Фонарь Шрёдингера

Кайли еще не оправилась после падения с крыши, но уже дралась с Картман. Потому что дура. Потому что достала. Потому что непроходимо тупая. Удар за ударом и Хрюшечка уже почти визжит, не в силах произнести что-либо, кроме нечленораздельных звуков. — Не существует никаких экстрасенсов, ты, жирный кусок дерьма! — восклицает Брофловски и тут же оседает на землю, сломленная судорогой от еще незажившей головы. Картман ревет, а все на школьной площадке расходятся. У Кайли в сознании проносится совсем иная жизнь: она взрослая, сильная, мститель в маске, который парит над городом в поисках того, кто вечно смеется. Зеленая голова, бледная кожа, красные губы и фиолетовый костюм. Смех. Удар, подсечка, а далее мелькает нож и несколько ударов сыплются градом, один за одним на искомую преступницу. Далее в разуме проскальзывают фонари, много фонарей. Такая кипучая ненависть волной поднимается к той, кого она преследовала. Она отворачивается от потока бреда, а потом ощущает дрожащие на своих плечах и такой же дрожащий голос произносит четко, но все с той же дрожью и хрипло: — Я знаю, ты не поверишь мне, Бэтс. Ты никогда мне не верила, никогда не слушала. Я всегда пыталась захватить тебя только по той причине, что ты не только нужна мне. Я люблю тебя, Бэтс. И если не здесь, то когда-нибудь, я надеюсь ты поверишь мне. Ей стоит обернуться только один раз, чтобы увидеть выражение лица архиврага таким, какого она не видела никогда. Сердце сжимается от боли и тайно скрываемой нежности… Кайли открывает глаза, словно бахнула пива отца. Картман все так же скулит и плачет, распластанная на снегу. Кайли приходится сморгнуть, чтобы прийти в себя — на миг голос Эрики кажется ей тем голосом в фонарях, что она услышала так четко, словно произошедшее случилось миг назад. Картман же жалуется: — Ти мне ру-у-у-чку поранила, Кайли. Ти-и-и-и мне ножку оттоптала… Я на тебя нажалуюсь мяме. Иди в жопу, сучка, я домой… Она с трудом поднимается на ноги, Кайли же пришла в себя окончательно. Она внимательно рассматривает жирный кусок дерьма, который по чистому стечению обстоятельств называет своей приятельницей. Который терпит только потому, что городок маленький и все друг к другу привычны. Картман ковыляет, еле переставляя ноги — хорошо ее Кайли отходила. Словно столетие или около того назад. Кайли недолго смотрит на гримасничания Картман: подходит и берет ее под руку, направляя к себе домой, скованная странным чувством, не забыв добавить от души, почти в сердцах: — Заткнись! — Решила добить меня видом своей монстроподобной мамаши? — замечая знакомый дом, капризничает Картман. Кайли опять вздрагивает от того, что словно слышит два выстрела из пистолета прямо над ухом и в разуме проносится единственная мысль: «Моя мама жива. Мой отец жив». Она с подозрением косится на Картман, не забыв пихнуть, и замечает в ее карих глазах обиду, но на миг они кажутся ярко-зелеными, что опять же сбивает с толку. В доме Кайли оказывает хлюпающей носом Картман первую помощь, стирая кровь и протирая ушибы. Последняя воспринимает это так, словно ничего не происходит, словно само собой разумеющееся. — Так и будешь молчать, жидовка? А Кайли слышит в последнем слове не «жидовка», а «Бэтс». Она замирает с ватой в пальцах рядом с ссадиной и сравнивает их цвета кожи: кожа Кайли бледнее на порядок кожи Картман. Она вовремя затыкает открывшийся рот Картман грубым окриком: — А ты жирная. — Я не жирная, коза, у меня кость широкая! На это замечание Кайли особо сильно под громкое восклицание Эрики: «Ауч!» втирает антисептик. Замечая набежавшие слезы на глаза Эрики вспоминает выражение лица той, другой, а так же ее слова: «Ты никогда не верила. Ты никогда не слушала». Лихорадочный блеск глаз Картман точно такой же. Кайли смаргивает. В голове как само-собой разумеющееся проскальзывает слово: «Маньяк-манипулятор», брови хмурятся. Почему-то выходят слова: — Ты совсем не жалеешь свою маму, Эрика. У тебя одна история охерительнее другой с каждым разом и… — Зато ты со своей мамочкой всю ночь работала пальчиками! — атакует жируха, зло веселясь как обычно и это выражение лица кажется до боли знакомым, возвращающим к той, другой. И Кайли вместо того, чтобы бить снова, решается на совсем иной поступок, словно нашептанный теми фонарями и тенями вокруг них. Не зная как и по какой причине, Кайли припадает к губам Эрики поцелуем, и будто бы ток от ее головы идет к голове Картман: та растерянна лишь секунды, а потом, словно не впервые, но ожидая этого всю жизнь, отвечает. Они отрываются друг от друга не скоро, но когда все же это происходит, смотрят друг на друга с прищуром. Через мгновение из глотки Картман вырывается еле слышно, почти незнакомо: — Мышка? — Джокер, — улыбается Кайли. Обе усмехаются, хватаясь за руки. — Нас с тобой невероятно занесло, — подмигивает Картман. — Что дальше? — Как сказал твой лечащий врач: невероятная тупость проникла в твой мозг. Будь собой, а я за тобой присмотрю. Теперь все хорошо. Как должно было быть. Картман спустя мгновение сдавливает в объятиях Брофловски, прикрывая глаза и чувствуя такое же сильное объятие в ответ.