Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

И вот это случилось. Мир изменился не рывком и не ослепляющей вспышкой, а предательски медленным, тягучим отступлением комфорта. Та вязкая, питательная субстанция, что всё это время служила мне колыбелью, защитой и суррогатом материнской утробы, дрогнула, и я ощутил это не кожей — у меня ещё не было кожи в человеческом понимании, — а всем объёмом своего нового, пугающего существования. Уровень жидкости начал падать, напоминая не банальный слив воды в ванной, а медленное умирание целой экосистемы: там, где уходила плотная, насыщенная химикатами среда, оставалась звенящая пустота, мгновенно заполняемая холодом. Он был резким, стерильным и абсолютно техническим — не бодрящий морозец зимнего утра, а вакуумное отсутствие тепла, высасывающее энергию из каждой клетки. Температурный градиент двигался сверху вниз безжалостно, как сканер штрихкода: сначала «верхушка» моей бесформенной плоти оказалась на воздухе, мгновенно покрываясь ледяной коркой стягивания, затем холод пополз ниже, отвоёвывая сантиметр за сантиметром у уходящего тепла. Инстинктивный, жалкий порыв человеческого сознания — свернуться калачиком, спрятать лицо в коленях — разбился о физическую невозможность исполнения: сигнал, посланный паникующим разумом, угас в студенистом теле, не найдя ни коленей, ни спины, ни мышц, способных выполнить команду. Я был просто массой, пассивно реагирующей на агрессивное изменение среды. Вязкая жижа, ещё секунду назад бывшая всем моим миром, теперь стекала с меня струями, оставляя поверхность беззащитной перед главным кошмаром — газом. Ужас ударил новой волной, отличной от той, что была в капсуле при первом пробуждении. Раньше я боролся с отсутствием тела, теперь терял последнее, что давало хоть какое-то подобие безопасности — раствор, который удерживал, согревал, скрывал от внешнего мира. Что происходит — капсула открывается, меня активируют, или это сбой, поломка, и я сейчас умру от переохлаждения, так и не успев понять, зачем всё это было? Жидкость стекала с поверхности тела — потеря контакта ощущалась как исчезновение последней связи с чем-то знакомым. Густые потоки скользили вниз под действием гравитации, оставляя меня голым перед чем-то новым, неизвестным, враждебным. Состав среды вокруг менялся — на смену плотной материи приходила газовая смесь, разреженная и лёгкая. Мои поры начали реагировать на изменение, пытаясь компенсировать потерю влаги вокруг. Восприятие взбунтовалось, сигнализируя о противоестественности происходящего — словно всё тело пыталось «дышать» одновременно, каждая клетка открывалась навстречу новой среде, но это не было дыханием в привычном смысле. Это была попытка отследить перемены, понять новую реальность через прямой контакт с воздухом. Медленный, болезненно медленный процесс адаптации, который человеческое тело никогда не испытывало и испытывать не должно было. Память донора шепнула спокойно, почти равнодушно: «Процедура активации. Стандартный протокол. Слив питательной среды перед извлечением»*. Земной Марк закричал внутри: «Нет! Верни! Не оставляй меня здесь!» Но уровень продолжал падать, не обращая внимания на мои метания. Следующей пришла вибрация — сильная, глубокая, распространяющаяся через остатки раствора и контакт со стенками капсулы. Слух отсутствовал, но я чувствовал колебания всей массой тела, как если бы стал гигантским барабаном, по которому ударили. Что-то механическое двигалось совсем рядом, что-то тяжёлое и мощное. Металл скрежетал о металл где-то над головой, передавая импульсы через стенки резервуара прямо в меня. «Капсула открывается», — вшитый алгоритм констатировал это спокойно, как очевидный факт, не заслуживающий переживаний. Земное сознание орало в ответ: «Открывается?! И что дальше?! Что со мной будет?!» Дрожь нарастала, становилась неравномерной — множество источников работали одновременно, создавая какофонию механических колебаний. Рядом функционировал ещё ряд механизмов — чувство окружённости давило на психику сильнее холода. Я не был один в этом помещении: вокруг открывались другие резервуары, активировались другие системы. Сколько — десятки, сотни? А потом пришло прикосновение, множественное, одновременное, холодное до жути. Что-то жёсткое коснулось моего тела в нескольких точках сразу — справа, слева, снизу, сверху. Не мягкое, не тёплое, не живое — еще более холодный, твёрдый металл с острыми гранями, безжалостно точный. Каждая точка контакта передавала информацию: температура значительно ниже моей, структура монолитная и негибкая, давление пока минимальное, но нарастающее. Манипуляторные захваты — память донора узнала их мгновенно: стандартные устройства для извлечения объектов, автоматизированная система, работающая по заданной программе. Ничего опасного. Протокол. Но для земного сознания эти механизмы превращались в паучьи лапы, обхватывающие беспомощную жертву. Десятки тонких металлических конечностей сжимали меня, каждая находила свою точку на поверхности бесформенного тела, каждая начинала усиливать давление. Всё внутри переворачивалось от омерзения на уровне, который не поддавался логике. Инстинкт — древний, животный, человеческий — кричал об опасности, о том, что меня схватил хищник, что нужно бежать, вырываться, драться. Давление нарастало планомерно, методично, без спешки и без пауз. Клешни вжимались в плоть глубже, деформируя внешний слой, фиксируя каждую доступную точку. Я попытался отшатнуться, отстраниться от этих холодных прикосновений — команда ушла в тело, мышцы напряглись... нет, не мышцы. Что-то аналогичное. Моя сущность попыталась сжаться, уйти от контакта. Но тело не отвечало на команды. Нейронные связи ещё не синхронизированы полностью — память донора подсказывала это запоздало, когда попытка движения уже провалилась. Моторика придёт позже. Сейчас я могу только чувствовать, но не контролировать. Только принимать, но не сопротивляться. Тиски сомкнулись сильнее — не до боли, которой не было, но до полной, абсолютной фиксации. Я не мог пошевелиться, не мог дёрнуться, не мог даже попытаться изменить форму тела. Металлические «лапы» держали меня в стальной хватке, обездвиживая каждый сегмент биомассы. Беспомощность была тотальной — хуже, чем в капсуле, потому что там хотя бы не было этого чувства внешнего насилия, внешнего контроля. Кто-то другой управлял моим телом — не я, а бездушная машина. Паника взорвалась новой волной, яростной и бессильной одновременно. Вырваться! Сбросить эти проклятые захваты! Оттолкнуть, разорвать, уничтожить! Команды уходили в неподатливую плоть одна за другой, отчаянные и бесполезные. Тело не отвечало. Фиксация была слишком сильной, контроль над моторикой — слишком слабым. Я застрял в собственном теле, словно в тюрьме с невидимыми стенами. Затем манипуляторы начали подъём — медленно, плавно, с механической точностью. Гравитация обрушилась на меня новым, незнакомым восприятием — без поддержки жидкости, без компенсации массы. Вес собственного тела тянул вниз, растягивал меня в точках захвата, деформировал структуру под давлением притяжения. Металлические «лапы» удерживали, не давая упасть, но чувство бестелесности в воздухе было мучительным. Сколько я вешу — сто килограммов, больше, меньше? Оценка габаритов сбоила без визуального контроля, без привычных ориентиров человеческого тела. Только смутное проприоцептивное чувство массы — тяжёлой, значительной, неудобной. Стальные руки несли бесформенный груз, перемещая меня в неизвестном направлении. Я не знал, куда именно — нет зрения, нет ориентиров. Только осознание движения в пространстве, изменение положения относительно гравитации. Холодный воздух обтекал открытые участки тела, отбирая тепло быстрее, чем организм успевал компенсировать потерю. Меня несли как груз на конвейере — методично, равнодушно, без малейшего признака того, что это живое существо. Донор констатировал: «Стандартная процедура. Перемещение к зоне адаптации. Там присоединят и запустят сенсорные системы, откалибруют моторику. Скоро всё наладится». Земное сознание выло от ужаса: «Я не груз! Я человек! Я был человеком! Верните мне тело! Верните руки, ноги, лицо!» Между ними — я, тот, кто пытался не сойти с ума от этой раздвоенности, от осознания, что обе точки зрения правильны и обе — мои. Гул вокруг продолжался, усиливался — значит, перемещение происходило через активную зону лаборатории, где работало множество механизмов одновременно. Сколько таких, как я, извлекали из капсул прямо сейчас? Сколько других клонов висели в захватах манипуляторов, слепые, глухие, беспомощные? Чувство братства по несчастью не утешало — только усиливало жуткость ситуации. Температура окружающей среды продолжала падать — без жидкости тело остывало быстрее, чем внутренние процессы успевали генерировать тепло. Это не было критичным — донор и программа знали и сообщали мне параметры безопасности, — но дискомфорт нарастал. Я чувствовал, как внешний слой начинает терять влагу, как поры пытаются закрыться в ответ на изменение среды. Адаптация шла автоматически, без моего участия — ещё одно напоминание, что тело живёт своей жизнью, а я просто наблюдатель в нём. Манипуляторы замедлились. Траектория движения изменилась — теперь несли не горизонтально, а начали наклонять, опускать вниз. Готовятся положить на что-то? На пол? На платформу? Внутренний справочник не давал точного ответа — процедура пробуждения могла варьироваться в зависимости от модификации лаборатории. Неизвестность сжимала сильнее любых металлических захватов. Захваты разжались резко, одновременно, без предупреждения. Давление в точках контакта исчезло мгновенно, и гравитация получила полный контроль над моим телом. Полёт — короткое, стремительное падение, которое земное сознание успело зарегистрировать как катастрофу, но не успело подготовиться к последствиям. Столкновение с твёрдой поверхностью распространилось по всей массе тела волной деформации. Плоть сплющилась под собственным весом, внешний слой принял форму пола, внутренние структуры сжались от давления. Информация хлынула в сознание потоком: жёсткий настил, очень твёрдый, поверхность ледяная, контактная площадь большая, удар силён, но не критичен. Но боли не было — совсем, ни малейшего намёка на страдание. Разум ждал агонии, готовился к ней, требовал её как подтверждения реальности происходящего — но тело отвечало только холодными данными о столкновении, температуре, давлении. Это было неправильно на уровне, который не поддавался объяснению — человек должен чувствовать боль после падения, должен страдать, кричать, хвататься за ушибленное место. Но я не был больше человеком, и тело напоминало об этом с механической бесстрастностью. Рефлекс сработал автоматически, минуя сознательный контроль. Нужно закричать — от удара, от ужаса, от невозможности принять происходящее. Команда ушла в тело, активировала что-то внутри меня, заставила вибрировать внутренние структуры. Из меня вырвался звук — не крик, даже не стон, а механическое гудение, низкочастотная пульсация, которая распространялась через всё моё естество и передавалась в окружающую среду как глухой, нечеловеческий гул. Артикуляция отсутствовала — только вибрация массы, попытка выразить эмоцию через физическое колебание. Крик остался внутри, невыраженным, застрявшим в сознании как немой вопль отчаяния. Я лежал на неизвестной поверхности, распластанный под собственным весом, лишённый возможности подняться, пошевелиться, хотя бы понять, где верх, а где низ. Холод пола отбирал тепло через всю нижнюю поверхность контакта — ощущение было постоянным, неприятным, нарастающим. Организм пытался компенсировать потерю, увеличивая метаболизм, но процесс шёл медленно, а теплопроводность твёрдой поверхности была слишком высокой. Вокруг всё ещё была темнота — абсолютная, полная, беспросветная. Капсула открылась — донор утверждал это с механической уверенностью. Меня извлекли, переместили, бросили на пол. Значит, процедура активации продолжается. Значит, где-то над головой горят лампы, освещают лабораторию, отбрасывают тени от оборудования. Стандартный протокол пробуждения проходит в освещённом помещении — так положено, так делают всегда. Так почему я ничего не вижу? Паника взвилась новой спиралью, острой и холодной. Сенсоры не работают? Зрительные системы повреждены? Или их вообще нет, и я навсегда останусь в этой темноте, слепым куском плоти, неспособным ориентироваться в пространстве? Донор пытался успокоить: «Сенсорные системы активируются постепенно. Сначала моторика, потом тактильные ощущения, потом зрение и слух. Стандартная последовательность калибровки. Нужно просто подождать». Земное сознание орало в ответ: «Сколько ждать?! Минуту? Час? День?! А если они не включатся никогда?! Если что-то пошло не так?!» Между ними — я, цепляющийся за надежду второй личности, но не способный заглушить панику человека. Пришлось нащупать текстуру поверхности под собой всей массой тела, сосредоточиться на тактильных ощущениях, раз уж другого способа познать мир не осталось. Пол был гладким — очень гладким, почти полированным. Твёрдым до жути, без малейшего намёка на упругость или амортизацию. Холодным, причём мороз был равномерным, без тёплых или холодных зон. Металл, керамика, синтетический композит? Определить было невозможно без визуального контроля, без привычных тактильных ощущений пальцев, способных различать текстуру в мелких деталях. Всё моё тело чувствовало только общие параметры — гладкость, жесткость, температуру. Философский вопрос для киборга без конечностей: как определить, что под тобой, если у тебя нет ничего, кроме массы и температурных рецепторов? Ответ: никак. Я попытался оценить размер собственного тела — хотя бы примерно понять, насколько я велик, насколько тяжёл, какую форму имею сейчас, распластавшись на полу. Данные о моём положении были смутными, размытыми. Есть ощущение массы — значительной, не меньше взрослого человека. Есть чувство распределения этой массы по горизонтальной поверхности — широкое пятно контакта, не точечное. Длина? Два метра? Полтора? Три? Определить точно не получалось. Нет зрения, чтобы посмотреть на себя. Нет рук, чтобы ощупать границы тела. Нет зеркала, нет другого человека, который мог бы сказать: «Ты выглядишь вот так». Только смутное, неопределённое чувство существования в пространстве без понимания собственных границ. Дезориентация была абсолютной — где верх, где низ? Гравитация подсказывала направление к полу, но где стены, где выход из помещения, насколько велика эта комната — три метра в длину или тридцать? Близко ли другие капсулы, другое оборудование, или я лежу посреди огромного пустого зала? Без зрения невозможно было построить даже приблизительную карту окружения. Вибрация продолжалась где-то вокруг — передавалась через пол, через контакт с твёрдой поверхностью. Слабая, отдалённая, но постоянная. Работает оборудование. Движутся механизмы. Функционирует что-то живое... нет, не живое. Механическое. Много механического. Десятки источников шума, создающих сложный паттерн колебаний. Я не один в этом помещении — вокруг что-то есть, но что именно, узнать невозможно. Состояние слепого котёнка, брошенного в незнакомое место, где каждый шорох может быть угрозой, а может быть спасением — но ты не узнаешь, пока не столкнёшься с ним вплотную. Нейронные связи синхронизировались сильнее — я чувствовал это как постепенное усиление контроля над телом. Не полное, не совершенное, но достаточное для попытки. Моторика приходила медленно, по частям, активируя сегменты тела один за другим. База рефлексов подсказывала паттерны движения — как перемещать центр тяжести, как толкать массу вперёд, как использовать всю поверхность контакта для создания импульса. Попробовать двигаться? Команда ушла в тело — не «подними руку» или «согни ногу», а «сожмись здесь, расслабься там, перераспредели массу в этом направлении». Биомасса ответила медленно, неуверенно, но ответила. Часть тела сжалась, создавая градиент давления. Другая часть попыталась толкнуть в сторону. Смещение — всего на миллиметры, может быть, на сантиметр, но это было скользящее, реальное движение по гладкой поверхности, больше похожее на деформацию, чем на перемещение. Первый успех — жалкий, крошечный, но мой. Я попробовал снова — команда ушла в тело более уверенно, субстанция отозвалась быстрее. Команда за командой: сжатие, толчок, перераспределение массы. Скольжение по гладкой поверхности стало чуть более контролируемым, чуть менее хаотичным. Несколько сантиметров вперёд, потом остановка. Ещё попытка — ещё несколько сантиметров. Перемещение без конечностей, без привычных рычагов рук и ног, было противоестественным до жути, но оно работало. Вшитые инстинкты, рефлексы и инструкции — земное сознание пыталось адаптировать их под человеческую логику, а где-то между ними формировалось что-то новое — гибрид управления, который не принадлежал ни одной из идентичностей полностью. Ползание, скольжение, деформация — называй как хочешь, это было перемещение в пространстве, пусть и жалкое. Два голоса продолжали конфликт, но тише, устало, словно силы на крик заканчивались. Инженер вновь и вновь шептал с отчаянием: «Это неправильно. Я был человеком. У меня были руки, ноги, лицо. Я ходил, бегал, обнимал людей. Это не я. Это не может быть мной». Протокол отвечал с невозмутимым спокойствием: «Ты — ASM-21-741. Боевая единица. Моторика активируется согласно алгоритму. Сенсоры включатся через несколько минут. Это стандартная процедура пробуждения. Ты функционируешь правильно». А между ними — я, тот, кто не мог выбрать сторону, потому что обе были частью меня, обе кричали правду. Колебания вокруг усилились — или я просто начал различать их более отчётливо по мере того, как нейронная сеть училась обрабатывать сигналы от контакта с полом. Множество источников звука, десятки паттернов движения. Может быть, другие капсулы открываются прямо сейчас, другие образцы извлекаются из резервуаров, бросаются на холодный пол, учатся двигаться в темноте? Значит, я не один здесь — вокруг пробуждаются другие, такие же слепые, такие же беспомощные. Мысль не утешала, но хотя бы давала контекст: это не личная катастрофа, это конвейер производства монстров. Я замер, прекратив попытки двигаться дальше. Куда ползти, зачем продолжать движение, если без зрения любое направление одинаково бессмысленно? Лучше ждать здесь, на этом участке холодного пола, пока сенсоры не активируются. Память донора обещала — скоро. Совсем скоро. Нужно просто подождать. Надежда была единственным, что удерживало от полного провала в панику. Скоро я увижу и услышу мир вокруг, смогу хоть как-то понять, где я и что со мной, смогу оценить собственное тело, посмотреть на себя со стороны. Смогу узнать, во что меня превратили, сколько человеческого осталось и сколько машинного добавили. И наконец узнать, кто я теперь на самом деле. Я лежал на холодном полу лаборатории, слепой и глухой, способный только ползти и ждать. Вибрации продолжали пульсировать через твёрдую поверхность — механизмы работали, жизнь продолжалась, мир существовал где-то за пределами моей темноты. Осознание пришло медленно, тяжело, как удар под дых: это моя новая реальность. Не кошмар, из которого можно проснуться. Не временная ситуация, которая разрешится через несколько часов. Это то, что есть. То, чем я стал. То, с чем придётся жить — или существовать, или функционировать, называй как хочешь. Я больше не Марк-инженер с Земли и не арканианский клон-донор — я что-то третье, что-то новое, что-то непонятное даже самому себе. Гибрид памяти, машины и человечности, застрявший в биомеханическом теле без лица. И мне придётся научиться с этим жить. Вибрация под телом изменилась — новый паттерн, более регулярный, приближающийся. Что-то движется в мою сторону: манипулятор, другой образец или персонал лаборатории? Я ждал в темноте, надеясь, что когда свет придёт, я буду готов увидеть правду. ПА: Мне показалось логичным, что у попаданца на первых порах начнется эдакая шизофрения. Тем более мы говорим о попаданце в клона во вселенной Звездных войн, где они и по канону не особо отличаются психической устойчивостью. Стало интересно развить эту ситуацию и посмотреть, как голоса будут уживаться вместе. Но не пугайтесь: превращать текст в бесконечную психодраму я не планирую. Герой довольно быстро придет в себя, наведет порядок в голове и избавится от этой проблемы.