«Люби, и будь любимым»

Остаток дня после ухода Ромы и Бяши тянулся медленно, как патока. Я лежал на кровати, смотрел в потолок с сухими травами и прокручивал в голове разговор. Лагерь. Катя. Три недели в лесу. Я сказал «да», и теперь уже не мог взять слова обратно — Рома бы не понял, а Бяша просто молча разочаровался бы. А их разочарование почему-то значило для меня больше, чем собственный страх. За ужином я почти не разговаривал. Мать заметила, спросила, не заболел ли. Отец молча налил себе чай и уставился в окно — он всегда так делал, когда не знал, что сказать. Оля болтала за двоих, рассказывала, что нарисовала радужного пони и что Ленка из соседнего дома обещала показать ей котят. — Антон едет в лагерь, — сказала мать, когда Оля на секунду замолчала, чтобы вдохнуть. Оля вытаращила глаза. — Правда? А меня возьмут? — Ты маленькая, — ответил я. — Там с одиннадцати лет. — Мне уже одиннадцать! — С двенадцати, — соврал я. Оля надула губы и обиженно уткнулась в тарелку. Отец хмыкнул — кажется, впервые за весь вечер. Мать посмотрела на меня с тем выражением, которое я называл «материнским рентгеном»: она видела меня насквозь, но молчала. Ночью я долго не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами, слушал, как стрекочут сверчки за окном и как где-то далеко лает собака. В голове крутилась одна и та же мысль: зачем я согласился? Три недели в лесу с человеком, который сделал мою школьную жизнь невыносимой. Это было похоже на добровольное заключение в тюремную камеру с самым противным сокамерником на свете. Я перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла травой — бабушка клала сушеную лаванду между наволочками. Городские друзья, оставшиеся там, за полтораста километров, уже давно не писали. Их чат висел в телефоне мертвым грузом — последнее сообщение было от февраля. Я иногда заходил посмотреть, но ничего не писал. Что я мог им сказать? «Привет, я тут в лесу живу, хожу в школу, где все друг друга знают, и меня задирает русая девчонка»? Звучало как жалоба. А я не хотел жаловаться. Не перед ними. Уснул я только под утро, когда за окном начали просыпаться. В школу я пришел злой. Не потому что не выспался — не высыпался я часто, привык. А потому что знал: сегодня я увижу Катю. И она что-нибудь скажет. И я опять промолчу, или огрызнусь, и это будет звучать жалко, и она усмехнется, и ее подружки захихикают, и я буду чувствовать себя идиотом. Мы с Ромой и Бяшей встретились у калитки. Рома жевал бутерброд и махал рукой. Бяша, как обычно, ковырял носком кроссовка землю. — Ты какой-то дерганый, — заметил Рома, глянув на меня. — Случилось что? — Ничего, — буркнул я. — Думаешь о ней? — спросил Бяша. — О ком? — сделал я вид, что не понял. Бяша вздохнул и покачал головой. Рома хлопнул меня по плечу: — Ладно, пошли. Сегодня последние дни, учителя добрые. Может, пронесет. Не пронесло. Мы вошли в класс, и я сразу увидел ее. Катя сидела на своем обычном месте — у окна, третья парта. Русая коса, зеленые глаза, скрещенные на груди руки. Рядом с ней Полина — подружка-неразлучница, такая же вечно хихикающая, как и сама Катя, только без характера. Я прошел мимо, стараясь не смотреть в ее сторону. Сегодня у меня была стратегия: игнорировать. Не замечать. Не реагировать. Может быть, если я буду вести себя так каждый день, ей надоест, и она найдет себе другую жертву. Я сел за свою парту — предпоследний ряд, ближе к двери. Рома сел рядом, Бяша впереди. До звонка оставалось минут пять. Класс гудел, как улей. Кто-то дорешивал контрольную, кто-то обсуждал летние планы. — Слышали про лагерь? — громко спросила Полина. — Мы с Катей уже записались. — Мы тоже, — отозвался Рома. Полина повернулась к нам и улыбнулась — искренне, без подвоха. Полина,была нормальной, просто попалась под влияние подруги. — Класс! Значит, вместе поедем. Правда, Кать? Катя не ответила. Она смотрела на меня. Я это чувствовал, даже не поднимая глаз. Ее взгляд прожигал затылок, и я упрямо смотрел в парту, разглядывая чью-то старую надпись шариковой ручкой: «Вася — лох». — Антон, — сказала она вдруг. Я поднял голову. Она не улыбалась. Смотрела спокойно, почти безразлично, но в ее глазах горел тот самый огонь, который я уже знал. — Что? — спросил я. — Ты тоже в лагерь? — А тебе какое дело? — Просто спросила, — пожала она плечами. — Интересно, сколько народу наберется. — Наберется, — ответил я. — Не волнуйся. — Я и не волнуюсь, — усмехнулась она. — Просто если ты едешь, может, там хоть повеселее будет. Я не понял, издевается она или говорит серьезно. Скорее всего, издевается. — Чему веселиться? — спросил я. — Надо мной? Катя сделала удивленное лицо — слишком театрально, чтобы быть искренним. — Обижаешь, Антон. С чего ты взял, что я собираюсь над тобой веселиться? — По опыту. — Какой опыт? — прищурилась она. — Полгода школы, — ответил я. — Ты только и делаешь, что цепляешься. Полина перевела взгляд с Кати на меня и обратно. Класс притих — многие обернулись. Начиналось привычное представление. — Цепляюсь? — переспросила Катя, и ее голос стал холодным. — Я к тебе вообще не прикасаюсь, городской. Ты сам везде лезешь. — Куда я лезу? — я почувствовал, как во мне закипает злость. — Я сижу на своем месте и молчу. Это ты каждый раз что-то говоришь, когда я мимо прохожу. — Может, у тебя просто вид такой, что хочется что-то сказать? — Катя улыбнулась, но улыбка была недоброй. — Такой весь из себя… потерянный. Жалко смотреть. Я встал. Рома дернул меня за рукав, но я стряхнул его руку. — Кому жалко? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Мне тебя не жалко. Ты просто привыкла, что все перед тобой бегают, а я не бегаю, и тебя это бесит. Катя встала тоже. Она была ниже меня на полголовы, но смотрела сверху вниз — у нее это получалось лучше, чем у любого высокого человека. — Меня бесит, — медленно повторила она. — Знаешь, что меня бесит, Антон? То, что ты приехал из своего города и думаешь, что ты лучше нас. Что мы тут все — быдло лесное, а ты — интеллигенция. — Я так не думаю, — сказал я. — Думаешь, — отрезала Катя. — Я вижу. Ты даже не пытаешься ни с кем общаться. Только с Ромкой и Бяшей. А остальные для тебя — пустое место. Я хотел ответить, но в голове застряло что-то важное. Она была права? Я правда так себя вел? Я не думал, что я лучше. Мне просто было неинтересно. Или страшно. Или и то и другое. — Катя, хватит, — сказала Полина тихо. — Не лезь, — бросила Катя, не отводя от меня глаз. В класс вошла Лилия Павловна — наша классная руководительница, женщина лет сорока с вечно уставшим лицом и добрыми глазами. Она посмотрела на нас, стоящих друг напротив друга, и вздохнула. — Смирнова, Петров, сядьте. Разборки — на перемене. — У нас нет разборок, — сказала Катя и села первой. Я постоял секунду, потом тоже сел. Рома выдохнул с облегчением. Бяша обернулся и шепнул: — Ты как? — Нормально, — соврал я. Урок прошел как в тумане. Я не слушал, о чем говорила Лилия Павловна — что-то про технику безопасности и расписание последней недели. Я смотрел в окно на деревья и думал о том, что Катя сказала. «Ты даже не пытаешься ни с кем общаться». Может, она права. Может, я и правда вел себя как высокомерный придурок. Но разве это давало ей право меня задирать? После урока меня перехватил Рома. — Ты сегодня сам начал, — сказал он. — Она первая начала, — огрызнулся я. — Она спросила, едешь ли ты в лагерь. Это не начало. — Она спросила с издевкой. — Может быть, — пожал плечами Рома. — А может, нет. Ты уже не видишь разницы, тебе кажется, что она всегда издевается. Я хотел возразить, но не нашелся. Потому что Рома снова был прав. Последние дни перед лагерем пролетели быстро. Мать помогла собрать рюкзак — спальник, коврик, теплая кофта, сменное белье, фонарик, кружка, ложка, миска. Все по списку, который выдали в школе. Я стоял и смотрел, как она аккуратно складывает вещи, и вдруг почувствовал что-то похожее на тошноту. — Мам, — сказал я. — А если я передумаю? Она подняла глаза. — Передумаешь? — Ну да. Если я скажу, что не еду. Она помолчала, потом села на край кровати. — Антон, ты боишься? — Нет, — слишком быстро ответил я. — Боишься, — повторила она. — Это нормально. Новое место, новые люди. Но ты же не один едешь. С тобой Рома и Борис. И Лилия Павловна будет. — И Катя Смирнова, — буркнул я. Мать вздохнула. — Ах да, твоя… как ты говоришь? Заклятая подруга? — Она не подруга. Она враг. — В шестнадцать лет нет врагов, Антон. Есть люди, которых ты пока не понял. Я закатил глаза. — Ты опять за свое. — Я за свое, — улыбнулась мать. — А ты поедешь и увидишь. Может, все не так страшно, как ты думаешь. Я не ответил. Взял рюкзак, проверил молнии и поставил у двери. Отец в тот вечер пришел с работы раньше обычного. Сел напротив меня, помолчал, потом сказал: — В лесу слушайся старших. Не отходи от группы. И с огнем осторожно. — Я знаю, — ответил я. Отец кивнул и ушел в душ. Это был самый длинный разговор за последние три месяца. Ночью я снова не спал. Смотрел в потолок и думал о Кате. О ее словах, о ее взгляде, о том, почему меня так задевает все, что она делает. Я ненавидел ее. Наверное. Или нет? Я уже не был уверен. Перед рассветом я наконец провалился в сон, и мне приснился лес. Огромный, темный, с тропинками, которые уходили в никуда. И на одной из тропинок стояла Катя. Она смотрела на меня и молчала. А я почему-то боялся сделать шаг. Утром я встал затемно. Мать уже хлопотала на кухне — собрала мне перекус с собой: бутерброды, яблоки, сок в маленькой коробке. Оля спала, и я обрадовался — не хватало еще ее провожаний с нытьем. Отец отвез меня на автобусную остановку в центре поселка. Там уже толпились люди. Я узнал несколько лиц из школы: Полина махала руками, что-то рассказывая подружкам. Рома стоял с рюкзаком, похожим на мешок картошки, и жевал очередной бутерброд. — Яволь, — сказал Рома, увидев меня. — А мы уж думали, ты сбежишь. — Не дождетесь, — ответил я. — Где твоя палатка? — спросил Бяша, отрываясь от книжки. — Какая палатка? — Обычная. Лагерная. Или ты думал, в номерах с кондиционером будем жить? Я похолодел. Палатка. Я совсем забыл про палатку. Дома был старый советский брезентовый монстр, которым никто не пользовался лет десять. Я его даже не проверил. — У родителей спроси, — сказал Бяша, заметив мое лицо. — У многих есть лишние. Или в лагере выдадут. — Выдадут, — кивнул Рома. — Не парься. Я выдохнул. Хоть что-то. Автобус подъехал через полчаса. Старый, желтый, с облупившейся краской и надписью «Детский сад — счастье для ребят» на боку, которую кто-то давно замазал, но буквы все равно проступали. Водитель — дядька с огромными усами — высунулся из окна и рявкнул: — Лагерь «Лесная сказка»? Грузитесь! Нас было человек пятнадцать. Рома, Бяша, я, Ленка, Катя, еще несколько одноклассников и трое из соседнего поселка — их я не знал. Лилия Павловна стояла у дверей автобуса с папкой в руках и пересчитывала головы. — Петров, — сказала она, увидев меня. — Ты почему такой хмурый? Солнце светит, лето, каникулы! — Выспался плохо, — буркнул я. — Ничего, в лесу выспишься. Проходи, садись. Я залез в автобус. Свободных мест было много, но я сразу увидел, куда сел Рома — на третьем ряду у окна. Бяша пристроился рядом. Я хотел плюхнуться к ним, но Рома вдруг поднялся и сказал: — Знаешь, я с Бяшей сяду. А ты… ну, куда-нибудь еще. — Чего? — не понял я. — Мест мало, — соврал Рома, хотя вокруг было полно свободных кресел. — Занимай любое. Я посмотрел на него подозрительно, но спорить не стал. Прошел в конец автобуса, сел у окна на предпоследнем ряду. Рюкзак засунул под ноги. Кофту повесил на спинку. Загрузились все. Лилия Павловна прошла по проходу, пересчитала еще раз, удовлетворенно кивнула и сказала водителю: — Трогайте, Петрович. Автобус зарычал, дернулся и покатил по поселковой дороге. Я смотрел в окно, как проплывают знакомые дома, заборы, деревья. Поселок оставался позади, и мне вдруг стало странно — будто я отрезал что-то важное. Хотя что тут важного? Поселок, в который меня привезли против воли. Дом, который я ненавидел полгода. Но теперь почему-то было жалко. — Свободно? Я вздрогнул и поднял голову. Катя стояла надо мной с рюкзаком за плечами и смотрела на меня с тем самым выражением — смесь вызова и безразличия. — Тут занято, — сказал я, хотя рядом было пусто. — Это я вижу, — ответила она. — Ты один сидишь. А больше мест нет. Я оглянулся по сторонам. Места были. Много. Катя проследила за моим взглядом и усмехнулась. — Ладно, вру. Места есть. Но у окна только здесь и спереди, а спереди Ленка уже села. Мне надо к окну, а то укачивает. Так что подвинься. — Укачивает? — переспросил я с сомнением. — А ты думаешь, я просто так хочу с тобой сидеть? — Катя закатила глаза. — Не воображай. Просто место удобное. Я помедлил секунду, потом молча подвинулся к окну. Она бросила рюкзак на пол, села рядом, вытянула ноги. Расстояние между нами было приличным — я прижался к окну, она — к проходу. Но все равно я чувствовал ее присутствие каждой клеткой. Запах — что-то сладкое, похожее на клубнику. Тепло от ее руки на подлокотнике. Автобус выехал на трассу. За окном потянулись поля, перелески, редкие деревни. Рома на третьем ряду что-то увлеченно рассказывал Бяше, размахивая руками. Бяша кивал и иногда вставлял свои замечания. Полина сидела спереди с девочками и хихикала. Мы с Катей молчали. Молчание было тяжелым, как бетонная плита. Я смотрел в окно, она — в потолок. Я чувствовал, что она тоже напряжена — плечи подняты, руки скрещены на груди. Мы были как два зверька, загнанные в одну клетку, и каждый ждал, кто нападет первым. — Ты из-за меня не хотел ехать? — спросила она вдруг. Я обернулся. — Что? — В лагерь, — пояснила Катя. — Ты не хотел ехать. Рома сказал Полина, а Полина мне. Что ты не хотел, потому что я там буду. Я мысленно выругался. Рома и его длинный язык. — Не поэтому, — сказал я. — Врешь, — спокойно ответила Катя. — А если и поэтому? — я разозлился. — Какая тебе разница? — Никакой, — пожала она плечами. — Просто интересно, почему ты меня так боишься. — Я не боюсь, — отрезал я. — Боишься, — повторила она. — Я вижу. Ты весь сжимаешься, когда я рядом. Как ежик. Только иголки у тебя смешные. Я повернулся к окну, чтобы она не видела мое лицо. Я чувствовал, что краснею. Ненавидел это. — Не бойся, — сказала Катя тише. — В лагере я тебя трогать не буду. — Почему? — вырвалось у меня. — Потому что… — она замялась. — Не знаю. Надоело, наверное. Скучно с тобой воевать. Я не поверил ни одному слову. Но спорить не стал. Автобус трясся на ухабах. За окном лес стал ближе — сначала редкие деревья, потом стеной. Дорога сузилась, стала грунтовой. Водитель включил какую-то старую песню — Высоцкого, кажется. Голос хрипел из динамиков, создавая странную, почти сюрреалистичную атмосферу. Я не заметил, как начал клевать носом. Ночь перед отъездом я почти не спал, а мерное покачивание автобуса делало свое дело. Веки тяжелели, мысли путались. Я боролся со сном, но сдался быстро — слишком устал, чтобы сопротивляться. Последнее, что я помнил, как моя голова наклонилась вбок и уткнулась во что-то мягкое и теплое. Я проснулся оттого, что автобус перестал трясти. Открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Голова лежала на чем-то, что оказалось плечом. Чьим-то плечом. Я повернул голову и увидел русые волосы, собранные в косу, И зеленые глаза, которые смотрели прямо на меня. Катя. Я спал на ее плече. Я дернулся, как ошпаренный, и сел прямо, ударившись локтем о подлокотник. — Аккуратнее, — сказала она спокойно. — Я… — начал я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Извини. Я не специально. — Я знаю, — ответила Катя. — Ты сопел. — Сопел? — Как ежик. Тихонько так, — в ее голосе не было насмешки. Вообще никакой эмоции. Просто констатация факта. Я сидел, глядя в пол, и хотел провалиться сквозь него. Я спал на плече у девчонки, которая меня ненавидит. Которая задирает меня в школе. Которая назвала меня пингвином. И я еще, оказывается, сопел. — Почему ты меня не разбудила? — спросил я, поднимая голову. — А зачем? — пожала она плечами. — Ты устал. Тебе надо было поспать. — Но… мы же… — Враги? — закончила она за меня. — Да. Но это не значит, что я хочу, чтобы ты головой об окно разбился. Я посмотрел на окно. Там был как раз тот самый выступ, которым можно было разбить голову. Если бы я спал, прислонившись к стеклу, каждое сотрясение отдавалось бы в череп. Катя подставила плечо. Зачем? Чтобы я не ушибся? Я не понимал. — Спасибо, — выдавил я, потому что ничего другого не пришло в голову. — Не за что, — ответила она. И добавила, чуть тише: — Ты теплый. Как грелка. Я не знал, что на это сказать. Катя отвернулась к окну. Я заметил, что ее плечо на футболке чуть влажное — там, где лежала моя щека. Мне стало стыдно. И еще стало что-то другое, чему я не мог подобрать названия. Что-то теплое, несмотря на стыд. Что-то, что делало сердце быстрее. Впереди Рома обернулся, посмотрел на нас и многозначительно поднял бровь. Я сделал страшное лицо, чтобы он не вздумал ничего комментировать. Он усмехнулся и отвернулся. Автобус въехал в лес. Тень от деревьев легла на окна, и в салоне стало темнее. Пахло хвоей и сыростью. Кто-то сзади закричал: «Приехали!» — и по автобусу пошел гул. Я украдкой взглянул на Катю. Она смотрела в окно, и лицо у нее было спокойным, почти беззащитным. Я не видел ее такой никогда. В школе она всегда была напряжена, как тетива. А сейчас расслабилась, и это меняло ее. Она почувствовала мой взгляд, повернулась. — Чего? — Ничего, — сказал я и отвел глаза. Автобус затормозил. Водитель заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как поют птицы. Много птиц. Лес гудел, жил своей жизнью, и этот звук был мне знаком. Он был похож на тишину за окном моего дома. Но здесь она была другой — громче, плотнее, настоящей. — Вылезаем, — объявила Лилия Павловна. — Палатки ставим, потом обед и знакомство с территорией. От группы не отходить! Я встал, достал рюкзак из-под ног. Катя тоже поднялась. Мы вышли из автобуса почти одновременно. Солнце ударило в глаза, и я зажмурился. Лес стоял вокруг стеной. Высокие сосны, темные ели, где-то внизу — папоротники и кусты черники. Воздух был таким густым, что его можно было пить. Я глубоко вдохнул и почувствовал, как внутри что-то расслабляется. — Ну что, пингвин, — сказала Катя, и я вздрогнул от этого слова. — Приехали. Я повернулся к ней. Она стояла, прищурившись от солнца, и в уголках ее губ пряталась улыбка. Не та, злая, школьная. А другая. Почти добрая. — Не называй меня так, — сказал я, но без злости. — А как тебя называть? — Антон. Она помолчала. — Хорошо, Антон, — сказала она, и мое имя в ее устах прозвучало странно. Не как оскорбление. Не как насмешка. Просто имя. Она развернулась и пошла к поляне, где уже собирались остальные. Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как что-то сдвигается во мне. Что-то, что я так долго держал закрытым. Рома подошел и ткнул меня в бок. — Ну что? — спросил он с довольной рожей. — Уже миритесь? — Пошел ты, — ответил я, но не смог сдержать улыбки. Мы пошли ставить палатки. Лес шумел над головой. А где-то впереди, между сосен, мелькала русая коса.