяжело, с хрипом, каждый шаг отзывается в нем волной боли. Но он идет. Этот ублюдок идет. Я чувствую, как его пальцы сжимают мою разгрузку, когда он спотыкается.       — Держись, Кайл, — бормочу я, больше для себя, чем для него.       — Почти пришли.       Ложь. Мы даже не знаем, куда идем. Мы просто движемся от одной крыши к другой, перепрыгивая через черные провалы, скользя по обледенелым скатам. Внизу, в лабиринте улиц, мелькают черные фигуры наших охотников. Они как муравьи. А мы — два жука, пытающиеся уползти по краю паутины.       Следующий корпус. Прыжок через трехметровую пропасть. Я приземляюсь, колени амортизируют удар. Разворачиваюсь, протягиваю руку Газу.       — Давай!       Он прыгает. На мгновение он зависает над бездной, и мое сердце останавливается. Он приземляется тяжело, на одну ногу, и крик боли застревает у него в горле.       — Я в порядке, — хрипит он, поднимаясь.       Мы бежим. Старая, прогнившая кровля из гофрированного металла. Мои ботинки скрежещут по ржавчине. Я делаю шаг. Второй. Третий.       Сначала был звук.       Не громкий. Глухой, больной хруст, будто ломается старая кость.       А потом пол исчезает.       Мир переворачивается. Желудок взлетает к горлу. Секунда невесомости, свист воздуха в ушах, и я лечу вниз, в темноту цеха, наполненную скелетами станков.       Удар.       Не о землю. Мои руки, выброшенные вперед чисто инстинктивно, находят край дыры. Рывок такой силы, что я чувствую, как хрустят суставы в плечах. Я вишу. Подо мной — двадцать метров пустоты и искореженный металл.       Пальцы кричат. Острый, рваный край проржавевшего листа впивается в ладони сквозь перчатки. Я чувствую, как что-то теплое и липкое течет по моим пальцам. Под ногтями — смесь моей крови и ржавой стружки. Все мое тело — натянутая струна, готовая лопнуть.       Мышцы спины и плеч горят адским огнем.       Я пытаюсь подтянуться, но ботинки скользят по гладкой стене. Я вишу, и каждый вдох — это битва.       И в этот момент, в моем ухе, раздается ее голос.       Он не похож на треск нашей тактической связи. Он чистый, студийный. Непристойный в этом аду. Голос Анны. Оракула.       — Соуп, ты должен выжить.       Слова — как яд, впрыснутый прямо в мозг. Не приказ. Не мольба. А констатация факта. Будто она смотрит шахматную партию, и я — ее любимая фигура, попавшая в затруднительное положение.       Вся боль, весь страх, вся усталость — все это сгорает. Остается только белое, раскаленное пламя ярости.       Я рычу. Звук вырывается из моей груди, животный, первобытный. Я перестаю думать. Я просто делаю.       Я подтягиваюсь. Мышцы воют, но мне плевать. Я закидываю одну ногу на край, цепляюсь ботинком за выступ. Еще рывок. Я переваливаюсь через край и падаю на твердую, уцелевшую часть крыши, откашливаясь и хватая ртом воздух.       Я лежу на спине, глядя в серое, безразличное небо. Мои руки — кровавое месиво. В ухе все еще звучит ее голос, ее лживая, проклятая забота.       Я поворачиваю голову.       И сплевываю в сторону микрофона. Густая слюна с привкусом крови.       Пусть подавится. Мир Газа сжался до размеров гроба из оцинкованной стали. Вентиляционная шахта. Она пахла ржавчиной, мертвой пылью и его собственной кровью. Снаружи доносились глухие, далекие хлопки выстрелов — эхо ада, от которого они на время сбежали. Здесь, в тесной, гулкой темноте, единственным звуком было его собственное дыхание — рваное, свистящее, и тихий, почти неслышный стон, который вырывался каждый раз, когда он двигался.       Он сидел, прислонившись спиной к холодному металлу. Его левое плечо было одним сплошным, пульсирующим солнцем чистой агонии. Боль была физическим присутствием в этой тесноте, безжалостным сокамерником, который шептал ему на ухо о слабости и смерти.       Камера фокусируется на его лице. Крупный план. Оно было маской из пота, грязи и боли. Крупные капли пота стекали со лба, смешиваясь с кровавой полосой на щеке, оставленной осколком бетона. Его зубы были сжаты так сильно, что желваки на челюстях ходили ходуном. Он не позволял себе кричать. Крик — это роскошь.       Правой, здоровой рукой он действовал с холодной, отстраненной точностью хирурга, оперирующего самого себя. Он срезал ножом рукав своей тактической куртки. Ткань, пропитанная кровью, присохла к ране, и он сорвал ее с рычанием, которое было наполовину стоном, наполовину ругательством.       Под ней было месиво. Рваная дыра в плоти, из которой сочилась темная, густая кровь. Края раны были обожжены и уродливы. Он видел обломки раздробленной ключицы, белеющие среди разорванных мышц.       Он достал из аптечки пакет с антисептиком и вылил его прямо в рану. Боль была такой, будто в плечо вонзили раскаленный добела прут. Мир перед глазами на мгновение утонул в белой вспышке, и он ударился затылком о стену шахты, чтобы не потерять сознание.       — Сука… — прохрипел он.       — Дерьмо…       Но он еще не закончил. Пуля все еще была там. Он чувствовал ее — твердый, чужеродный предмет, застрявший глубоко в мышцах. Оставить ее — значит умереть от заражения.       Он просунул два пальца правой руки в кровавую дыру в собственном плече. Его лицо исказилось в беззвучном крике. Он нащупал ее. Скользкий, зазубренный кусок металла. Он стиснул зубы так, что в ушах зазвенело. Сжал пальцы. И потянул.       Ткань рвалась. Нервы кричали. Он чувствовал, как острые края пули цепляются за его плоть. С последним, нечеловеческим усилием он вырвал ее.       С глухим, влажным звуком пуля вышла. Он держал ее на окровавленной ладони. Деформированный, сплющенный кусок смерти. Он швырнул ее в сторону, и она со звоном ударилась о металл.       Теперь — работа.       Он прислонил к стене ноутбук, который успел схватить со стола в лаборатории. Экран, треснувший в углу, вспыхнул синим светом, озарив его измученное лицо. Боль в плече отошла на второй план, вытесненная знакомым, почти успокаивающим процессом. Анализ.       Его пальцы, перепачканные собственной кровью, забегали по клавиатуре. Файлы были зашифрованы, но защита была дилетантской. Декоративной. Еще один элемент постановки.       Он обошел ее за тридцать секунд.       На экране появились данные по проекту «Химера». Он искал личное дело. Фотографию.       Биографию ученого, которого они должны были захватить.       Но их не было.       Никаких личных данных. Никакого послужного списка. Никакой информации о человеке. Вместо этого — страницы, заполненные химическими формулами. Графики векторов заражения. Протоколы испытаний на животных с ужасающими фотографиями. Отчеты о летальности в процентах. 98.7%.       Он прокручивал файл за файлом, и холод, не имеющий ничего общего с температурой в шахте, медленно поднимался по его спине.

      «Химера» — это не позывной.

      Это не кодовое имя.

      Это название.

      Название нового штамма. Усовершенствованной, аэрозольной версии «Нова-6». Оружия. Осознание обрушилось на него, как тонна бетона.       Их послали не за человеком. Их использовали как приманку, как детонатор. Чтобы они вскрыли этот улей, а потом кто-то другой мог забрать образцы.       Он откинулся назад, тяжело дыша. Взгляд его был прикован к экрану, где светилась молекулярная структура вируса.       Они охотились не на того монстра. Настоящий монстр был в пробирке. И они только что привели к нему волков.

Гоуст был богом.

      Из своего темного святилища в Стамбуле, пропахшего озоном и холодным кофе, он мог видеть все. Он был призраком в машине, невидимым наблюдателем, парящим над полем боя. Его мониторы были его глазами — дюжиной окон в ад, который разверзся в тысяче километров от него.       На главном экране, в мозаике из девяти изображений с хакнутых камер наблюдения, его команда умирала в реальном времени. Картинка была дрянной, зернистой, с постоянными помехами. Цвета были блеклыми, а звук — искаженным месивом из выстрелов, криков и статического шипа. Но даже сквозь этот цифровой туман он видел все.       Он видел, как Прайс, хромая, отстреливается из-за бетонной колонны, его лицо — маска из ярости и сажи. Видел, как Соуп тащит Газа, оставляя за собой на грязном полу кровавый, прерывистый след. Видел, как Газ, бледный как смерть, пытается перезарядить пистолет одной рукой. Он видел их, как лабораторных крыс, мечущихся в лабиринте, стены которого сжимались с каждой секундой. Он был богом, который не мог ничем помочь своим творениям. Бессильным, бесполезным богом.       Рядом с этим окном в хаос было другое. Одно. Идеально чистое, с разрешением 4K. Окно видеозвонка.

В нем была Анна.

      Она сидела в своем кресле, безупречная, как всегда. Черное платье, идеальная укладка, спокойное, красивое лицо. За ее спиной огнями переливался ночной Босфор. Она была образом из другого мира. Мира, где не было крови, пороха и страха. Ее голос в его наушниках был мягким, полным участия. Лживым.       — Саймон, я вижу, что происходит. Это катастрофа. Я не знала. Клянусь, я не знала, что там будет такая засада.       Гоуст молчал. Его взгляд был прикован к главному монитору, где Прайс только что швырнул гранату. Взрыв на мгновение ослепил камеру.       Его пальцы в черных перчатках лежали на столе. Указательный палец правой руки нервно, ритмично постукивал по холодному дереву. Тук. Тук. Тук. Единственный признак бури, бушующей внутри него.       — Говори, — его голос, пропущенный через вокодер маски, был лишен эмоций. Просто два слога. Команда.       — Их слишком много, — продолжала она, ее глаза на экране были полны тревоги.       — Мои источники сообщают о подразделениях СВБ. Это не просто наемники. Прайс не был к этому готов.       Ты не была готова к тому, что они выживут, — подумал он.       — Что ты предлагаешь, Оракул? — спросил он, намеренно используя ее позывной.       — Я ищу пути отхода. Вентиляционные шахты, ведущие к северному крылу. Я могу направить их. Но они должны мне доверять. Ты должен сказать им, чтобы они мне доверяли.       На экране Соуп втащил Газа в узкий проход. Камера потеряла их из виду.       Доверять. Слово было похоже на осколок стекла во рту. Он вспомнил ее ложь после Монако. Ее голос, полный фальшивой нежности.       — Сопротивление оказалось сильнее, чем мы предполагали, — сказала она, и эта фраза ударила его, как пощечина.       Мы?       Постукивание пальца прекратилось. Он замер.       — Мы? — переспросил он, и в его механическом голосе прорезался лед.        — Я думал, ты работаешь на нас, Анна.       На ее лице на долю секунды промелькнула тень. Паника. Он увидел ее. Она быстро взяла себя в руки, натянув маску сочувствия.       — Не будь параноиком, Саймон. Я имела в виду нас… как союзников. Всех, кто против Шепарда.       Но было уже поздно. Он увидел. Он услышал. «Мы». Она и Шепард.       Его внутренний мир раскололся. С одной стороны была команда. Его братья. Истекающие кровью в бетонном лабиринте из-за информации этой женщины. С другой — она. Анна. Женщина, которая заставила его почувствовать себя живым. Женщина, которую, как он думал, он любит.       Истина была простой и уродливой, как рана от шрапнели.       Выбора не было. Никогда не было.       Он медленно поднял руку и поднес палец к иконке завершения вызова. Ее лицо на экране исказилось.       — Саймон, не смей! Они погибнут! Ты должен…       Он нажал.       Окно с ее идеальным лицом исчезло. Экран погас.       Остался только ад в Харькове. Остался только рев выстрелов и крики его братьев, которые теперь ворвались в тишину его комнаты, оглушая, обвиняя.       Гоуст сидел в темноте, глядя на свое отражение в черном экране. Маска черепа смотрела на него в ответ. Пустая. Безжалостная.       Война только что стала личной.       От первого лица Джона Прайса       Я в аду.       Не в том, о котором рассказывают в церквях. Этот ад пахнет машинным маслом, раскаленным металлом и кровью. Механический цех. Огромное, гулкое пространство, заставленное мертвыми титанами — гигантскими прессами, токарными станками и сборочными линиями, похожими на скелеты вымерших чудовищ. Тусклый свет пробивается сквозь грязные окна под потолком, рисуя на полу длинные, косые полосы, в которых танцует вековая пыль.       И в этом аду на меня охотится демон.       Он не из плоти и крови. Он из стали и сервоприводов. Наемник в экзоскелете. Шагающий гроб, который неотвратимо движется ко мне, игнорируя мои пули. Они просто отскакивают от его брони с жалким, беспомощным звоном. Его пулемет не замолкает, поливая свинцом все вокруг, превращая станки в груды искореженного металла.       Я перекатываюсь за очередной станок, и очередь пуль вспарывает воздух там, где только что была моя голова. Бетонная крошка бьет в лицо. Моя нога горит огнем. Каждый шаг — пытка. Я почти не чувствую пальцев на спусковом крючке.       — Соуп, Газ, уходите! — хриплю я в рацию.        — Я его отвлеку!       — Кэп, нет! — голос Соупа срывается.       — Выполнять, сержант! Это приказ!       Я меняю магазин. Последний. В голове стучит одна мысль: «Нужно найти слабое место. Суставы. Гидравлика. Что-нибудь».       Демон приближается. Я слышу тяжелую поступь его металлических ног и тихое, зловещее шипение пневматики. Он обходит станок. У меня есть секунда.       Я выскакиваю из-за укрытия и даю очередь. Не в грудь. В сочленение на его правом колене. Искры. Скрежет. Одна из пуль находит щель. Гидравлическая трубка лопается, и из нее с шипением вырывается струя горячего масла.       Демон ревет от ярости. Его правая нога подкашивается. Он падает на одно колено, но не прекращает стрелять.       Я бегу. Хромая, спотыкаясь, я несусь вглубь цеха, к центральной сборочной линии. Над ней, на массивных рельсах, висит ОН. Гигантский промышленный манипулятор.       Механическая рука размером с небольшой грузовик, с тремя стальными «пальцами»-захватами, способными сминать листовую сталь.       Я запрыгиваю на пульт управления. Старый, покрытый слоем грязи, но, может быть…       Я бью кулаком по большой красной кнопке с надписью «ПУСК».       Сначала ничего не происходит. А потом, с оглушительным скрежетом и стоном, который, кажется, сотрясает все здание, древний бог этого цеха просыпается. Загораются лампочки.       Гудят электромоторы. Гигантская рука дергается и медленно, очень медленно, начинает двигаться по рельсам. Прямо над раненым демоном.       Он видит меня. Видит, что я сделал. Он поднимает свой пулемет.       Я прыгаю с пульта за мгновение до того, как он превращается в решето.       Я лежу на полу, глядя вверх. Демон пытается встать, но поврежденная нога не держит. Он смотрит на меня, потом на медленно опускающуюся над ним механическую руку. В его движениях появляется паника. Он пытается отползти.       Слишком поздно.       Стальные пальцы смыкаются на нем.       Сначала я слышу треск. Громкий, сухой, как будто ломают сразу сотню костей. Это сминается его экзоскелет. Затем звук меняется. Он становится влажным, отвратительным.       Это лопается то, что внутри.       Я не отвожу взгляд. Я смотрю.       Механическая рука сжимается с безжалостной, нечеловеческой силой. Броня лопается по швам. Из трещин, как из тюбика с пастой, выдавливается то, что было человеком. Кровь, внутренности, обломки костей. Алый фонтан бьет вверх и орошает все вокруг. Несколько горячих, липких капель попадают мне на лицо.       Рука разжимается. На пол с отвратительным шлепком падает бесформенный, искореженный ком из металла и мяса.

Тишина.

      Я медленно поднимаюсь. Мои руки дрожат. Я смотрю на полированную металлическую панель ближайшего станка. В ней, как в кривом зеркале, отражается мое лицо. Измученное, покрытое грязью, сажей и чужой кровью. Глаза… в них нет ничего. Пустота.       Я не узнаю этого человека.       Внезапно в рации раздается треск, и голос Соупа, полный паники, врывается в мой мир.       — Кэп, Газ потерял сознание. Грузовой терминал был лесом из ржавой стали. Под высоким, гулким потолком, теряющимся во тьме, висели сотни цепей. Они свисали вниз, как лианы, заканчиваясь массивными, хищно изогнутыми грузовыми крюками. Некоторые висели неподвижно, другие медленно раскачивались на сквозняке, их тихий, протяжный скрип был похож на стоны замученных призраков.       Прайс нес Газа на себе. Это было нечеловеческое усилие. Каждый шаг отдавался огнем в его раненой ноге, но он не обращал внимания. Тело Газа было тяжелым, безвольным грузом. Его голова моталась из стороны в сторону, а с губ срывался тихий, бессвязный бред. Соуп двигался спиной вперед, прикрывая их. Он был похож на зверя, загнанного в угол — его движения были резкими, экономными, а глаза метались по верхним ярусам, по мосткам и катафалками, которые змеились под потолком.       — Они здесь, кэп, — прошипел он в рацию. — Я их чую.       Они появились беззвучно. Тени, отделившиеся от теней наверху. Наемники в черном, спускающиеся по тросам, как пауки. Без криков. Без суеты. Просто профессионалы, идущие на работу.       Их работа заключалась в том, чтобы убить их.       Первые пули ударили в пол рядом с ногами Прайса, высекая фонтанчики бетонной пыли.       — Укрытие! — проревел Прайс, ныряя за штабель проржавевших бочек.       Соуп открыл огонь вверх, его винтовка выплевывала короткие, точные очереди. Один из наемников, раскачивающийся на тросе, дернулся и безвольно повис, орошая палубу внизу своей кровью. Но на его место тут же спустились двое других. Они были зажаты. Огонь велся сверху, с трех направлений. Пули рикошетили от цепей с пронзительным визгом, превращая воздух в смертельную паутину.       Один из наемников приземлился на контейнер всего в десяти метрах от Соупа и открыл по нему шквальный огонь. Соуп упал на пол, прикрывая собой Прайса и Газа. Он не мог вести ответный огонь, не подставив их под пули.       Он был в ловушке.       И тогда он увидел его. Рядом с ним, раскачиваясь на толстой, промасленной цепи, висел крюк. Огромный, размером с его голову, с острым, как бритва, концом, отполированным до блеска тысячами тонн груза.       В глазах Соупа, на долю секунды, мелькнуло безумие.       Он вскочил на ноги. Не стреляя. Не прячась. Он бросился к цепи. Наемник на контейнере на мгновение опешил от такой наглости. Этого мгновения хватило.       Соуп схватился обеими руками за холодную, тяжелую сталь крюка. Он не просто толкнул его. Он вложил в рывок всю свою ярость, всю свою боль, все свое отчаяние. Он развернул свое тело, используя вес как противовес, и швырнул двухсоткилограммовый маятник смерти прямо в сторону наемника.       Крюк полетел по широкой, безмолвной дуге.       Наемник успел только поднять автомат.       Звук был не похож ни на что. Не удар металла о плоть. Не хруст костей. Это был влажный, рвущийся звук, будто гигантский мясник одним движением распорол тушу.       Острый конец крюка вошел наемнику точно в солнечное сплетение. Инерция была чудовищной. Крюк не остановился. Он прошел сквозь тело, разрывая позвоночник, внутренности и бронежилет, как мокрую бумагу.       На одно ужасное, застывшее мгновение наемник повис на крюке, его глаза были широко раскрыты от шока. А потом его тело просто развалилось на две части.       Верхняя половина, с руками и головой, осталась на крюке, который продолжил свое движение. Нижняя, с ногами, рухнула на контейнер с влажным шлепком. Фонтан крови и внутренностей ударил во все стороны, орошая все вокруг.       Прайс, который как раз выглянул из-за бочек, чтобы открыть огонь, замер. Теплая, липкая морось ударила ему в лицо. Он инстинктивно моргнул, стирая с ресниц чужую жизнь.       Крюк с его ужасным грузом пролетел мимо и с оглушительным грохотом врезался в стену терминала, прежде чем начать свое обратное движение.       Прайс посмотрел на Соупа. Тот стоял, тяжело дыша, его руки были покрыты кровью. В его глазах не было ни триумфа, ни ужаса. Только пустота.       Камера фокусируется на запястье Прайса. Крупный план на его часы. Секундная стрелка неумолимо движется по циферблату, отмеряя мгновения их украденной жизни. Капля крови медленно стекает по стеклу, оставляя за собой алый след.       Время уходило. Как и их жизнь.       — Вперед! — проревел Прайс, и его голос вырвал их из оцепенения.       — Двигаться Соуп двигался сквозь собор разбитых отражений.       Они оказались на складе, предназначенном для оптического завода. Это было огромное, холодное пространство, превращенное в лабиринт из высоких стеллажей, на которых стояли, лежали и висели зеркала. Большие, промышленные листы, некоторые размером со стену, другие — маленькие и вогнутые, как глаза насекомого. Многие были разбиты, их осколки покрывали пол сверкающим, смертельно опасным ковром, который хрустел под его ботинками, как замерзший снег.       Прайс с Газом на плечах ушел по другому проходу, и теперь Соуп был один. Его задачей было найти сквозной путь, обойти завал. Но он заблудился. Не в лабиринте стеллажей. В лабиринте самого себя.       Куда бы он ни посмотрел, он видел себя.       Сотни, тысячи Соупов смотрели на него из кривых, треснувших поверхностей. Вот он, растянутый и тощий, как фигура с картины Дали. Вот — раздутый и уродливый, с искаженным ирокезом. А вот — разбитый на сотню фрагментов, каждый из которых отражал лишь часть его лица, его оружия, его усталости.       Он остановился перед большим, чудом уцелевшим зеркалом. И увидел не просто свое отражение.       Соуп в зеркале был другим. Он был старше. На его лице было больше шрамов. Но не это было самым страшным. Из глаз зеркального двойника текли слезы. Густые, темные, как нефть. Кровавые слезы. Этот другой Соуп смотрел на него с невыразимой, вселенской скорбью. Он смотрел на него так, будто знал, что они все уже мертвы.       — Что тебе надо? — прошептал Соуп, его голос был хриплым.       Двойник в зеркале не ответил. Он просто смотрел, и по его щекам продолжали катиться кровавые капли.       Соуп отшатнулся, врезавшись спиной в стеллаж. Зеркала за его спиной задрожали, и теперь на него смотрела целая армия плачущих, окровавленных двойников. Они были повсюду. Они молчаливо осуждали его. За Роуча. За тех, кого он не смог спасти. За то, что он все еще жив.       Адреналин, усталость, боль и ярость смешались в его голове в ядовитый коктейль. Разум начал трещать по швам.       — Заткнитесь! — закричал он в пустоту.       — Заткнитесь, блядь!       Он вскинул винтовку. Прицел нашел отражение прямо перед ним — самого уродливого, самого скорбного из его двойников.       И он нажал на спусковой крючок.       Оглушительный треск выстрела сменился музыкальным, хрустальным звоном. Зеркало взорвалось, разлетаясь на тысячу сверкающих осколков.       Это было ошибкой.       Взрывная волна швырнула в него облако стеклянной шрапнели. Он почувствовал десятки крошечных, горячих уколов по всему лицу и шее. Он закричал, больше от шока, чем от боли, и упал на колени, закрывая лицо руками.       Он лежал на ковре из битого стекла, тяжело дыша. Мелкие осколки впились в его кожу, как иглы. Он чувствовал, как по его щекам течет теплая кровь, смешиваясь с потом и грязью.       Медленно, очень медленно, он поднял голову.       Прямо перед ним, в уцелевшем фрагменте другого зеркала, было отражение. Но это был уже не он.       Лицо в стекле менялось, как изображение на неисправном экране. Линии его собственной челюсти смягчились, скулы стали выше. Короткий ирокез сменился каскадом темных волос. Глаза, его собственные уставшие глаза, расширились и стали ядовито-зелеными.       Это была она. Анна. Оракул.       Она смотрела на него из осколка зеркала. И улыбалась. А ее губы… они были ярко-алыми, влажными, будто она только что пила кровь.       Галлюцинация была настолько реальной, что он чувствовал запах ее духов. Она ничего не говорила. Она просто смотрела на него своими прекрасными, лживыми глазами и улыбалась своей кровавой улыбкой. И в этой улыбке было все: ее предательство, их боль, его неминуемая смерть.       Соуп замер, глядя в лицо своему личному дьяволу. Мир вокруг него исчез. Остался только он, его боль и ее окровавленная улыбка в разбитом зеркале.       От первого лица Газа       Я возвращаюсь в мир через боль.       Сначала — звук. Оглушительный, ревущий гул, будто я нахожусь внутри реактивного двигателя. Потом — запах. Едкий, удушающий смрад горящего пластика, резины и чего-то еще… чего-то сладковатого. Запах жареного мяса.       Я открываю глаза.       И вижу перед собой стену огня.       Пламя ревет, пожирая все вокруг. Оно пляшет по стенам, взбирается по стеллажам, лижет потолок, с которого дождем сыплются искры и куски горящей обшивки. Воздух дрожит от жара, он густой и тяжелый, каждый вдох — это глоток раскаленных углей, который обжигает легкие.       Я лежу на полу. Не помню, как упал. Последнее, что я помню — Прайс тащит меня, крики Соупа, взрыв…       Я пытаюсь пошевелиться. И кричу.       Крик тонет в реве огня. Боль в плече, та, что была моим единственным миром последние несколько часов, теперь кажется далекой и незначительной. Потому что теперь горит все мое тело.       Я смотрю на свои руки.       Крупный план. Мои тактические перчатки исчезли. Вместо них — кошмар. Кожа на тыльной стороне ладоней и предплечьях вздулась огромными, лопнувшими волдырями. Она почернела и обуглилась по краям, а в некоторых местах слезла, обнажив блестящую, розовую плоть под ней. Она похожа не на кожу человека, а на потрескавшуюся, уродливую чешую дракона.       Ожоги. Третьей степени.       Паника — холодная, липкая змея — пытается обвиться вокруг моего горла, но я не даю ей. Я — солдат. Я анализирую.       Пол подо мной горячий, он обжигает даже сквозь остатки моей формы. Я должен двигаться.

      Сейчас же.

      Я пытаюсь встать, но ноги не слушаются. Плечо взрывается новой волной агонии. Я падаю обратно.

      Ползти.

      Я начинаю ползти. На локтях. На коленях. Каждый дюйм — это пытка. Обугленный пол усыпан битым стеклом и острыми кусками металла, которые впиваются в мои обожженные руки. Я оставляю за собой мокрый, темный след.       Сверху с оглушительным треском падает горящая балка, отрезая мне путь назад. Я в ловушке. В огненном гробу.       Я ползу вперед, к единственному месту, куда еще не добрался огонь. Это небольшой пятачок у дальней стены, где стоит какой-то массивный металлический шкаф. Мое последнее укрытие.       Я доползаю. И падаю, прислонившись спиной к холодному металлу. Я тяжело дышу, кашляю, выплевывая на пол черную от копоти слюну.       И тут я вижу его.       Это не шкаф. Это контейнер. Транспортировочный, военного образца, с толстыми стенками и массивным замком. На его боку, нанесенная белой краской, надпись. Одно слово.

      «ХИМЕРА».

      Мой мозг, затуманенный болью и дымом, на мгновение проясняется. Я смотрю на контейнер, и все встает на свои места.       Ноутбук. Файлы. Отсутствие личного дела. Формулы. Протоколы испытаний. Это не человек.       Никогда им не было.       С нечеловеческим усилием я подтягиваюсь, цепляясь за ручку контейнера. На нем есть небольшое смотровое окно из толстого, армированного стекла. Я заглядываю внутрь. Там, в мягких гнездах из пенопласта, стоят они. Несколько десятков герметичных пробирок. Внутри каждой — прозрачная, чуть маслянистая жидкость. Образцы. Осознание обрушивается на меня не как волна. А как ядерный взрыв.       Нас не послали спасать ученого. Нас не послали захватывать данные.       Нас использовали.       Как приманку. Как ключ, который должен был открыть эту дверь. Чтобы кто-то другой — «Тень-9», СВБ, кто угодно — мог прийти и забрать главный приз. Не информацию. А само оружие.       Я смотрю на пробирки, на эту тихую, безобидную на вид жидкость, способную убить миллионы. И я понимаю.       Вся эта бойня. Вся эта боль. Все это было не ради человека.       Это было ради этого.       Я отшатываюсь от контейнера и сползаю по стенке. Я смеюсь. Тихий, безумный, булькающий смех вырывается из моего обожженного горла.       Мы — просто расходный материал. Пешки в игре, правил которой мы даже не знаем. И в этот момент я понимаю, что умру здесь. В этом огне. Окруженный пламенем. Рядом с монстром, за которым мы так отчаянно охотились. Крыша нефтехранилища была Голгофой.       Ледяной ветер, пахнущий дымом и близкой зимой, выл среди ржавых труб и вентиляционных коробов. Внизу, со всех сторон, ревел огонь, превращая завод в гигантский погребальный костер. Багровый свет заката смешивался с оранжевым заревом пожара, окрашивая небо в цвета апокалипсиса.       Прайс стоял в центре этого ада, и ветер трепал его грязные, пропитанные потом волосы. Он был на вершине мира, и мир этот горел.       У его ног, на холодном, покрытом гудроном бетоне, лежали две вещи, определяющие его судьбу.       Слева лежал Газ.       Его обожженное, искалеченное тело. Он был без сознания, его дыхание было неровным, булькающим хрипом. Под самодельной повязкой на плече расплывалось огромное кровавое пятно. Его лицо, покрытое сажей и волдырями, было бледным, почти восковым. Он был его солдатом. Его другом. Его ответственностью. Справа стоял он. Контейнер «Химера».       Стальной саркофаг, холодный и безразличный. Ящик Пандоры, в котором таилась чума, способная стереть с лица земли города. Миллионы жизней, запертые в нескольких десятках стеклянных пробирок. Миссия. Долг.       Внизу, во тьме, их уже ждали. Прайс видел их — десятки красных точек лазерных прицелов, пляшущих по стенам и цистернам. Они не стреляли. Они ждали. Они знали, что он в ловушке. Они ждали, когда он спустится к ним с их драгоценным грузом.       В голове Прайса не было мыслей. Только весы. Древние, безжалостные весы правосудия. На одной чаше — жизнь его человека. На другой — жизни миллионов незнакомцев.       Солдат или капитан? Человек или оружие?       Он опустился на одно колено рядом с Газом. Он положил свою руку в грязной перчатке на его грудь, чувствуя слабое, прерывистое биение сердца. Он посмотрел на его лицо, на котором застыла маска боли. Он вспомнил его смех в пабе. Его спокойную уверенность перед боем. Его преданность.       «Никого не оставлять». Неписаный закон, выжженный в душе каждого солдата. Затем он поднял взгляд на контейнер. На эту безмолвную, стальную угрозу. Он представил себе Москву. Улицы, полные мертвецов. Детей, задыхающихся в собственных кроватях. Мир, захлебнувшийся в агонии. И все из-за того, что будет в этом ящике. Выбор был пыткой. Но выбора не было.       Он медленно поднялся. Его лицо было похоже на высеченную из камня маску. Он принял решение. И это решение сломало что-то внутри него навсегда.       Он достал из разгрузки сигнальную ракету.       Он не смотрел на Газа. Он больше не мог на него смотреть.       Он сорвал чеку. С резким, шипящим звуком из ракеты вырвался ослепительный, магниевый свет, на мгновение разогнав багровые сумерки.       Камера фокусируется на его лице. Крупный план. Пламя освещает каждую морщину, каждую царапину. Под его правым глазом — небольшой порез, оставленный осколком. От ледяного ветра из глаза катится слеза, она смешивается с кровью из пореза и медленно стекает по его щеке. Слеза из крови.       Он не колеблется.       Он швыряет горящую ракету под контейнер, прямо на пропитанный мазутом гудрон. Мгновение ничего не происходит. А потом, с тихим, жадным шипением, занимается пламя.       Сначала маленькое, почти безобидное. Но через секунду оно взрывается ревущей стеной огня, которая жадно набрасывается на стальной ящик, превращая его в центр погребального костра.       Прайс стоит, не отводя взгляда, его силуэт черен на фоне бушующего пламени. Он чувствует жар на своем лице. Он слышит, как внутри контейнера с треском лопаются пробирки.       Он сделал свой выбор.       Он подносит руку к рации. Его голос, когда он говорит, — это не голос капитана. Это хрип сломленного человека, отдающего свое последнее завещание.       — Гоуст… — он делает паузу, сглатывая ком в горле.       — Гоуст, если я не выйду… найди Шепарда.       Он смотрит в огонь, и в его глазах отражается ад.       — Убей его за меня.       От первого лица Соупа       Мир сузился до железнодорожной насыпи. До холодного, пахнущего креозотом гравия под моими коленями. До стальных рельсов, уходящих в никуда. И до них.       Они шли из темноты, из-за горящих остовов цистерн. Не бежали. Просто шли. Уверенные в своей победе. Их было не меньше дюжины. Черные, безликие силуэты на фоне огня.       Я стою на одном колене, моя винтовка уперта в плечо. Рядом со мной, за грудой шпал, лежит Прайс. Он тащит на себе Газа, который похож на обгоревшую тряпичную куклу.       — Соуп, патроны! — хрипит Прайс.       Я бросаю ему свой последний магазин. Он ловит его, перезаряжает.       — У меня все, кэп!       — Сколько у тебя? — спрашивает он, ведя огонь по наступающим.       Я смотрю на счетчик на своей винтовке. Цифра горит красным. 3.       Три патрона. Против дюжины.       Я делаю три выдоха. Три выстрела. Три тела падают на землю. Моя винтовка издает сухой, безжизненный щелчок. Пусто.       — Прикрой меня, — говорю я в рацию.       — Соуп, нет! — кричит Прайс.       Но я его уже не слушаю. Я отбрасываю бесполезный кусок металла и пластика. В моей руке появляется нож. Его лезвие холодно и знакомо.       Я бегу им навстречу.       Это не тактика. Это безумие. Это ярость.       Первый наемник не успевает даже удивиться. Он видит несущуюся на него тень и пытается поднять автомат. Слишком медленно. Я врезаюсь в него, мой нож входит ему под ребра, по самую рукоять. Я чувствую, как лезвие скрежещет по кости. Теплый фонтан крови бьет мне на руку.       Я не вытаскиваю нож. Я прижимаю его тело к себе, используя как щит. Его автомат поливает огнем его же товарищей.       Пули бьют в тело передо мной. Я чувствую каждый удар, каждый толчок. Тело дергается в моих руках, как марионетка.

Роуч…

      Мысль вспыхивает в моей голове, яркая и болезненная. Я вижу его лицо. Его удивленные глаза, когда Шепард выстрелил в него.

Я не подведу.

      Я отбрасываю изрешеченное тело и бросаюсь на следующего. Он стреляет. Я чувствую, как раскаленный гвоздь пронзает мое правое бедро. Нога подкашивается, но я не падаю. Боль — это просто топливо.       Я на нем. Мой нож, который я вырвал из первого трупа, сверкает в свете пожара. Удар. Второй. Третий. Я бью в шею, в лицо, в глаза. Я не вижу человека. Я вижу только препятствие.       Я хватаю его за разгрузку и разворачиваю лицом к третьему наемнику, который целится в меня.       — Стреляй, сука! — реву я.       Он колеблется. Этого достаточно. Я выхватываю пистолет из кобуры своего живого щита и стреляю сквозь него. Пуля проходит через тело и попадает третьему прямо в грудь. Двойное убийство.       Я стою посреди трех трупов, тяжело дыша. Моя нога горит. Кровь течет по штанине, капая на гравий. Я — зверь, окруженный своей добычей.       И в этот момент я слышу его.       Сначала это просто вибрация, идущая по рельсам. Потом — далекий, нарастающий гул. И, наконец, пронзительный, тоскливый гудок.       Из-за поворота, прорезая дым и тьму, появляется он. Поезд.       Длинный, бесконечный товарняк. Его единственный прожектор выхватывает из мрака мою фигуру, застывшую в этом месиве.       Это не просто поезд.       Это спасение.       — Кэп! — кричу я, мой голос срывается.       — Поезд!       Я вижу, как Прайс поднимает голову. В его глазах на мгновение вспыхивает надежда.       Он начинает тащить Газа к рельсам.       А я разворачиваюсь к оставшимся наемникам. Я поднимаю пистолет, в котором еще есть патроны.       И улыбаюсь.       — Ну что, ублюдки? Кто следующий?       Поезд был богом из стали и огня.       Он не замедлял ход. Он ревел, грохотал, сотрясал землю, безразличный к маленькой, отчаянной драме, разыгрывающейся на его пути. Его единственный прожектор был лучом надежды в этом аду, разрезая дым и падающий снег. Для них это был ковчег, и они были готовы заплатить любую цену за билет на борт.       Прайс тащил Газа по заснеженной насыпи. Это был первобытный, животный труд. Он не шел — он волок. Мышцы его спины и ног кричали от напряжения, рана на бедре горела огнем, но он не останавливался. За ними, на белом снегу, тянулся уродливый, прерывистый след. Не от ботинок. От крови. Рваная алая подпись их отчаяния.       — Давай, Кайл, дыши, сынок! — хрипел Прайс, его слова превращались в облачка пара в морозном воздухе.       — Дыши, твою мать!       Пальцы Прайса, лишенные перчатки, глубоко впивались в разорванную плоть плеча Газа, пытаясь зажать артерию. Они были синими от холода и красными от крови. Он чувствовал под ними липкую пульсацию уходящей жизни своего солдата.       Соуп прикрывал их, двигаясь спиной вперед. Он хромал, сильно припадая на простреленную ногу. Каждый шаг был пыткой, но он не позволял себе этого показать. Его лицо было маской из пота, крови и пороховой гари. Он опирался на стену проносящегося мимо вагона, ведя огонь по теням, которые все еще преследовали их. Его пистолет выплевывал короткие, злые очереди, заставляя наемников держаться на расстоянии.       — Кэп, этот! — закричал он, указывая на открытый товарный вагон, который как раз поравнялся с ними.       — Платформа!       Это был их единственный шанс.       Прайс собрал последние силы. С ревом, который был больше похож на рык раненого медведя, он поднатужился и закинул обмякшее тело Газа на пол вагона. Газ ударился о деревянный настил с глухим, тяжелым звуком и остался лежать неподвижно.       Соуп, отстреливаясь до последнего, подпрыгнул, ухватился за край платформы и, стиснув зубы от боли в простреленной ноге, затащил себя внутрь. Сразу за ним, оттолкнувшись от земли, в вагон ввалился Прайс.       Они были внутри.       На мгновение они просто лежали на холодном, пахнущем углем и ржавчиной полу, хватая ртом ледяной воздух. Снаружи проносились огни горящего завода. Ритмичный стук колес был похож на биение гигантского сердца. Сердца их спасения.       Соуп подполз к двери и с нечеловеческим усилием потянул на себя тяжелую, ржавую створку. С оглушительным, финальным грохотом дверь закрылась, погрузив их в почти полную темноту.       Они сбежали.       И в этот момент тишину разорвал новый звук.       Низкий, рокочущий, нарастающий гул, который заставлял вибрировать сам воздух. Вумп-вумп-вумп-вумп.       Звук лопастей вертолета.       Прайс и Соуп переглянулись в темноте. В их глазах не было страха. Только бесконечная, свинцовая усталость.       Внезапно, сквозь щели в стене вагона, ударил ослепительно-яркий луч света. Прожектор. Он нашел их.       И сразу за светом пришла смерть.       Очередь из крупнокалиберного пулемета ударила в стену вагона. Деревянные доски взорвались внутрь фонтаном щепок и заноз. Пули с визгом рикошетили от металлического каркаса. Вагон, их убежище, на их глазах превращался в гроб.       Прайс бросился к Газу, закрывая его своим телом. Соуп, прижавшись к стене, пытался найти цель сквозь крошечную щель.       Вертолет шел параллельно поезду, не отставая ни на дюйм. Они были в ловушке. В движущейся, грохочущей ловушке, которую методично превращали в решето.       Побег еще не закончился. Он только начинался. В стамбульском убежище Гоуста царила тишина. Не спокойная, а тяжелая, вакуумная тишина, которая следует за взрывом. Она была нарушаема лишь тихим, почти неслышным гулом серверов — механическим сердцебиением его одиночества. Он сидел в темноте, единственный свет исходил от его мониторов, их холодное сияние вырезало его фигуру из мрака, превращая его в изваяние из тактического снаряжения и подавленной ярости.       Часы ожидания были пыткой. Часы, когда он видел, как его команда исчезает в огненном аду, а связь молчала. Теперь, наконец, на одном из экранов вспыхнул сигнал. Слабый, прерывистый, но живой.       Он установил соединение.       Изображение появилось, дрожащее и искаженное помехами. Это была картинка из ада. Камера телефона, лежащего на полу, смотрела вверх на трех измученных, сломленных людей в грохочущем, изрешеченном пулями вагоне.       Прайс сидел, прислонившись к стене, его лицо было серым от усталости. Он пытался перевязать ногу Соупа, его движения были медленными, тяжелыми. Соуп лежал, стиснув зубы, его лицо было покрыто запекшейся кровью от осколков зеркала. А рядом с ними, завернутый в чей-то окровавленный китель, лежал Газ. Неподвижный.       — Гоуст… — голос Прайса в динамиках был хриплым шепотом, едва различимым за стуком колес.       — Мы… мы выбрались. Газ… он плох, Саймон. Очень плох.       Гоуст смотрел на эту сцену, и под его маской не дрогнул ни один мускул. Он был скалой. Он должен был быть скалой. Но его взгляд, не отрываясь от раненых братьев, скользнул вправо.       На другой монитор.       Там, в высоком разрешении, сияла фотография. Снимок, который он сделал сам, той ночью в Стамбуле. Анна. Она смеялась, запрокинув голову, ее зеленые глаза сияли жизнью. Она была прекрасна. Она была ложью.       Он смотрел на две картинки. На одной — результат ее работы. Кровь, боль, почти смерть. На другой — причина, по которой он позволил этому случиться. Его слепота. Его слабость.       — Я выведу вас, капитан, — его механический голос был ровным, безжизненным.        — Николай уже в пути. Держитесь.       Он отключил связь, оставив экран с ранеными товарищами гореть в темноте, как незаживающую рану.       А потом он сделал то, чего не должен был. Он взял свой личный телефон. Экран был темным, выключенным.       Камера фокусируется на экране телефона. Крупный план. В черном, глянцевом стекле отражается его лицо. Маска черепа. Но за темными прорезями для глаз видно то, чего не видит никто. Боль. Не физическая. Глубокая, рваная, душевная боль преданного человека.       И под ней, разгораясь, как угли в темноте, — холодная, безжалостная ярость. Его палец в перчатке медленно, почти нежно, коснулся экрана. Он набрал ее номер. Не чтобы позвонить. А чтобы увидеть ее имя. Ее лицо. В последний раз.

Анна.

      Имя вспыхнуло на экране. Он смотрел на него секунду. Две. А потом сжал телефон в кулаке так сильно, что корпус затрещал.       Он не позвонил. Он просто удалил контакт. Стер ее из своей жизни. Из своего мира.

Последний кадр.

      Снаружи, в украинской ночи, поезд, уносящий остатки ОТГ-141, исчезает в густом, молочном тумане, его удаляющийся гудок звучит как прощальный плач.

Возвращаемся в комнату Гоуста.

      Он сидит в темноте. В его руке, зажатая между большим и указательным пальцами, лежит маленькая черная флешка. Он держит ее, как скальпель. Как смертный приговор. На ней — запись ее разговора с Шепардом. Ее предательство, зафиксированное в битах и байтах.

Охота на Шепарда только что закончилась.

Охота на Оракула только что началась.