Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Плюгавый человечек стоял чуть в стороне, в тени огромной колонны. Когда Моргот замолчал, он выступил вперед. Его походка была бесшумной, а голос — вкрадчивым и липким, словно патока, смешанная с ядом. Он обратился к трону, не глядя на Фингона, но так, чтобы тот слышал каждое слово. — Подлечите обоих, мой Господин, — прошелестел он, и от этой вкрадчивости у Фингона поползли мурашки по спине. — И этого... и Майтимо. Пусть их раны затянутся. Пусть их плоть станет снова крепкой и чувствительной. Они нужны мне целыми. Я обещаю тебе, Великий Вала, зрелище. Фингон ощутил, как его накрывает густой, липкий страх. Это не был тот священный трепет, что вызывала сокрушительная мощь Мелькора, чье зло было подобно ледяному ветру или бушующему пламени. Это был ужас совсем иного рода — тошнотворный, парализующий страх перед этим бледным, невзрачным существом. Фингон вдруг отчетливо осознал, что перед ним не просто очередной прислужник тьмы, а нечто гораздо более опасное: расчетливое ничтожество, которое не будет ломать его кости, но вывернет наизнанку его душу, превращая всё светлое и святое в смердящую гниль. От вкрадчивого шепота человека эльфу казалось, что его разум обволакивает скользкая паутина, из которой нет выхода. Моргот медленно опустился обратно на трон. Его губы искривились в подобии улыбки. Он взмахнул рукой, давая знак своим прислужникам и колдунам заняться телами пленников. Фингон стоял, не в силах пошевелиться под тяжелым взглядом человечка, понимая, что их вчерашний кошмар был лишь коротким вступлением к тому, что этот мастер гноить дух приготовил для них на сегодня. * * * В глубоких подземельях Ангбанда, куда не проникал даже отблеск факелов тронного зала, лекари-чернокнижники принялись за работу. Воздух здесь был тяжелым от запаха прогорклых масел и едких притирок. Фингона заставили стоять рядом и смотреть, как они врачуют Маэдроса. Сам Фингон пострадал мало — лишь ссадины на запястьях да кровоточащие мозоли на ладонях от рукояти плети. Орки-лекари с грубым смешком мазали его руки ледяной, дурно пахнущей мазью, и боль мгновенно уходила, оставляя после себя лишь странное онемение. Маэдросу приходилось куда хуже. Его спина представляла собой сплошное месиво из лопнувшей кожи и запекшейся крови. Чернокнижники вливали в его раны черную, густую жижу, которая шипела и пузырилась, соприкасаясь с плотью. Фингон видел, как вздрагивает тело друга, как судорожно сжимаются его пальцы, впиваясь в край каменного ложа, но Маэдрос не издавал ни звука. С каждой каплей этого жуткого лекарства раны затягивались на глазах. Багровая плоть бледнела, края разрывов сходились, покрываясь новой, тонкой и болезненно-розовой кожей. Фингон ловил себя на постыдной, предательской радости. С каждым закрывшимся шрамом на спине Маэдроса его собственная вина словно становилась чуть легче. Он жадно следил за тем, как исчезают следы его вчерашнего безумия, как тело брата возвращает себе целостность. Но эта мимолетная радость тут же сменялась ледяным холодом под сердцем. Он понимал, что это «милосердие» Ангбанда — самая страшная из ловушек. Их не лечили, их восстанавливали, как инструменты, которые затупились от долгого использования. Он смотрел на Маэдроса и хотел закричать, предупредить его, умолять о чем-то, но слова застревали в горле. Что он мог сказать? Что тот плюгавый человек обещал Морготу зрелище? Что их исцеляют только для того, чтобы боль была острее, а сознание — яснее? Фингон не знал, что именно произойдет в зале, но липкое предчувствие подсказывало ему: вчерашнее было лишь пробой сил. Тот человек не просто хотел сломать их тела — он хотел, чтобы они сами уничтожили друг друга, шаг за шагом, удар за ударом. Маэдрос повернул голову и посмотрел на Фингона. В его глазах, еще мутных от перенесенной пытки, промелькнула слабая искра облегчения, когда он увидел, что Фингон цел. Он попытался улыбнуться разбитыми губами, словно говоря, что всё самое страшное уже позади. Фингон отвел взгляд, не в силах вынести этой чистоты и доверия. Он чувствовал себя соучастником того, что готовило это бледное ничтожество.