All for a kiss

***

Это всё бесполезно. Бесполезно, бессмысленно, ненужно. Это всё, о чём может думать Отшельник, стоя посреди кухни, потерянный в собственных тревогах.   Он ничего не может сделать, чтобы изменить этот мир. Все его попытки, его надежды, его мечты — пустая трата времени. Он давно смирился с этим фактом и всё равно продолжает возвращаться к нему. Вновь и вновь это застревает в его сознании, отравляя мысли бесконечным источником ненависти к самому себе.   Он знает, как это протекает. Знает, как это начнётся, знает, где закончится, и всё же логическая дистанция ускользает от него, уступая место цунами из чувств, мыслей, волнений. Он такой бесполезный.   На мгновение он приходит в сознание, пытаясь глубоко и спокойно вздохнуть, но от отчаяния он лишь глубже падает в бездну. Он жалок. Прожил целую вечность, а теперь даже не в силах справиться с самим собой, превратившись в ноющее, натужно сопящее ничтожество, что встало посреди пустой комнаты как статуя.   Ещё один вздох. Он давится рыданиями.   Это никогда не работает. Ничего из этого не работало. Все эти советы, что должны помогать, лишь усугубляли, заставляя его чувствовать себя хуже; более жалко, отчаянно жаждать какого-угодно облегчения, которого никогда не происходит. Что за печенье подчиняется силе собственного разума? Что же это за печенье, которое собственное сознание доводит до столь жалкого вида? Руки его трясутся, ноги дрожат, все тело ослабло и одновременно с тем взбудоражено от прилива энергии. Ему нужно выплеснуть её, нужно выпустить. В голову приходят лишь те мысли, что однажды станут его концом. Отшельник вдруг одёргивает себя, трясёт головой, стараясь прийти в себя, сделать что угодно, чтобы отвлечься. Он схватил стул, пододвинул к себе и почти что упал на него, сгорбившись, будто новая поза могла как-то унять бушующий в голове шторм. Его нога быстро подрагивает. Он знает, как это происходит. Он знает, что будет дальше. Он знает, чем все закончится. Но это больно. Больно всегда, вне зависимости от того, что он делает.   Мысль о том, что всё это закончится, постоянно крутится у него в голове. Постоянный, унылый шум, к которому он привык. Не за чем жить. Не к чему стремиться. Он неизбежно умрёт, вечно одиноким и ненужным. И всё же, в подобные этому моменты, постоянная боль становится зияющей раной. Гул превращается в вой сирены, занимающий все его мысли. В нём идёт война между естественным инстинктом и ошеломляющим осознанием того, что без него этот мир был бы лучше. Это война, в которой невозможно победить. Он знает, чем всё закончится.   Громкий хлопок двери заставил его подпрыгнуть на месте, откинувшись слегка назад и на мгновение забыть обо всех своих мыслях. Его и без того мутный взор был бесполезнее обычного, ныне застланный пеленой слёз, которые лились черт знает сколько. Что-то синее мелькнуло перед ним, а затем село к нему на колени, обвив шею руками. Как по привычке, он тоже обвил руки вокруг мужчины перед собой, притягивая к себе, словно они были одним целым.   Может, так оно и есть, думается ему, когда очередной поток тревожных мыслей прерывается мурлыканьем в ухо: — Здравствуй.   И, ох, как же глупо! Как нелепо! Настолько нелепо, что Отшельник мог бы рассмеяться, если бы не был в таком ужасе. Забыть о самом важном печеньи в своей жизни. Забыть, почему он всё ещё здесь, почему вечная ненависть к самому себе стала меньше, чем когда-либо. А потому он наклоняется вперёд, зарываясь лицом в шею Мудреца, чувствуя, как тот улыбается, прижавшись к его виску. Его любимый никогда не волнуется. Никогда не жалеет. Он ведёт себя так, как и в любой другой день, как будто он не застал только что Отшельника в слезах. Даже сейчас он смеётся, запутываясь пальцами в белокурых локонах, лениво играя с ними.   Отшельник тянется к чужой руке, чтобы взять её, перебирая пальцы, пока не находит холодную полоску кольца на одном из них. Он цепляется за неё, как за спасательный круг, теребит, делая пару глубоких вдохов. Они не такие отчаянные, не такие несчастные. Он в самом деле чувствует, как от кислорода разум стал проясняться. Или, может, это всё аромат его возлюбленного затуманил ему голову своей ошеломляющей сладостью.   Но он знает, что это мгновение мимолётно. Оно не продлится долго. Через мгновение буря вновь разразится, вернётся боль, и всё, что ему останется, — это цепляться за остатки здравомыслия. Потому, в конце концов, он делает то, что делает всегда. Он делает то, чем занимался годами. Он сильнее прижимается к чужим прикосновениям, касаясь губами мягкой шеи Мудреца и тихо шепчет: — Я неважно чувствую себя. Возможно, говорить об этом излишне, учитывая, что по его щекам до сих пор катились слёзы, но это лишь призыв. Крохотная трещина в его обороне, узкий лаз, в который проскользнуть может Мудрец, и только Мудрец.   Эффект мгновенный. Мудрец тут же теряет прежнюю беспечность, притворное равнодушие, с которым привык выжидать. Его ухмылка исчезает, сменившись нахмуренным лицом, и Отшельник чувствует, как от него исходит беспокойство. Тем не менее, он держит себя в руках, нежно поцеловав Отшельника в висок со всей непревзойдённой любовью и заботой.   — Я сделаю нам чаю, — медленно отстраняясь, сказал он, попутно сняв обручальное кольцо, чтобы аскет мог повертеть его в руках. Что он и делает, отпуская Мудреца, перекатывая металл между пальцев — нервная привычка. Он знает, что это не имеет значения. Он знает, что Мудрец полюбил его задолго до того, как они заключили союз во время этой абсолютно поверхностной церемонии, которая ничего толком и не доказывает.   Но это его успокаивает, заставляет сосредоточиться на чём-то другом, кроме бушующей бури. На чём-то реальном, осязаемом. На чём-то, что даёт ему мысль о том, что Мудрец никогда и ни за что его не бросит, особенно из-за плохого дня.   Следующие несколько минут прошли как в тумане. В голове пусто. Он не в состоянии вернуться к прежним тревогам, но и также не в силах ясно мыслить. Так что он оставляет всё, как в тумане, пока Мудрец снова не похлопает его по плечу, усаживаясь на кресло рядом. Отшельник слышит его. Он отбивал ногой какой-то лишь одному ему понятный ритм. Тихо мурлыкал под нос старую мелодию, что, должно быть, застряла на весь день у него в голове. Он такой спокойный, такой замечательный. Во всех смыслах — полная противоположность Отшельнику.   Когда-то он считал это проклятием. А теперь осознаёт, что, возможно, Мудрец тот, кому он завидует больше всего.   Отшельник уверен, что где-то на столе стоит чашка и для него, так что он вытягивает руку вперёд, выискивая ладонью в тумане. Мудрец быстро подмечает это, молча беря его за руку и поднеся её к чашке, ласково говорит: — Аккуратно, не обожгись. И что-то в этих словах наконец-то прорывает плотину, туман в голове рассеивается, и он позволяет мыслям вновь заполнить сознание, когда выпаливает: — Прости, что тебе приходится возиться со мной. — Чушь, — немедленно следует ответ, сопровождаемый едва слышным глотком чая. — Я люблю возиться с тобой.   — Ты слишком добр.   — А что случилось с тем, что я калечу печений истиной? — шутит в ответ Мудрец, с усмешкой в голосе. Отшельник не заслуживает его. Не заслуживает даже находится в одной комнате с ним, не то что быть замужем за него. Это, должно быть, какая-то ошибка, какой-то странный сон, от которого он всё не проснётся. Наваждение, насланное на него каким-то жутким, ужасным существом, которое однажды отнимет у него это счастье.   Он сжал обручальное кольцо сильнее, отчего на тесте остался след.   Мудрец щёлкнул его по лбу, наклоняясь ближе и рассмеялся испуганной реакции на этот жест. — Опять ты задумался. Это до добра не доведёт. — Я думал, ты должен был всё обдумать, — не может не поворчать он в ответ, наконец делая глоток чая. Именно такого чая, как он любит: чёрная ваниль с капелькой молока, чтобы разбавить горечь. И звонкий смех над ухом, развеивающий её полностью. — Да, но если ты продолжишь быть таким робким и несведущим, это послужит моим ужасно коварным планам, чтобы ты был в безопасности и счастлив в собственной постели на веки вечные, подвергая тебя ужасам моих объятий. Почему же ты так рьяно противишься моему счастью?   — Это раздражает тебя. Мудрец театрально вздохнул и крепко поцеловал Отшельника в щёку. — Как ты мог?! Своему собственному мужу! Как мне теперь жить, зная, что мой супруг меня ненавидит?! Абсурдность ситуации наконец заставляет уголки губ Отшельника изогнуться в мягкой улыбке, пока он поворачивается на голос Мудреца, наклоняясь ближе, пока размытое пятно перед ним не обретает чёткость. — Знаешь, говорят, что, возможно, ненависть — одна из самых сильных форм любви, которая вообще существует.   Ухмылка, которой одаривает его Мудрец, полна наигранной злобы: два ряда острых зубов, зрачки-щёлочки. Порой Отшельник думает, как его вообще пустили в город с такой рожей. Он похож на дикого зверя среди овец, хищника, который уже наготове растерзать кого-то. На волка в овечьей шкуре. Отшельнику становится тепло от одного взгляда на него. Рука рассеянно поднимается, чтобы убрать выбившуюся прядь волос с его глаз, и Мудрец чувствует прохладу его пальцев. — Ой-ёй, это значит, что ты меня любишь? Возмутительно.   Вместо слов в ответ следует поцелуй в кончик носа, вызывая у него ещё один приступ смеха. Он хватает Аскета за руку и возвращает себе золотое кольцо, надевая его обратно. Руку обратно Мудрец не убирает, оставив как есть, опираясь на другую ладонь.   Затем на них опускается уютная тишина. Отшельник не знает, то ли Мудрец потерялся в бесконечном потоке мыслей, то ли ему попросту выпала возможность начать разговор, теперь уже в более приподнятом настрое. И в любом случае он понимает, что ему всё равно. В какой-то момент он наклоняется вперёд, прижимаясь всем телом к Мудрецу с долгим, усталым вздохом. Учёный лишь обнимает его в ответ, растирая круговыми движениями спину.   Если Мудрец ждал, то это определённо сработало, потому что после затянувшегося молчания Отшельник наконец заговорил. Голос его был тихим, мягким и низковатым, и он почувствовал, как хватка Мудреца ослабла на мгновение, когда он сказал: — Иногда... Иногда мне кажется, что жизнь была бы проще, если бы меня не стало. Мудрец отвечает не сразу. Это разительный контраст по сравнению с тем, как начинался их небольшой роман, когда он с головой окунался в спор, считая себя абсолютно правым. Он всё ещё в большинстве случаев оказывается прав, но, по крайней мере, он даёт Отшельнику передышку, возможность высказать свои мысли, без ощущения борьбы за право на них. Нет, вместо этого он даёт Отшельнику продолжить. Он даёт ему расчесать свои сверкающие звёздами волосы, даёт ему сделать паузу и хорошенько подумать, как лучше выразить бушующую в душе бурю.   — Я знаю, это неправда, — аскет вздохнул, наконец-то целуя Мудреца в щеку, заключив в объятия. — Ты рано себя со свету сживёшь, если я предоставлю тебя самому себе.   Мудрец усмехнулся, но что-то напряжённое слышалось в его голосе: — Ты не ошибаешься. Но всё же, я бы предпочёл не быть твоей единственной мотивацией оставаться. — Ты и так, — уверенно заявил Отшельник, сжимая его в объятиях. — Но я не особо логичен в этом плане. Я просто... — он глубоко вздохнул и уткнулся носом в макушку Мудреца. — К тебе легко привязаться, когда мне становится тяжело думать. И за это я не знаю, как тебя отблагодарить. Мудрец вновь внимательно ждал. Но когда продолжения не последовало, он расслабился и тихо вздохнул: — Я бы хотел сказать, что однажды всё решится. Я бы хотел сказать, что больше никогда не настанет день, когда ты почувствуешь, что жизнь не стоит того, чтобы её жить. Отшельник тихо смеётся, покачивая головой: — Не надо. Если бы я хотел услышать утешительную ложь, я мог бы и сам наговорить этой чуши себе и без твоей помощи, —  он чувствует, как Мудрец улыбается ему в ключицу.   — Тогда это жестокая правда, — сказал он с усмешкой в голосе, отстраняясь, чтобы поцеловать аскета в щеку. — Я никогда не оставлю тебя переживать в одиночку бури. Неважно, сколько раз всё это рушилось, я всегда буду рядом, чтобы собрать всё по кусочкам. И затащить тебя в постель.   — Ну, если это жестокая правда, боюсь, от лжи у меня начался бы кариес.   Мудрец пихнул его в грудь, достаточно сильно, чтобы вырваться из объятий и встать. Отшельник слышит, как он отряхивается, а учёный усмехнулся:   — Какой ты неблагодарный. За такое поведение я должен запретить тебе посещать мои лекции.   Отшельник снова тянется к нему, вслепую шаря в воздухе, пока чья-то рука не подхватывает его.   — Ты уже так делал, милый. Это продолжалось неделю, прежде чем ты чересчур сильно начал скучать по мне.   — Как-то ты слишком самонадеян для мужчины, который прижимается ко мне каждую ночь. В один день ты проснёшься и обнаружишь в своих объятиях ничего, кроме крошек, потому что ты случайно меня задушишь.   Мудрец потянул за руку, держащую его, поднимая Отшельника на ноги с гораздо большим усилием, чем казалось возможным для пряника его комплекции. Отшельник не упускает возможности поднять его на руки, и ещё раз обняв, посмеиваясь, пока он, спотыкаясь, направляется к лестнице, ведущей в спальню. Он замечает, что теперь смеётся гораздо чаще. Возможно, даже больше, чем во времена, когда носил имя Пьюр Ванилла, когда его друзья следили за каждым его шагом, окружая остроумными шутками, тёплыми объятиями и нежными заверениями. Сейчас он смеётся совсем не так, как тогда. Над ним всегда сгущаются тучи, а летним днём идёт тёплый дождь. Возможно, теперь уже никогда не будет так же беззаботно, так же светло, но он ловит себя на мысли, что ему всё равно. Теперь его смех заслужен, а не дан, и когда он ударяется коленом о край кровати, давая понять, что Мудрец спокойно может падать, чужого визга достаточно, чтобы рассмеяться вновь.   Слушая деланные обиды Мудреца, пока он устраивается к нему поближе и, укрывая их обоих одеялом, он вновь думает, что, возможно, он никогда по-настоящему не будет в порядке. Может быть, внутренний голос никогда не перестанет твердить, что всё это не стоит тех усилий. Что он снова останется один, что хорошим временам всегда суждено закончиться, что Ведьмы жестокой рукой и ещё более жестокими духами могут лишить его счастья. И всё же, даже если ему тысячу раз придётся потерять себя, пройти через невообразимые страдания, он и не моргнув глазом согласится, если это будет значить, что Мудрец ещё хотя бы раз поцелует его, нежно прошептав:   — Спокойной ночи, моя орхидея.

***