Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Моргот смотрел в темные глубины Палантира. Для Властелина Ангбанда мараться смрадом орочьих портянок было нелепо, и зрелище окончательного падения Маэдроса он наблюдал в глубинах каменного шара, морщась от отголосков хруста яблок. Теперь через тот же палантир Черный Вала слушал шепот двух эльфийских принцев, и на его челе залегла мрачная складка. Он слушал их надрывный шепот о черной присяге, о желании стать легионерами Тьмы, лишь бы спастись от чего-то более страшного. Человечек сидел рядом на своем неизменном табурете, и буквально исходил самодовольством, потирая сухие ладони. Блеск его глаз в полумраке казался ядовитым. — Сколько лет, говоришь, Майтимо на скале висел? — прошелестел он, не сводя взгляда с профиля Темного Властелина. — Триста? И всё это время он только проклинал тебя и молил о смерти. А теперь он отдается, как шлюха, за корзину яблок для тощих отродий. Человечек мерзко подхихикнул, глядя на Валу с липким, лживым выражением издевательского подобострастия, и указал на шар паланитра, из которого доносился глухой голос Маэдроса, предлагающий принять руку Врага. — Вот, пожалуйста, — продолжал он, и его голос был полон триумфа. — Прошло всего два дня, и они уже сами хотят. И не просто хотят — они волнуются, что ты их не примешь. Они боятся, что ты сочтешь их недостаточно испорченными для своих легионов. Моргот медленно отстранился от палантира. Он посмотрел на тощего, плюгавого человечка в грязном сером тряпье, который сидел перед ним, развалясь с такой непринужденностью, словно это он был хозяином этой цитадели. Вала, который некогда восстал против Эру, который стремился разрушить Арду и залить её тьмой, вдруг ощутил нечто странное. Впервые в своей вечной и черной жизни Мелькор почувствовал себя меньшим злом, чем это существо. Его собственная злоба была яростной, стихийной, она была подобна ледяному шторму или испепеляющему пламени. Он ломал врагов, потому что ненавидел их свет. Но этот человек... он не ненавидел. Он препарировал. Он не просто разрушал — он наслаждался процессом гниения, он смаковал то, как чистое золото превращается в липкую грязь под его негромкие, «профессиональные» советы. Моргот понял, что человечку не нужна победа в войне. Ему не нужны земли или сокровища. Ему нужно было видеть, как величайшие духи эльдар сами, добровольно, просятся в рабство, лишь бы прекратить ту душевную тошноту, которую он в них вызвал. — Ты страшнее моих балрогов, — пророкотал Моргот, и в его голосе проскользнула нотка, похожая на опасение. — Готмог просто сжег бы их. Ты же заставил их самих принести мне свои души на блюде, измазанном испражнениями. Человек склонил голову, принимая это как высшую похвалу, и сухо, лающе захихикал. В этот момент Моргот ощутил, как по его самой сути прошла судорога омерзения — подобного тому, что он испытал, спутанный паутиной, в миг, когда над ним нависла жадная пасть Унголиант, жаждущей сожрать его вместе с камнями. В его разуме впервые шевельнулась мысль: не становится ли он сам «игрушкой» для этого мастера гноить дух? В его тьме не было любви или жалости, но была гордыня. Жажда власти, величия, вызов самому Творцу. И всё это тоже можно гноить. Это существо превращало его великий бунт в зловонную помойку. Ладонь Моргота, липкая от холодного пота, обхватила рукоять Гронда. Удар был внезапным. Человечек еще смеялся, когда молот Моргота смял его, как мелкую букашку, вминая в треснувшие плиты пола. Моргот захохотал, и в этом смехе была истерическая нота облегчения: — Это твоя награда! Я понял принцип твоего метода, бледная моль, дальше Я справлюсь Сам! Он рывком поднял молот, желая полюбоваться крошевом мяса и костей. Но под Грондом оказалась только липкая лужица, тянущаяся за бойком молота склизко-сопливыми цепкими нитями, будто тролль по тупости обожрался сапожного клея и наблевал им на пол прямо здесь, в тронном зале. В лужице не было ничего, что могло бы быть останками человека. Моргот выронил Гронд из рук. Его боевое оружие показалось ему измаранным этой мерзостью. В пустоте зала прошелестел неслышным эхом ехидный, кашляющий смешок. Вала содрогнулся.