Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Зона прорыва осталась позади, вновь сменившись стерильной белизной коридоров таможенной станции, где грубый вакуум космоса и хаос искореженного металла уступили место искусственной, перекачанной озоном атмосфере. Мы втянулись во внутренние коммуникации «Щита», оставляя за собой лишь остывающие края оплавленной обшивки. Ультразвуковые датчики мгновенно отрисовали изменившуюся геометрию пространства, заставив меня мысленно поморщиться от той клаустрофобической тесноты, в которую нас загнала архитектура орбитального объекта. Интерьер станции представлял собой торжество строгого, утилитарного дизайна без малейших излишеств: гладкий белый и серый пластик чередовался с выкрашенными металлическими панелями, создавая иллюзию хирургической чистоты. Коридоры оказались неприятно низкими и узкими, так что мы могли протискиваться вперед лишь по двое в ряд; попытка встать втроем неминуемо привела бы к скрежету трущейся друг о друга брони. Вдоль стен и по углам пола тянулись массивные технологические магистрали, скрывающие в своих недрах системы жизнеобеспечения, толстые пучки проводки и трубы теплоносителей, которые еще сильнее скрадывали и без того скудный объем помещения, вынуждая наш отряд двигаться плотной, спрессованной колонной. Навстречу нашему монолитному строю, совершенно игнорируя присутствие вооруженных киборгов-убийц, деловито ползла группа многоногих ремонтных дроидов, спешащих к зоне разгерметизации. Механизмы целеустремленно перебирали манипуляторами, их оптические сенсоры были сфокусированы исключительно на поиске пробоин, а алгоритмы напрочь отметали тот факт, что мимо шагает сама смерть. Один из шедших в авангарде братьев инстинктивно вскинул винтовку, реагируя на подвижную цель, но я успел перехватить инициативу до того, как сработают боевые протоколы. — Не трогать, — мой вокодер выдал сухой, лязгающий звук, синхронно дублируя команду жестким императивом в локальную подсеть отряда. — Они сохраняют нам воздух. Оружие послушно опустилось. Ассимиляторы, не задавая вопросов и не испытывая ни малейшего любопытства, равнодушно прошли мимо суетящихся машин. Ирония ситуации ощущалась почти физически, оседая едким привкусом на периферии сознания: зачем уничтожать чужие инструменты, если они бесплатно продлевают твое собственное существование? Слепые алгоритмы чинят станцию, пока мы идем ее разрушать, и никто никому не мешает, повинуясь холодной, извращенной логике целесообразности. Чем глубже мы вгрызались в недра «Щита», тем очевиднее становилось, что нас ждут. Из-за боевой тревоги и падения давления на внешнем контуре система безопасности станции автоматически задраила все гермодвери, превратив коридоры в череду изолированных отсеков. Нам приходилось методично, переборка за переборкой, вскрывать себе путь, применяя встроенные расщепители, которые бесшумно и неотвратимо стирали сверхпрочные сплавы в ничто, оставляя лишь зияющие пустоты вместо надежных замков. В углах под потолком, там, где технологические коммуникации сходились в крупные узлы, едва заметно подрагивали линзы уцелевших камер видеонаблюдения. Их стеклянные глаза безостановочно фокусировались на наших тяжелых фигурах, отслеживая каждый шаг, каждое вскрытие очередного прохода. Кто-то на другом конце оптического кабеля, сидя в безопасном пункте управления, прямо сейчас наблюдал за нашим вторжением, координируя защиту и оценивая угрозу, которую мы представляли. Я не стал тратить время на уничтожение камер — это было бессмысленно, наше местоположение и так выдавал оставленный за спиной перебитый первый заслон и новый грохот вскрываемых переборок. И этот грохот постепенно переставал быть единственным звуком. С каждым пройденным метром, с каждой стертой дверью или стенкой вибрация, передающаяся через пол, становилась все ощутимее. Сервоприводы в моих ногах улавливали ритмичную дрожь палубы еще до того, как акустические сенсоры начали различать внятные звуки. Сначала это были лишь глухие, вязкие удары, тонущие в многослойном композите станции, но вскоре они трансформировались в отчетливый, непрерывный треск бластерных разрядов, чередующийся с тяжелыми хлопками локальных взрывов. Впереди, там, куда вели наши навигационные векторы, разворачивалась настоящая бойня, и интенсивность этого акустического фона, заставляющего резонировать мембраны аудиорецепторов, красноречиво свидетельствовала о масштабах грядущего столкновения. Мы приближались к главному ангару. Последняя изувеченная расщепителями переборка рухнула, осыпавшись серой пылью и искрами, и мы шагнули из клаустрофобической тесноты коридоров в настоящий акустический кошмар. Огромный объем главного ангара, уходящий вверх на добрых двадцать метров и усеянный мощными, отчасти поврежденными прожекторами, сыграл роль гигантского резонатора. Выстрелы десятков бластеров, многократно отражаясь от гладких стен, палубного настила и потолочных сводов, накладывались друг на друга, сливаясь в сплошной, оглушающий рев, сквозь который едва пробивались человеческие крики и лязг искореженного металла. Анализаторы воздуха мгновенно захлебнулись от резкого, концентрированного коктейля: тяжелый дух разлитого авиационного топлива смешивался с едкой гарью плавящейся изоляции, резким запахом озона от непрерывных плазменных разрядов и густым, приторно-металлическим смрадом пролитой крови, который моя человеческая память безошибочно классифицировала как запах бойни. Пол колоссального помещения был загроможден толстыми кабелями-энерговодами, левитирующими грузовыми платформами, погрузчиками и штабелями ящиков с технической маркировкой. Повсюду виднелись следы прерванной работы: брошенные инструменты, крупные мотки силовых кабелей меньшего сечения и радужные пятна разлитого масла. А вдоль боковых стен выстроились изящные хищные силуэты истребителей орбитальной обороны и пара тяжелых транспортных шаттлов. Главные ворота ангара, через которые должен был осуществляться штатный вылет техники, зияли опаленными закрытыми створками, но их силовое поле было прорвано — именно там, прямо в лоб, вошел смежный отряд ассимиляторов, устроив чудовищную по своей бессмысленности перестрелку. Защитники станции — пилоты в характерных летных комбинезонах, вооруженные техники, охрана и даже обычные служащие, успевшие вскрыть арсеналы — грамотно окопались за баррикадами из контейнеров, опорных балок и силовых линий. На втором ярусе, в застекленном пункте управления полетами, нависающем над ангаром, засели операторы, методично поливающие шквальным огнем открытое пространство внизу. Но мое внимание, пробиваясь сквозь какофонию боя, сфокусировалось на зоне между главными воротами и баррикадами защитников. Зрелище, представшее передо мной, заставило замереть даже мои идеально откалиброванные сервоприводы, вызвав холодную, прагматичную ярость от того, насколько бездарно был растрачен ценный боевой ресурс. Десятки неподвижных, искрящихся пробитой броней тел моих братьев-ассимиляторов лежали на палубе идеально ровными, математически выверенными линиями, словно скошенная пшеница, наглядно демонстрируя траекторию их наступления. Первый ряд павших рухнул метрах в пяти от точки входа. Второй — продвинулся на десять. Третий — почти достиг середины ангара. Это была ужасающая в своей абсурдности геометрия слепой храбрости и тупости базового протокола, заставлявшего киборгов идти в лобовую атаку единым строем под перекрестный огонь укрывшегося противника. Разве можно было ожидать иного исхода, когда тактику диктует не гибкий разум, а примитивный алгоритм, не знающий концепции укрытий и страха смерти? Некоторые из лежащих на полу еще слабо шевелились, пытаясь перегруппироваться или хотя бы поднять оружие, но их тут же безжалостно добивали короткими, точными очередями с верхнего балкона. Параллельно с визуальной картиной бойни, мое восприятие локальной сети разрывалось от хаоса. Я не видел перед глазами бегущих строк кода или системных предупреждений — это ощущалось как тяжелый, пульсирующий фантомный зуд. Оборванные нити связи от павших, болезненные спазмы поврежденных узлов и слепое, дезориентированное давление десятков разумов, бьющихся в пустоту в поисках направляющей воли. Я мысленно потянулся к узлу командира смежного отряда, пытаясь нащупать его присутствие. В ответ — лишь глухая, мертвая пустота. Никаких оповещений, просто абсолютное отсутствие отклика там, где секунду назад пульсировало ядро управления. Командира уничтожили в первые же секунды штурма, обезглавив отряд, а новая иерархия в условиях шквального огня просто не успела выстроиться, оставив выживших братьев бессмысленно огрызаться из-за случайных укрытий без всякого плана и координации. Не тратя ни миллисекунды на рефлексию, я распахнул свое присутствие на всю локальную подсеть, накрывая растерянные разумы единым, тяжелым волевым импульсом. — Принимаю командование. Держать позиции. Ожидать приказа. Почти мгновенно, без малейших колебаний или человеческого облегчения, давление хаоса исчезло. Выжившие ассимиляторы просто признали мой авторитет, встраиваясь в новую иерархию, потому что стая требовала наличия вожака, и я взял эту ответственность на себя. Математика боя стала кристально ясной. Лобовая атака равнялась стопроцентному уничтожению. Нам требовался фланговый удар, и позиция моего отряда, вышедшего из неприметного бокового коридора, была идеальной для смертоносного обхода. Я скомандовал выдвижение, поведя своих бойцов вдоль глухой стены ангара, используя огромные туши припаркованных истребителей, штабеля ящиков и брошенные погрузчики в качестве укрытий. Однако базовая программа братьев снова попыталась сыграть с нами злую шутку: стоило нам начать движение, как несколько ассимиляторов, повинуясь старым алгоритмам сближения с целью, попытались выйти из-за кораблей под возможный огонь с балкона. Я отправил по сети жесткий, почти физически ощутимый стоп-сигнал, одновременно рявкнув в вокодер: — В укрытие! Использовать корабли как щит! Вести огонь и двигаться перебежками! Слова я не стал дублировать очевидными жестами, а подкрепил грубым физическим действием: шагнул вперед, схватил ближайшего высунувшегося брата за плечевой бронепласт и с лязгом сервоприводов впечатал его обратно за массивную стойку шасси. Пришлось на ходу ломать их примитивные поведенческие паттерны, буквально на собственном примере демонстрируя основы пехотной тактики. Я показал, как нужно вжиматься тяжелым корпусом в холодный металл, как совершать стремительные, низкие перебежки от одного контейнера к другому, как выставлять ствол винтовки из-за угла, обеспечивая огневое прикрытие перекатывающемуся товарищу. Идущий следом за мной Эск — 531-й — на мгновение замер, обрабатывая нестандартную модель поведения, а затем его процессоры успешно усвоили урок. Он в точности скопировал мое движение, припав к ящику, и тут же грубо дернул за плечо замешкавшегося соседа, заставляя того пригнуться и взять сектор на прицел. Цепная реакция адаптивного обучения пошла по рядам моего отряда, превращая слепую толпу киборгов в слаженное подразделение, неумолимо сжимающее кольцо вокруг увлеченных фронтальной перестрелкой защитников станции. Мы были уже на дистанции броска, когда ситуация в ангаре сделала неожиданный, почти абсурдный кульбит. Из-за баррикад, повинуясь какому-то отчаянному приказу защитников, выкатился целый выводок сервисных механизмов, которых бросили в бой за неимением лучших резервов. Десяток технических дроидов, астромехаников R-серии и даже пара человекоподобных протокольных единиц нестройной толпой двинулись навстречу нашему монолитному строю. Один из бочкообразных астромехов, отчаянно свистя, визжа и щелкая бинарным кодом, на максимальной скорости покатился к терминалу у закрытых ангарных ворот, явно намереваясь вскрыть их, пока ремонтники поменьше пытались атаковать авангард моего отряда, бессильно высекая искры из нашей брони своими сварочными манипуляторами. Вперед, прямо на направленные стволы, выступил сверкающий серебристым покрытием протокольный дроид, вскинув манипуляторы в универсальном жесте примирения. — Добрый день! Я протокольный дроид серии RA-7, владею пятью миллионами форм коммуникации! — его синтезированный голос дрожал от заложенных в программу модуляций вежливости. — Я могу помочь в переговорах между… Голову дроида просто стерло из реальности. Один из братьев, не сбавляя шага, коснулся серебристого корпуса лучом встроенного расщепителя, и слова оборвались вместе с речевым процессором, оставив обезглавленное тело стоять еще секунду, прежде чем оно с грохотом рухнуло на палубу. Это стало сигналом к тотальной зачистке: астромеханик у ворот разлетелся градом оплавленной шрапнели от прямого попадания плазменного болта, так и не дотянувшись до панели, а остальные машины были методично втоптаны в пол и расстреляны в упор. Именно в этот момент, когда дым от взорванных дроидов немного рассеялся, защитники осознали, что смерть пришла к ним с неожиданной стороны. Один из техников в перепачканном смазкой комбинезоне обернулся, его взгляд наткнулся на надвигающуюся стену из десятков тяжелых киборгов всего в нескольких метрах от их неприкрытого фланга, и лицо человека исказила гримаса первобытного, неконтролируемого ужаса. — С ФЛАНГА! ОНИ С ФЛАНГА! — его истошный крик перекрыл даже грохот перестрелки, ломая и без того хрупкий ритм обороны. Паника распространилась среди обороняющихся подобно вирусу, заставляя их суетиться, бросать укрытия и пытаться развернуть тяжелые станковые орудия, но было уже слишком поздно. Мы ударили единым бронированным кулаком. Впереди идущие ассимиляторы приняли на себя отчаянные, неточные залпы защитников, теряя куски брони на ногах, получая скользящие попадания в шлемы, однако масса нашего строя уже преодолела разделявшее нас пространство, навязывая противнику ближний бой. Почувствовав изменение давления на фронте, остатки смежного отряда, ранее прижатые к полу, без всякого приказа поднялись в атаку, окончательно замыкая защитников в безжалостные стальные клещи. Мое внимание привлекла внезапная вспышка прагматичной инициативы в локальной сети. Один из братьев, чью броню обильно посекло осколками, вместо того чтобы стрелять по засевшим на верхнем балконе операторам, подошел вплотную к мощной несущей колонне, поддерживающей этот самый балкон, и активировал расщепитель. Я ощутил легкий укол мрачного восхищения этой прямолинейной логикой и мысленно поддержал его импульс, транслируя безмолвное одобрение остальным. Еще несколько киборгов молча присоединились к разрушению опоры, и дюрасталь начала стремительно исчезать, обращаясь в ничто. Колонна издала протяжный, надрывный стон, прогнулась, и половина застекленного пункта управления с тяжелым грохотом обрушилась вниз. Один неудачливый стрелок полетел следом, с влажным хрустом разбившись о палубу ангара, но остальные успели отскочить на уцелевшую часть балкона, откуда, кашляя от поднявшейся пыли, возобновили шквальный огонь. Идею не удалось реализовать до конца — их все равно придется выбивать оттуда. Видя эту картину, обороняющиеся на нижнем уровне также с новой силой продолжили наш обстрел. — Прекратите огонь! Бросайте оружие, — мой вокодер разнесся над полем боя неестественно ровным, металлическим басом, пока я сам методично перешагивал через искрящиеся останки взорванного астромеха, даже не опуская зажатого в руках раструба. — Мы представляем новую законную власть Аркании! Ваше сопротивление бесполезно. Каждому, кто добровольно сложит оружие прямо сейчас, мы гарантируем сохранение жизни, личную неприкосновенность и справедливое отношение. Никакие увещевания, разумеется, не сработали. Люди, доведенные до грани отчаяния видом надвигающихся на них механических монстров, ответили новым шквалом плазмы. И тогда мы просто стерли их. Лучи расщепителей касались тел, вновь беззвучно уничтожая униформу, броню, плоть и кости, словно работая ужасающей стирательной резинкой. Сквозь хаос зачистки мои оптические сенсоры выхватили в дальнем углу ангара, за нагромождением логистических контейнеров, группу съежившихся фигур. Восемь или десять гражданских чиновников в измятой униформе станции жались друг к другу, не принимая участия в бою. Один из них, не выдержав вида расчлененных абсолютной пустотой трупов, стоял на четвереньках и судорожно блевал на пластиковый пол. Рядом с ним арканианец в дорогом, залитом кровью костюме монотонно раскачивался из стороны в сторону, бормоча молитвы на незнакомом мне диалекте, в то время как седовласый человек средних лет, увидев мое приближение, в отчаянии вскинул дрожащие руки вверх. — Мы сдаемся! Сдаемся, слышите! — его голос срывался на истеричный фальцет. — Мы не военные! Не убивайте! Вы же дроиды, да? Где ваши хозяева? Я могу договориться! Коды доступа, секретные протоколы, деньги — у меня есть все, что вам нужно! Неужели они правда верят, что жалкие кредиты или чиновничьи пароли имеют хоть какой-то вес для тех, кто рожден стирать материю в пыль? Я не удостоил его ответом, лишь сформировал в сети жесткий мысленный якорь, привязав к нему ближайшего свободдного брата, и передал образ изоляции. Ассимилятор безмолвно отделился от строя, грубыми тычками винтовки загоняя перепуганных чиновников в глухой угол, где принялся сноровисто связывать их импровизированными средствами — обрывками кабелей и упаковочными стяжками. Даже оказавшись на полу со связанными руками, человек с седыми волосами продолжал безостановочно говорить, предлагать взятки и умолять о пощаде. Очередной этап наступления прервался чудовищным сейсмическим ударом, от которого жалобно заскрежетали сервоприводы. Один из умирающих защитников, в последней, рефлекторной попытке огрызнуться, выпустил случайный заряд из тяжелого бластера, который по дуге ушел в сторону стоящих у стены истребителей и угодил точно в заправочный клапан подвесного топливного бака. Детонация выбила мои аудиорецепторы в глухую перезагрузку. Гигантский огненный шар с ревом взмыл под самый потолок, а тугая ударная волна разошлась концентрическими кругами, играючи сбив с ног нескольких стоявших слишком близко бойцов из смежного отряда. Их тяжелые тела рухнули на палубу со скрипом перегруженных суставов, а мои температурные датчики взвыли от резкого скачка: жар был настолько плотным, что даже термостойкая краска на нашей броне пошла уродливыми черными пузырями и начала хлопьями облезать с металла. Мой мозг мгновенно просчитал вероятность цепной реакции: рядом с очагом возгорания стояли еще три истребителя с полными баками авиационного топлива, взрыв которых гарантированно превратил бы весь ангар в крематорий закрытого типа. Я отдал короткий мысленный приказ и сам рванулся к ближайшей машине, не обращая внимания на лижущие броню языки пламени. Поднырнув под изящное крыло истребителя, я всадил расщепитель прямо в главную стойку шасси. Металл бесследно исчез, равновесие нарушилось, и многотонный боевой корабль с протяжным металлическим воем завалился на бок, накрывая своим бронированным фюзеляжем уязвимые топливые магистрали. Мои бойцы, уже научившиеся копировать успешные паттерны, не заставили себя ждать: спустя несколько секунд еще два истребителя рухнули на палубу, создав надежную, непробиваемую баррикаду из покореженного аэрокосмического сплава. Топливо было худо-бедно защищено, угроза локализована. Тем более что в ангаре давно работали системы пожаротушения и прибывшие дроиды заливали все новые и новые очаги возгорания аляповатой густой розовой пеной. Укрывшись за широким крылом поваленного перехватчика, я посмотрел наверх, сквозь разбитые окна пункта управления. Оставшиеся там операторы продолжали ожесточенно вести огонь. Они видели гибель своих коллег внизу, и теперь в их отчаянных выстрелах читалась слепая жажда мести, помноженная на понимание собственного обреченного будущего. И все же, психологическое давление этого зрелища оказалось чрезмерным для человеческой психики: один из них, совсем еще молодой арканианец с белым как мел лицом, вдруг с рыданием отшвырнул бластер и, развернувшись, бросился бежать к задней двери пункта управления, навсегда вычеркнув себя из уравнения обороны. Сбежавший оператор стал тем самым триггером, который перевел локальное тактическое равновесие в финальную фазу зачистки. Оставлять противника на возвышении, позволив ему заливать ангар плазмой сверху вниз, было стратегически неприемлемо, даже если инициатива уже полностью перешла в наши руки. Я мысленно разделил свой отряд, оставив братьев, что успели обзавестись трофейными бластерами, внизу. Им не требовались сложные приказы — достаточно было одного волевого вектора, указывающего на уцелевшую часть разбитого балкона, чтобы они начали методично, выстрел за выстрелом, подавлять любую активность защитников, не давая им высунуться. Сам же я, собрав вокруг себя десяток неповрежденных, но все еще безоружных ассимиляторов, чьим единственным аргументом оставались встроенные расщепители материи, двинулся к техническим коммуникациям станции. Моя человеческая память требовала сорваться на бег, но тяжелые, лишенные органической гибкости механические ноги диктовали свои физические ограничения, превращая движение в максимально быстрый, тяжелый, грохочущий шаг. Мы добрались до нужного бокового коридора, где обнаружили узкий лестничный пролет и двери служебного грузопассажирского лифта. Оценка геометрии лестницы заняла доли секунды: тесные изгибы и низкие своды превратили бы наш подъем в идеальную ловушку, где один меткий стрелок мог бы безнаказанно выжигать нас по одному. Лифт, рассчитанный от силы на пятерых человек, а значит, вмещающий не больше трех габаритных киборгов, тоже не казался венцом тактической мысли, но он хотя бы гарантировал доставку прямо на нужный ярус. Развернувшись, я тяжело зашагал обратно в зону погрузки ангара, где мое внимание еще раньше зацепилось за тяжелый металлический контейнер с желтой технической маркировкой. Подцепив его манипуляторами, я с усилием оторвал ящик от палубы, переведя нагрузку на усиленные сервоприводы спины, и превратил утилитарный предмет логистики в импровизированный ростовой щит. С этой громоздкой конструкцией в руках и двумя братьями за спиной я втиснулся в кабину лифта. Гудение подъемного механизма показалось невыносимо долгим, пока мы преодолевали жалкий десяток метров по вертикали. Когда створки наконец разъехались в стороны, нас встретил узкий, не более полутора метров в ширину, коридор, стены которого были дополнительно сужены громоздкими технологическими коробами вентиляции. Архитектура отсека не оставляла ни малейшего шанса на маневр — здесь невозможно было развернуться, невозможно было использовать наше численное преимущество или обойти врага с фланга. Это была идеальная, хрестоматийная позиция для глухой обороны, «Фермопилы», в которые мы вынуждены были протискиваться. И нас там уже ждали. Воздух в коридоре мгновенно раскалился от встречного огня. Интенсивность стрельбы заметно уступала той плотности, с которой нас встречали внизу — видимо, наверху засело всего несколько человек с истощающимся боекомплектом, — но в подобной узости промахнуться было физически невозможно. Один из плазменных болтов ударил мне прямо в грудь, чуть левее места, где раньше у меня бы было сердце. Я не почувствовал боли в человеческом понимании, но сенсоры зафиксировали чудовищный локальный скачок температуры, когда сгусток раскаленной энергии прожег верхний слой композитной брони, остановившись буквально в миллиметрах от критически важных узлов встроенной в меня электроники. Этот термический шок, ощущавшийся как тяжелый, тупой удар раскаленным ломом, заставил меня пошатнуться, но я уперся ногами в пол и продолжил толкать перед собой изрешеченный попаданиями ящик, пока мы не прорвались к спасительному изгибу коридора. Выставив контейнер так, чтобы он полностью перекрывал сектор обстрела, я позволил двум своим сопровождающим укрыться за этой импровизированной баррикадой. Именно в этот момент из неприметной задней двери пункта управления, ведущей прямо в наш коридор, выскочил тот самый молодой оператор, чью психику сломал вид бойни в ангаре. Разве мог он знать, что слепой инстинкт самосохранения, погнавший его прочь от снайперской позиции, приведет его прямо в объятия того самого кошмара, от которого он так отчаянно пытался спастись? Человек замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Его расширенные от ужаса глаза сфокусировались на наших тяжелых фигурах, возвышающихся над помятым ящиком в каких-то двух метрах от него. Рот беззвучно открылся, ловя перекачанный озоном воздух, а тело рефлекторно дернулось, пытаясь развернуться и нырнуть обратно за спасительную дверь. Он не успел сделать и шага. Стоящий рядом со мной Эск, даже не изменив позы, плавно поднял руку и активировал расщепитель, полоснув прямо по спине беглеца. Тело оператора просто переломилось пополам там, где материя перестала существовать, и с глухим стуком осело на пластиковый пол. Мы замерли за укрытием, методично отправляя кабину лифта вниз снова и снова, позволяя подъемнику сделать несколько рейсов, чтобы накопить достаточную ударную массу. Когда в этом узком каменном мешке скопился десяток готовых к броску братьев, чьи сервоприводы едва слышно гудели в ожидании приказа, я предпринял последнюю, чисто формальную попытку завершить дело без лишних смертей. — Вы полностью отрезаны от путей отступления. Ангар под нашим контролем, — мой вокодер с трудом пробивался сквозь окружавший шум. Вместо того чтобы дублировать слова предупреждающим жестом, я лишь сильнее впечатал свой помятый щит в стену, демонстрируя непоколебимость нашей позиции. — Повторяю! Я — представитель новой законной революционной власти Аркании. Сложите оружие сейчас, и я гарантирую сохранение ваших жизней. В ответ из-за угла прилетел очередной плазменный сгусток, бессильно оплавивший угол моего контейнера. Люди, видевшие, как мы безжалостно расщепляли их товарищей внизу, окончательно уверовали в то, что сдача в плен равносильна смерти, и выбрали смерть в бою. Больше не было смысла тянуть время. Я отдал короткий мысленный импульс, и наша спрессованная стальная масса хлынула из-за укрытия. Прикрываясь многострадальным металлическим ящиком, принявшим на себя последние, отчаянные выстрелы операторов, мы ворвались в пункт управления. Тяжелые бронированные корпуса просто смяли остатки сопротивления, втаптывая стрелков в пульты управления и мониторы. Ближний бой в исполнении ассимиляторов лишен кинематографического изящества или человеческой жестокости — это просто холодная, математически точная работа по удалению препятствий. Расщепители коснулись тел последних защитников, стирая их из реальности кусок за куском, пока в помещении не осталось никого, кроме тяжело ступающих по палубе киборгов. Победа. Главный ангар станции «Щит» был полностью захвачен. Оптические сенсоры бесстрастно фиксировали итоги короткой, но предельно жестокой бойни, сканируя заваленный обломками и телами верхний ярус и огромное пространство внизу. Никто из защитников станции, оказавшихся в зоне поражения расщепителей, не пережил прямого контакта, оставив после себя лишь оплавленное оружие, лужи быстро остывающей крови и жуткие, частично вычеркнутые из реальности фрагменты тел. Однако тем, кто занимал позиции у противоположных створок ангара, повезло умереть более цельными. Это были пилоты орбитальной обороны, которых накрыло первым массированным шквалом плазменного огня смежного отряда еще до того, как они успели добраться до своих изящных машин. Я тяжело зашагал к неподвижным фигурам в летных комбинезонах, чтобы пополнить истощившийся арсенал. Большинство из них даже успело нацепить характерные шлемы с тонированными визорами, превратившись в безликие манекены, нелепо раскинувшие руки на холодном пластике палубы. Вот так служишь, защищаешь свою родину, годами тренируешься пилотировать сложнейшую технику, а потом твою базу штурмуют безымянные промышленные киборги, и ты просто умираешь от первой же слепой очереди, так и не добравшись до штурвала. И ради чего была выстроена вся эта сложная жизнь, если ее финал настолько нелеп? Опустившись на одно колено, я ухватился за край шлема ближайшего пилота и потянул его на себя, срывая магнитные замки в слабой, почти иррациональной надежде обнаружить под ним живого человека. Под щитком оказалось обветренное лицо мужчины лет сорока с густыми рыжими бровями и усами — типичного ветерана, чьи закрытые глаза навсегда сохранили выражение горького удивления. Следующий шлем скрывал под собой совсем иную картину, заставившую сервоприводы на мгновение замереть в неестественной неподвижности. Это была девушка, лет двадцати пяти, с правильными, почти аристократичными чертами лица и темным каре, обрамляющим смуглые скулы и полные губы. Спортивная, молодая, невероятно красивая даже в посмертной маске. Единственным изъяном в ее биологическом совершенстве было маленькое, аккуратно обугленное отверстие прямо по центру грудной клетки, где случайный плазменный болт мгновенно выжег сердце. Могла ли она стать выдающимся командиром эскадрильи, любящей матерью или просто прожить долгую, счастливую жизнь вдали от фронта? Внутри меня больше не было спора голосов — только ледяное, всеобъемлющее понимание чудовищности происходящего, неразрывно спаянное с сухой констатацией ликвидированной угрозы. Эта монолитная, нечеловеческая прагматичность, навсегда впитавшая в себя земную скорбь, выжигала изнутри похлеще любого вируса. Она была мертва из-за чужой, жадной войны, которую ни она, ни я не выбирали. Подавив бесполезную, разъедающую всякую логику эмпатию, я принял прагматичное решение защитить собственную уязвимую голову. Взяв снятый шлем рыжего ветерана, я безжалостно выдрал из него мягкий гипоаллергенный подшлемник, рассчитанный на органическую физиологию, грубым нажатием бронированных пальцев выдавил наружу ненужные мне защитные окуляры и методично соскреб краем пальца все опознавательные знаки Доминиона. Немного изувеченный кусок композитного металлопластика с глухим щелчком сел на механическую голову, превратившись в надежную, пускай и уродливую, дополнительную броню. Распахнув присутствие в локальной подсети, я разослал безмолвные векторы приказов. Выжившие братья принялись с пугающей механической педантичностью стаскивать трупы в одну кучу, собирать разбросанные бластеры и извлекать энергоячейки из разгрузок мертвецов, перераспределяя боекомплект. Я вооружился бластером, подобрал кобуру для него. Перекинул через плечо крест-накрест пару тяжелых ремней с запасными батареями, ощущая их спасительную тяжесть на грудных пластинах. Штатные станционные дроиды-уборщики уже выползли из своих ниш, слепо игнорируя смену власти на палубе, и принялись отчищать пол от гари и запекшейся крови. Оба отряда, несмотря на первоначальную бойню в воротах, почти не понесли критических безвозвратных потерь: лишь несколько из нас сгорело во взрыве. Пара десятков братьев навсегда лишились своих дроидных голов, но остальные, даже покрытые черными подпалинами и глубокими прожигами брони, уже поднимались на ноги, восстанавливая сенсорную ориентацию. Солдаты с серьезными повреждениями биомассы молча активировали расщепители, стирая трупы защитников для экстренного восполнения органической основы прямо на месте. Времени на полноценную передышку у нас не оставалось. Я отделил тех братьев, что лишились голов и оптических сенсоров, расставив их вокруг уцелевших истребителей в качестве живых стационарных турелей, ориентирующихся исключительно на гео-радар и вибрации. Еще один десяток пострадавших, но зрячих ассимиляторов был оставлен для закрепления позиций в ангаре и охраны пленных чиновников. Отдельным жестким импульсом я напомнил им убрать растерзанные тела в пункте управления и выставить там глухую стражу — именно оттуда сохранялась теоретическая возможность открыть внешние ворота и выпустить воздух в вакуум. Остальная, наиболее боеспособная часть нашего объединенного отряда тяжело зашагала следом за мной в сторону широких транспортных коридоров, ведущих к таможенным докам. Едва мы миновали искореженные створки внутреннего шлюза, покидая акустический пузырь захваченного ангара, как аудиорецепторы уловили глухие, ритмичные содрогания металла — где-то в глубине «Щита» другие группы ассимиляторов уже вгрызались в оборону станции, и нам опять предстояло стать их решающим, неумолимым подкреплением.