Обещаешь?

      Дробь ливня долбила в хлипкую жестяную крышу старой беседки, в которую мы забежали, испугавшись предпосылок дождя в небосводе. И не зря забеспокоились — со свинцовых туч валило, как с перевернутого ведра. Благодать. Эти тучи были темно-серыми, неподъемными и обширными; они затянули нежно-голубое небо и, казалось, уйдут не скоро, ведь в них столько воды, делающих их почти черными!       Мой друг Федька спокойно сидел на лавочке, положив одну руку на деревянный прямоугольный стол, потасканный жизнью и держащий во главе себя оставленную кем-то недопитую бутылку пива. Он не шевелился, смотрел так проницательно, но мимо меня. Даже ногами не болтал; тихо ждал конца этого мощного водопада с неба.       Я же на месте усидеть не мог. Ухватившись за балку, я высунулся из-под козырька и вытянул открытую руку ладонью вверх, и по ней забили длинные капли, похожие на тоненькие ледяные пики, зависшие в воздухе. А еще стоял густой запах, похожий на хлорку, резкий такой, металлический, живой, и мне он понравился. Этот запах вселяет в меня жизнь, добавляет такой атмосферности, особенно когда я хожу в школу после ночи дождя в легком, мокром тумане, который не как кол, но словно спустившиеся с неба тучи. Ну, и я не мог не выполнить святой долг за каждого ребенка: я аккуратно приблизился к обрыву конструкции и запрокинул голову, выкатив язык наружу. А ловить капли ртом и вправду затягивает.       Но тут за горизонтом послышался оглушительный нарастающий рокот. Гром! Я отскочил, весь сжавшись, а по ушам прошуршал пушечный раскат, пощекотавший струны моего утробного страха. Я всегда боялся грома, каждый раз, почему-то, он сковывает меня. Боялся также, как и молний. И туч я боялся, ведь они предвестники ужаса…       Я с опаской оглянулся на Федьку. Уголки его губ были слегонца приподняты, веки — удовлетворенно сомкнуты. Гроза его, напротив — расслабляла. Я выпустил балку и пошагал по скрипучей промозглой древесине к другу уже без прежнего театрального энтузиазма, что вкладывал в каждое свое движение, и сел рядом, подтянув содранные и грязные колени к груди. Волосы блестели от влаги, которая то и дело капля за каплей скатывалась по шее в горячую спину, как нежно чешущие или поглаживающие ногти усталой мамы. Мы уставились друг на друга. Сказать было нечего. Да и, как будто, это было необязательно…       Тут Федька посмотрел на меня как-то странно; склонив немного голову и прямо в одну точку, словно что-то нашел на мне. Он плавно указал подрагивающим пальцем на мой воротник.       — У тебя здесь нитка торчит.       Федька осторожно потянул за конец нитки, случайно коснувшись моей кожи. Меня отчего-то пробрала дрожь. Он ее аккуратно вырвал и сбросил, потерев пальцами о пальцы. Федя отвернулся, потупив взгляд в пол. Его профиль показался мне задумчивым.       — Думаешь, скоро гроза закончится? — он вдруг заговорил голосом, который не узнал, такой как с доброй тоской и нервозом.       Гром вновь дал о себе знать, но уже привел с собой мощный сияющий разряд витиеватой молнии, ударившей где-то вдали из-за завесы туч. Я перевел взгляд на друга.       — Было бы здорово, если скоро. Не хочу я тут до ночи торчать, — я надул губы в обиде на такие непредсказуемые природные явления.       Я как-то сосредоточился ритме дождя. Словно бодрый метроном. Я дышал раз через раз; это как дышать водой с запахом металла и промокших почв, травы здесь.       — А что, если она никогда не закончится? — я вдруг спросил так наивно, но с ужасом.       И, как услышав мои опасения — оглушительная волна, но уже подальше, чем было. Я зажмурился, уткнувшись лицом в колени и стиснув себя в объятиях еще сильнее.       — Закончится, — Федька отрезал коротко.       Послышался лай собак из-за накренившегося от ветра леса позади.       — Обещаешь? — я выглянул одним глазом из импровизированного убежища.       Этот мой глупый вопрос повис в воздухе.       — Клянусь.       Оставив за собой это слово на утешение мне, Федя неторопливо поднялся и подошел к краю беседки. Как по щелчку, слегка выглянуло ослепительное ярко-белое со скромным оттенком желтого солнце с повелительным видом. Все тучи — как его сброд, на которое оно вышло посмотреть.       — Смотри, даже солнце выглянуло, — Федька с улыбкой сказал, развернувшись ко мне вполоборота.       Он вытянул руку также, как я, ловя ливень, но в моем случае я это сделал просто так, а друг словно морально насыщался этой пробивной водой.       — Ты как Бог, — я улыбнулся. Федька хмыкнул.       — Все может быть.       Я поднялся и приблизился к Феде, стоя позади него на полшага. Природа просто удивительна. У нее столько образов, такой многогранный характер, и так часто она выдает такие обворожительные виды, пока мы сидим по домам. Даже грозовое небо вживую — как искусство. Самое доступное искусство — природа. Хоть ее становится все меньше и меньше с каждым годом. Она претерпевает столько человеческого эгоизма, что становится грустно, ведь ты один на это повлиять почти не можешь, когда всюду столько людей, которые плевать хотели, что оставят после себя следующему поколению…       — Человек — самый странный вид, — я заявил.       Федька посмотрел на меня.       — Почему?       — Люди ведут войны ни за что, убивают сами себя и других, а сверху лишь одобряется такое поведение.       Федька скрутил губы набок, переведя взгляд по правую сторону от меня.       — Лучше не задумывайся о таком. Тебе же хуже, — он посоветовал. — Да, мы, конечно, родились в грязи, живем в грязи, будем жить в грязи, но… какой толк накручивать себя, если это все равно нельзя изменить? Просто нужно адаптироваться.       Я вздохнул с печалью.       — Ты прав.       — Что с тобой? Ты никогда не был таким искренним, — вдруг заинтересовался он.       — А, не знаю, что на меня нашло, — я слегка вытянул шею. — А еще у тебя ресничка выпала.       Я потянулся, чтобы ее убрать с щеки друга. На мгновение стало невыносимо тихо. Даже такой громкий ливень словно утих. И в голове все опустело. Я лишь заметил, как Федя приблизил свое лицо ко мне на пару секунд. И я ничего не понял, но машинально закрыл стянул веки. А потом я открыл глаза и увидел его зрачки так близко, что смог рассмотреть свое маленькое отражение. Федька внешне выглядел непринужденно, но он нервно теребил пальцами.       Дождь, оказывается, правда закончился. Не ушел, просто перестал быть. Остался только ритмичный капающий звук с козырька по мокрой траве. И этот звук казался теперь оглушительным, потому что между нами повисла тишина, которую не хотелось нарушать даже дыханием. Я заметил, что Федькины пальцы, сложенные в щепоть, все еще теребят край его же рубашки ткань, влажную от брызг. Он смотрел куда-то в сторону леса, откуда только что доносился лай, но теперь собаки замолкли. Будто и они поняли: что-то случилось.

***

      Свежие грязь и лужи на асфальте плескались под перебираемыми ногами. Я не поднимал взгляд, смотрел вниз, пока мы трепались о какой-то ерунде; кажется, о том, что теперь наши ботинки хлюпают в унисон, как два расстроенных музыкальных инструмента, и о том, что радуги сегодня не будет — небо еще слишком серое и насупленное. Говорили громче обычного, перекрикивая собственную неловкость. Слова отскакивали от мокрого асфальта и падали в лужи, так и не долетев до ушей. Но боковым зрением я подметил, что Федька тоже боится лишний раз взглянуть вперед себя, не то, что на меня.       Я дошел до своего дома, и Федя попрощался со мной почти молча и последовал по своему пути. Тучи все еще медленно отплывали, но, кажется я уже не боялся грозы.       Когда я закрыл за собой дверь и прислонился спиной к холодной стене прихожей, я вдруг понял, что не помню ни одного слова, сказанного по дороге домой. Только дробь капель, только мокрый асфальт, только это странное тепло на кончиках пальцев, которыми я коснулся его лица, но почему-то чувствовал его до сих пор.       Дома пахло гречкой и сыростью от моей промокшей одежды. Я стащил кроссовки, поставил их у батареи и вдруг замер, глядя на свои ладони. На них еще остался тот странный озонный холодок, как будто я держал в руках не воздух, а само небо — только что отмытое, звонкое, пахнущее мокрой жестью и отчего-то детством.