Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Когда раны на запястьях затянулись под воздействием черной магии, оставив после себя уродливые багровые кольца шрамов, их не вернули в камеру. Под конвоем орков Фингона и Маэдроса отвели в прачечные Ангбанда — душное, пропитанное едким паром место, где в огромных чанах кипело грязное, пропитанное кровью и потом белье орочьих гарнизонов. Там, среди серых клубов пара, они увидели детей. Это были эльфийские дети, совсем крошечные, чьи тонкие руки еще не были способны к тяжелому труду в шахтах. Они стояли, дрожа от сырости, и их огромные глаза казались единственным живым пятном в этом мраке. Человечек стоял посреди прачечной, заложив руки за спину. Он выглядел почти обыденно, и эта его будничность в самом сердце ада пугала больше, чем ярость балрогов. — Эти пять твои, Финьо, — произнес он, указывая на группу детей слева. — А эти пять твои, Майтимо. Считайте их своими якорями. Или кандалами. Он подошел ближе, и в его голосе снова зазвучала та самая скользкая, липкая интонация, от которой у принцев нолдор холодело внутри. — Если вы снова вздумаете сбежать в смерть, если вздумаете грызть себе вены или как-то иначе портить хозяйское имущество, именно с ними я стану делать то, что собирался делать с вами. Только дольше. Изощреннее. А вы будете смотреть на это из Мандоса. Это будет отличное живое кино на гобеленах Вайрэ. Вы будете вечно смотреть и понимать, что просто подставили их вместо себя. Спрятались за их крошечными спинами. Фингон медленно повернул голову и посмотрел на Маэдроса. Это был по-настоящему страшный взгляд. В нем застыло окончательное, мертвое знание. В этот миг Фингон перестал бороться. Он смотрел на измученное лицо друга и видел в нем отражение собственной обреченности. Он наконец понял, что весь путь нисхождения, каждую ступеньку той мерзости, которую предложит этот плюгавый гад, им придется пройти до самого конца. Без возможности вывернуться, без права на гордый финал, без надежды на случайную смерть. Этот взгляд говорил Маэдросу: «Нас лишили права даже уйти в небытие. Мы будем делать всё, что он скажет, и мы будем жить, потому что цена нашей смерти теперь — их крики». Это было смирение того, кто осознал, что его верность и любовь стали главными инструментами его же истязания. Маэдрос, встретив этот взгляд, понял, что Фингон сломался в самом глубоком смысле — он принял их ад, впустил в себя. И от этого понимания Маэдросу стало страшнее, чем когда он висел на скале. В дверях прачечной появились орки, втащившие тяжелую плетеную корзину. Она была доверху наполнена огромными спелыми яблоками — золотисто-зелеными, крапчатыми, пахнущими так сладко, что этот аромат в смраде Ангбанда казался невозможным, не настоящим. Маэдрос, чье тело помнило столетия голода на скале, невольно подался вперед, его рот наполнился вязкой слюной, а в животе возникла острая, режущая боль. Фингону, чье пребывание в плену не было столь долгим и мучительным, было легче, но и он не мог отвести взгляда от этих плодов жизни среди камня и пара. Человечек сидел на тюке белья, небрежно поигрывая одним из яблок в руке. Он смотрел на них, и его улыбка была мягкой, почти отеческой. — А теперь, Майтимо, — прошелестел он, и его голос в этой тишине был страшнее грохота обвалов. — Твоя очередь. Сыграй на кожаной флейте Финьо. А я детям яблок дам. Ну, ты же понимаешь, что я тебя всё равно найду как вынудить. Теми же дитями, если потребуется. Он подбросил яблоко в воздух и ловко поймал его, не сводя взгляда с Маэдроса. — Не усугубляй, Руссо. Сделай это сейчас, по своей воле. Так хоть дети яблок поедят. И тебе дам, если будешь стараться. И, посмотри на детишек. Некоторые из них вообще яблок в жизни не видели. Ты хочешь лишить их этого вкуса ради своей гордости, которая и так уже в пыли? Маэдрос замер. Его взгляд метался от корзины с яблоками к детям, чьи глаза теперь были прикованы не к нему, а к этим сияющим плодам. Он чувствовал, как его собственное тело предает его: голод, впитанный костями за века пыток, кричал громче, чем честь. Но еще страшнее была мысль о детях. Он видел их тонкие, синюшные руки и понимал, что для них это яблоко — не просто еда, а единственное чудо, которое они встретят в этом аду. Фингон стоял рядом, не шевелясь. Его лицо окаменело, а в глазах застыло то самое мертвое знание, которое он обрел в этом зале. Он не смотрел на яблоки. Он смотрел на Маэдроса, и в этом взгляде была такая бесконечная, сокрушительная готовность принять на себя любой позор ради другого, что у человека на табурете от удовольствия вспотели ладони. — Я... — голос Маэдроса сорвался на хрип. Он посмотрел на Фингона, и в этом взгляде была мольба о смерти, которой ему не дали. — Я сделаю это. Он сделал шаг к другу, волоча за собой тяжелую цепь, и каждое движение этого высокого, изломанного эльфа теперь казалось танцем на битом стекле. Фингон закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомая тошнота, но не отступил ни на шаг. Он понимал: человечек победил снова, потому что он превратил их любовь не просто в пытку, а в монету, которой они покупали крохи милосердия для тех, кто был слабее них. Человечек довольно хмыкнул и кинул первое яблоко самому маленькому ребенку. Тот поймал его, и звук надкушенной сочной мякоти в тишине прачечной прозвучал как выстрел, возвещающий о начале нового круга их падения.