Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Фингон опустился на колени между разведенных коленей Маэдроса. Его движения были механическими, словно он стал марионеткой в руках того, кто сидел на табурете. Он не смотрел на орков, не смотрел на девочку. Он видел только бледное, искаженное лицо друга и его глаза, в которых застыла решимость человека, добровольно шагнувшего в бездну. Воздух в зале стал густым, зловонным от возбуждения орков и холодного, расчетливого интереса хозяев Ангбанда. Фингон коснулся губами плоти Маэдроса. Кожа была чистой после врачевания, пахнущей горькими травами и свежестью, которая в этом месте казалась кощунством. Он закрыл глаза, пытаясь представить, что они в Валиноре, под сенью Дерев, и это лишь мгновение близости, не оскверненное чужими взглядами. Но реальность врывалась в его сознание скрежетом цепей и хриплым дыханием тварей у стены. Маэдрос судорожно выдохнул, когда почувствовал прикосновение Фингона. Его тело, еще утром изнывавшее от боли, теперь отзывалось на ласку друга с пугающей, предательской остротой. Это была физиология, которую не могла подавить даже самая сильная воля. Он ненавидел себя за это, ненавидел свою плоть, которая в руках врагов превратилась в предателя. Фингон старался. Он вкладывал в свои движения всю ту нежность, что копилась в нем веками, пытаясь превратить этот акт унижения в акт любви. Но достичь того, чего требовал человек, было почти невозможно. Стыд сковывал Маэдроса ледяным панцирем, а ужас перед тем, что их ждет дальше, убивал любое естественное желание. Каждый раз, когда Маэдрос был близок к тому, чтобы забыться, взгляд Фингона натыкался на сальные ухмылки орков, и всё внутри него обрывалось. Плюгавый человечек наблюдал за ними, не шевелясь. Он перевел взгляд на Моргота. В его глазах, обычно тусклых, теперь едва заметно тлел крошечный, ядовитый червячок превосходства. Он не боялся Темного Валу. В этот миг он чувствовал себя выше его. Моргот мог разрушить горы, мог погасить светила, но он никогда не понимал, как можно заставить саму добродетель служить пороку с таким изяществом. Моргот, на удивление, не пришел в ярость от этого дерзкого взгляда. Он сидел, вцепившись когтями в подлокотники трона, и в его черной душе медленно прорастало нечто, похожее на уважение. Он признавал в этом человеке гениальность особого рода — низкую, черную, но совершенную в своей эффективности. Вала чувствовал, что сегодня он получил урок власти, которой не владел прежде. — Давай, Финьо, — прошептал Маэдрос, чье лицо теперь было мокрым от слез и пота. — Не останавливайся... Я молю тебя... закончи это... Фингон продолжал, теряя остатки рассудка. Он слышал, как один из орков начал медленно расстегивать пояс, напоминая о цене их неудачи. Девочка на полу зажала уши руками и раскачивалась, беззвучно плача. Фингон припал к Маэдросу с отчаянием утопающего, стараясь вызвать в друге ту искру, которая позволит им обоим наконец покинуть этот зал и вернуться в милосердную темноту камеры. Фингон двигался, подчиняясь лишь сухому приказу и чувству долга перед распятым ребенком. Его движения были механическими, лишенными жизни, направленными лишь на то, чтобы выполнить требуемое и забыться. Но вдруг тишину зала прорезал издевательский, захлебывающийся смех человечка. Тот едва не сгибался пополам на своем табурете, вытирая выступившие на глазах от хохота слезы. — Мы требуем от них результата! — выкрикнул он сквозь смех, обращаясь к замершему на троне Морготу. — Но они же… ха-ха-ха, о Великий, они же… девственники! Ты только посмотри на это неуклюжее рвение! Человек резко оборвал смех и подался вперед, впиваясь взглядом в Фингона. Его голос стал вкрадчивым, полным липких, тошнотворных подробностей, которые он выплевывал прямо в лицо принцу нолдор. — Пощекочи его языком, — советовал он, и этот шепот казался Фингону грязнее сточных канав Ангбанда. — Всоси. Пропусти глубже в горло и сделай глотательное движение. Поймай этот ритм, как если бы ты играл на флейте. О да, на кожаной флейте, мой сияющий витязь! Фингон, умирая внутри от каждого слова, от каждой скользкой инструкции, попытался следовать этим советам. Он понимал, что человек знает толк в том, как заставить плоть подчиниться, и эта правда была невыносимее всего. Он применил этот жуткий, вывернутый наизнанку «ритм», о котором говорил палач. Маэдрос резко ахнул, его тело под Фингоном судорожно вздрогнуло, а пальцы, прикованные к полу, до хруста впились в металл колец. Было очевидно, что он стал намного ближе к разрядке. Почуяв эту перемену, Фингон, обливаясь слезами и чувствуя, как его губы немеют от боли и долгих усилий, удвоил старания. Он больше не думал о чести, он думал лишь о том, чтобы поскорее утопить их обоих в этом позоре и тем самым прекратить пытку. Моргот наблюдал за этим с тяжелым, плотоядным интересом. Его никогда не занимали подобные низости, но теперь он видел, как под действием слов человека ломается нечто гораздо более прочное, чем кости — ломается священная дистанция между братьями по оружию. Фингон удвоил старания, задыхаясь и чувствуя, как его губы окончательно теряют чувствительность, превращаясь в одну сплошную ноющую рану. Под действием липких советов человека Маэдрос потерял контроль. Его тело выгнулось, цепи натянулись с оглушительным звоном, и он забился в оковах в короткой, яростной конвульсии. В этот миг из его груди вырвался звук, в котором поровну было животного облегчения и невыносимого, смертного горя. Когда все закончилось, он обмяк на камнях, и лишь его тяжелое, рваное дыхание нарушало наступившую тишину. Их не стали долго держать в зале. По знаку человека орки подхватили обмякшие тела эльфов и потащили их прочь по коридорам. На этот раз их не вернули в прежнюю камеру. Их швырнули в каменный мешок — крошечную нишу в скале, где невозможно было вытянуться или лечь отдельно друг от друга. Там можно было только сидеть, тесно прижавшись плечами и бедрами, чувствуя кожей жар и дрожь другого. Человек знал, что делал, отдавая такой приказ. Он лишил их последнего убежища — возможности разойтись по углам и не касаться друг друга после совершенного. Теперь каждый вдох соседа, каждое случайное движение его тела напоминали им о вкусе и звуках их общего падения. * * * В тронном зале воцарился мрак, подсвеченный лишь багровым сиянием глаз Властелина. Плюгавый человечек медленно повернулся к трону. В его позе не было смирения, а в глазах — страха. Это был гад, который возвел мерзость в высокое искусство и теперь наслаждался произведенным эффектом, словно дирижер после удачного концерта. Он посмотрел прямо на Моргота, и в этом взгляде читалось превосходство творца над грубым ремесленником. — Ну что, удивил? — негромко спросил он. В его голосе сквозило упоение собственной подлостью. Он смаковал это мгновение, понимая, что дал Темному Вала нечто большее, чем просто победу над врагами. Он дал ему эстетику разложения. Моргот молчал долго, и это молчание было тяжелее гор Тангородрима. Он медленно разжал пальцы, впившиеся в подлокотники. Его корона извергала дым, но в глубине этого дыма тлело нечто, похожее на мрачный восторг. — Ты показал мне грань, о которой я не помышлял, — пророкотал Мелькор. — Я ломал их как врагов, ты же раздавил их как существ. Твоя фантазия изощреннее моих самых глубоких темниц. Скажи, бледная тень, как в таком ничтожном теле умещается столько яда? — Чтобы по-настоящему обладать кем-то, нужно заставить его презирать самого себя, — человек едва заметно, гадко улыбнулся. — Завтра они будут ненавидеть свои тела за то, что те способны чувствовать. А послезавтра они начнут ненавидеть друг друга за то, что были свидетелями этого позора. Мы только начали снимать слои с их «чистоты», мой Господин. * * * В тесноте каменного мешка Фингон чувствовал кожей липкий пот на плече Маэдроса. Они сидели в абсолютной темноте, и эта близость была страшнее любой пытки.