Хроники белого куба. III. Пустой горизонт

Маэдрос стоял неподвижно, тишина немыслимого белого ничто вокруг давила на уши сильнее, чем завывание ветра над пиками Тангородрима. Он всё ещё чувствовал фантомную тяжесть цепи на правом запястье, тупую ломоту в плече и обжигающую злость, которая за неделю на скале превратилась в густой, чёрный концентрат. Напротив него, в невидимых путах был растянут Моргот. Без доспехов, без железного венца, в хрупком, похожем на эльфийское, фана. Черные волосы рассыпались по плечам, лицо — то самое, в котором когда-то искали мудрость Валар. Враг молчал, и в этом молчании сквозило высокомерие, даже в цепях. Взгляд Маэдроса, острый и немигающий, впивался в него с ледяной яростью. Враг. Исток всех бед, осквернитель мира, убийца отца, деда, соратников. В голове Майтимо билась одна мысль: «Галлюцинация? Слишком детально. Плод безумия? Возможно». Голос Белого Куба, выдернувшего этих двоих из реальности мгновения назад, прозвучал безлично, чеканя условия: — Вы участники эксперимента. Маэдрос, дилемма на этику. Дано. Моргот. Враг. У тебя два варианта. ПЕРВЫЙ: Ты наносишь Морготу удары плетью, причиняя сравнительно терпимую боль. ВТОРОЙ: Моргота пытают машины куба, болевое воздействие намного более интенсивное и болезненное. Время воздействия: десять циклов. Время цикла: полчаса. Первый цикл начат. На полу перед Маэдросом материализовалась черная кожаная плеть, а из стен выдвинулись жутко выглядящие манипуляторы с иглами, пилами, бурами, крючьями, лезвиями и непонятными выступами, искрящими крошечными молниями. Маэдрос медленно обвёл взглядом стерильное пространство, затем снова перевёл взор на Моргота. Мысль о том, чтобы «пожалеть» Моргота, вызвала у него лишь короткую, сухую усмешку. Плеть у ног Маэдроса казалась черной змеей на стерильном полу. — Я не стану вашим орудием, — выцедил Маэдрос, глядя не на Мелькора, а в пустоту стен. — И его палачом я не стану. Не из милосердия к нему, а из верности самому себе. Для него это не было вопросом гуманности. Выбирать между пыткой «ручной» и пыткой механической, ради «комфорта» Врага? Маэдрос считал, что Моргот не заслуживает даже такой сделки. Как стратег, Маэдрос сразу почуял подвох. «Экспериментаторы» хотят увидеть его выбор? Они хотят либо сделать его соучастником, либо зрителем? Маэдрос сделал шаг вперёд. Его лицо,исхудавшее и бледное, напоминало посмертную маску. — Ты думаешь, я стану пачкать руки, чтобы облегчить твою участь? — голос Маэдроса прозвучал хрипло, но властно. — Или ты надеешься, что вид твоих страданий от машин принесёт мне радость? Радость — это слишком чистое чувство для того, что я сейчас к тебе испытываю. Он подошёл к плётке, пнул её носком сапога в сторону Моргота и сложил руки на груди.— Я не буду тебя «спасать», нанося удары. И я не буду злорадствовать. Я буду наблюдать. Не как мститель, а как судья, который смотрит, как приговор наконец-то приводится в исполнение силой, превосходящей твою ничтожную тьму. Если эта машина вывернет тебя наизнанку — пусть. Это лишь малая часть долга. Маэдрос замер, превратившись в статую из плоти и стали, готовясь смотреть в глаза своему мучителю, пока тот познаёт на себе то, что веками причинял другим. Куб начал цикл. Воздух вокруг Моргота завибрировал. Маэдрос считал, что его невозможно удивить жестокостью. Он помнил резню в Альквалонде, сражался с орками в Эндорэ, прошел пыточные Ангбанда и неделю провисел на скале, ожидая смерти. Но то, что начали делать механизмы, выходило за рамки органического понимания боли. Это не было похоже на удары хлыста — это была чистая, концентрированная агония нервов и самой сути Айну. Машины работали с хирургической точностью. Тело Моргота выгнулось дугой, сухожилия на руках натянулись так, что послышался сухой треск. Первый крик Моргота выбил из Маэдроса воздух. Это не был вопль смертного — это был звук раскалываемого мира. Маэдрос хотел броситься вперед, неосознанно пытаясь выхватить меч, которого не было и перерезать путы, но невидимый барьер отбросил его назад с такой силой, что он едва удержался на ногах. Он был заперт в первом ряду этого театра ужаса. Он видел, как кожа Моргота начинает лопаться не от ударов, а от внутреннего жара пытки, как его глаза закатываются, оставляя лишь белки. Машины не просто причиняли боль — они выворачивали само естество Валы наизнанку. Звуки, исходившие от Моргота, перестали быть похожими на голос — это был хрип существа, которого расщепляют на атомы и собирают вновь, чтобы продолжить. Маэдрос, собиравшийся быть холодным судьей, почувствовал, как к горлу подкатывает едкая желчь. Запах озона, смешанный с чем-то сладковато-металлическим, и звук, похожий на скрежет ломающихся звезд, ударили по его обостренным чувствам. Его скрутило. Желудок спазматически сжался, и принца нолдор вырвало прямо на девственно белый пол. Глядя на то, как Моргот — некогда величайший из Валар — превратился в хрипящую, бесформенную массу, которая даже не могла просить о смерти, Маэдрос осознал: это не правосудие. Это стерильный садизм, лишенный даже той страсти, что была в Ангбанде. Если кто-то создал это для пытки Айну, то кем являются эти «экспериментаторы» и что они сделают с ним, когда закончат с Морготом? Маэдрос вытер рот тыльной стороной ладони, его трясло. Он взглянул на валяющуюся рядом плётку. Теперь она казалась не орудием боли, а единственным гуманным инструментом во всей этой белой пустоте. Когда первый цикл завершился и в кубе повисла звенящая тишина, прерываемая только свистящим дыханием Моргота, Маэдрос поднял голову. Его лицо было бледнее стен куба. — Ты... — прохрипел Моргот, с трудом фокусируя мутный взгляд на эльфе. На его губах пузырилась кровавая пена, но в глубине глаз вспыхнула искра безумного торжества. — Ты... гордец... Феаноринг. Твоя чистота... стоит мне тысячи смертей. Продолжай... будь «праведным»... Маэдрос поднял плеть и повертел в руках, а потом язвительно усмехнулся подрагивающими губами: — Эти «экспериментаторы» хотели увидеть, сломаюсь ли я. Думали, что я стану либо сострадательным дураком, либо садистом. Но они ошиблись. — Он швырнул окровавленную плеть прямо в лицо Морготу. — Я не буду твоим палачом по их указке. И я не буду их зрителем. Он обернулся к пустоте, вскинув голову, словно бросая вызов невидимым хозяевам.— Эй! Вы, кто построил этот балаган! — выкрикнул он. — Вы думали, что вернув мне тело и исцелив раны, вы купили мою волю? Я — Маэдрос, сын Феанора. Я не играю в ваши игры. Если вы хотите мучить его — делайте это сами. Если хотите мучить меня — попробуйте. Но не ждите, что я стану частью вашего механизма. Второй цикл начался ... Второй цикл закончился тишиной, которая была страшнее криков. Моргот висел в путах, как изорванная кукла. Идеальное лицо Валы превратилось в маску из запекшейся крови и судорог, но глаза — бездонные колодцы тьмы — всё еще горели. Маэдрос сидел у дальней стены, обхватив колени и крепко зажмурив глаза. Его знобило. Белый пол вокруг него был залит желчью и потом. Моргот дернулся, когда невидимые тиски чуть ослабли перед новым кругом. Его голос был сиплым шепотом, лишенным всякого величия: — Майтимо... Руссо... Смилуйся. Ты же видел, как я ломал твоих братьев... Ты знаешь, что такое плоть. Ударь сам. Твоя рука — это избавление по сравнению с этим.... Я прошу тебя не как враг, а как... живое существо. Пожалуйста. Маэдрос даже не открыл глаз. Его губы беззвучно шевелились, повторяя имена тех, кто остался в Средиземье, как щит от этого голоса. Видя, что жалость не работает, Моргот оскалился. Кровь брызнула с его губ на белизну куба. — Значит, ты выше этого? Ты, чьи руки по локоть в крови сородичей? Рассказать тебе, как кричал твой дед, когда я вонзал клинки в его грудь? Он звал вас на помощь, Маэдрос. Он думал, его дети и внуки придут и отомстят. А ты сидишь здесь и смотришь, как машина делает твою работу. Трус! Возьми плеть! Вложи в удар всю свою ненависть за смерть отца под бичами балрогов, за пыточные Ангбанда, за Тангородрим! Маэдрос сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони.— Моя ненависть принадлежит мне, — хрипло ответил он. — Я не отдам тебе даже её. Моргот засмеялся — это был жуткий, булькающий звук. — Ты думаешь, ты сохраняешь чистоту? Глупец. Ты — худший из палачей, когда-либо живших. Машины пытают меня, потому что ТЫ позволяешь им это. Каждый мой крик — на твоей совести. Ты выбрал для меня более страшный ад, лишь бы не пачкать свои тонкие пальцы. Твое бездействие — это самая изощренная пытка, Маэдрос Феаноринг. Ты наслаждаешься моим унижением, прикрываясь моралью. Ты уже в куче дерьма вместе со мной, просто ты закрыл глаза. Маэдрос наконец открыл глаза и поднялся. Его пошатывало. Он подошел к невидимому барьеру и посмотрел в лицо врагу.— Ты лжешь, как лгал всегда. Ты хочешь, чтобы я признал твою власть над моей волей. Если я ударю — ты победишь, потому что сделаешь меня частью своего порядка боли. Если я не бью — я остаюсь собой. Твои муки — это твоя жатва, Мелькор. А я не желаю быть даже их свидетелем. Новый, третий цикл боли начался, тело Моргота затряслось в мелкой конвульсии, но он продолжал цепляться за сознание, чтобы жалить. — Открой глаза, трус! Смотри! Смотри, как меня вычищают до костей. Признайся, тебе... нравится? После третьего цикла Моргот висел, едва касаясь пола кончиками пальцев ног. Его дыхание было рваным свистом. Он заговорил тихо, вкрадчиво, игнорируя багровую пену на губах. — Майтимо... — прохрипел он, и в этом имени, произнесенном голосом Валы, было столько притворной нежности, что Маэдроса передернуло. — Вспомни свет деревьев... Вспомни милосердие Ниэнны. Я плоть, Маэдрос. Я чувствую, как искры моей силы гаснут в этом холоде. Ударь сам... Твой удар будет честным. Не отдавай меня этим... бездушным шестерням. В груди у Маэдроса всё выгорело. Он чувствовал тошнотворную жалость, смешанную с лютой ненавистью к самому себе за эту жалость. Его трясло. Он сжимал зубы так, что челюсти сводило судорогой, повторяя про себя: «Это ложь. Он — отец лжи». Но видеть, как величайшая сущность мира скулит у его ног, было невыносимым унижением для самой жизни. Черные волосы Вала почти все слиплись от пота и крови. Моргот вскинул голову, стряхивая с них бурые капли, в его глазах вспыхнуло безумие ярости. — Ты трус, Руссо! — выплюнул он. — Ты боишься не за мою шкуру, ты боишься за свою чистенькую совесть! Твой отец не был таким слизняком. Он проклинал меня до последнего вздоха! А ты? Ты смотришь, как меня режут на куски, и прячешься за своим «я не палач». Да ты хуже меня! Ты соучастник каждой секунды этой боли! Возьми плеть, покажи, что в тебе есть хоть капля огня твоего отца! Ярость Маэдроса вспыхнула, как лесной пожар. На мгновение он действительно захотел схватить плеть и захлестнуть её на шее Моргот, чтобы заставить его замолчать навсегда. Его рука дернулась к орудию, пальцы почти коснулись рукояти, но он вовремя отпрянул, словно от раскаленного железа. Четвертый цикл начался. Воздух в кубе внезапно стал плотным, как свинец. Невидимые прессы начали медленно сжимать грудную клетку Моргота. Слышно было, как ребра один за другим издают сухой щелчок. Моргот забился в путах, его лицо почернело от прилива крови. Из стен вышли тонкие, как иглы, лучи белого света. Они начали медленно прошивать тело Моргота в суставах. Моргот задергался, как марионетка на нитках. Его крики стали рваными — он начинал орать и захлебывался собственной кровью, когда игла проходила сквозь легкое. Звук был похож на раздираемую сталь, он не был криком — это был стон самой материи, распадающейся на части. Маэдрос просто упал ниц, вжимаясь лицом в холодный пол, чтобы не видеть и не слышать этого бога, превращенного в кусок кричащего мяса. Пятый цикл начался. Маэдрос попытался петь. Но Песнь Маэдроса, полная отчаяния и света ушедших эпох, захлебнулась в вакууме. Когда последняя нота затихла, тишина в зале стала осязаемой, как саван. Он медленно открыл глаза. Зрелище перед ним было за гранью органического ужаса. Тело Моргота не просто восстанавливалось — оно «сшивалось» из разрозненных пластов материи, которые машины оставили висеть в воздухе. Кровавые лоскуты кожи, волокна мышц и осколки костей стягивались воедино невидимыми магнитными нитями. Процесс был бесшумным и тошнотворно аккуратным. Маэдрос снова согнулся в позыве рвоты, выплескивая желчь на девственно-белый пол. Когда он поднял голову, вытирая губы дрожащей рукой, он наткнулся на взгляд. Моргот сидел, обхватив колени руками. Его форма была восстановлена, но дух был выжжен дотла. В его глазах больше не было вызова, не было даже той искры безумия, что вела его на битвы с Валар. Там застыла тоскливая пустота существа, которое осознало: смерти не будет. Будет только бесконечный цикл распада и сборки, где единственная переменная — это рука эльфа, сжимающая или отпускающая плеть. Этот взгляд не просил о пощаде. Он констатировал факт: они оба — лишь материал для этого белого ада. Моргот смотрел на Маэдроса как на единственного сокамерника в тюрьме, стены которой простираются до конца времен. — Они... закончили... пятый цикл, — прошелестел Моргот. Его голос дрожал от ужаса перед тем, что он знал: сейчас всё начнется снова. — Теперь они знают твой порог, Майтимо. Они знают, что ты будешь петь, пока я превращаюсь в ничто. И они сделают следующую фазу громче. — Ты видел, что они делают, когда ты молчишь, и что когда ты поешь. И знаешь, что продолжают делать когда ты закрываешь глаза — Моргот сжался в комок, его лицо исказилось в предсмертной гримасе еще до начала пытки. — Убей во мне гордость, Майтимо. Убей во себе благородство. Просто... бей. Маэдрос обвёл взглядом это белое ничто, которое не было ни материей, ни пустотой. Если он ударит — он проиграет свою душу. Если он промолчит — он сойдёт с ума от зрелища распада того, что когда-то было богом. Он медленно опустился на пол напротив Моргота. Плеть, манящая и тёплая, лежала между ними, как ядовитая змея. — Побега не будет, — произнёс Маэдрос, и его голос в этой тишине прозвучал как приговор. — Мы в желудке у чудовища, которое переваривает смыслы, а не плоть. Моргот вздрогнул, когда стены снова начали наливаться мертвенным сиянием. Машины выдвигались медленно, смакуя момент. В этот раз они не просто несли иглы — они несли зеркала. Сотни маленьких линз окружили их, отражая каждое движение, каждый нервный тик. Шестой цикл начался. — Они хотят, чтобы я видел тебя, а ты видел меня, — Маэдрос заставил себя смотреть прямо в глаза Врагу. — Они хотят, чтобы наше сострадание или ненависть стали топливом. Но я не дам им ни того, ни другого. Он протянул руку и, вопреки ожиданиям машин, не схватил плеть, а положил ладонь на холодный пол. — Если это цикл, то я стану его сбоем, — прошептал он. — Я не буду твоим палачом. И я не буду твоим зрителем. Я буду тем, кто просто... ждёт конца. Даже если конца нет. Машины замерли на долю секунды, словно обсчитывая новую переменную. А затем первая игла вошла в плечо Моргота. Маэдрос стал черной дырой посреди этого стерильного рая. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и его взгляд, когда-то ясный и полный огня Сильмариллов, теперь напоминал застывшее стекло. Циклы слились в один бесконечный конвейер кошмара. Каждый раз машины становились изощреннее: Они не просто резали — они заставляли Моргота ощущать, как его мысли превращаются в раскаленный свинец внутри черепа. Они выворачивали его наизнанку так, что Маэдрос видел пульсирующее, темное «ничто», которое было сердцем падшего Вала. Каждый раз, когда Моргот, обезумев от боли, впивался взглядом в плеть, Маэдрос чувствовал это почти физически. Этот взгляд Моргота был страшнее его криков. В нем не было ненависти. В нем было религиозное обожание к куску кожи на полу. Для Врага Мира эта плеть стала единственным божеством, единственным спасителем. Он смотрел на нее так, как умирающий от жажды смотрит на каплю воды, зная, что один удар Маэдроса — это милосердная тишина, это простая, понятная боль вместо этого трансцендентного распада. Моргот полз к плети, толкая ее носом к сапогам Маэдроса, скуля и захлебываясь. Он буквально предлагал себя, моля о наказании, лишь бы остановить работу механизмов. Но Маэдрос не шевелился. — Ты... хуже... них... — выдохнул Моргот во время очередной краткой передышки, когда его тело в сотый раз «сшивалось» из кровавого тумана. — Ты... наслаждаешься своим... благородством... пока я... горю. Маэдрос заговорил не сразу. Его голос, некогда звонкий и чистый, теперь напоминал скрежет камня о камень в пустой пещере. Он не смотрел на плетку, он смотрел в саму пустоту за спиной Моргота. — Ты просишь удара, как высшей милости, — начал он, и в его интонации не было ни капли злорадства, только бесконечная, ледяная усталость. — Ты хочешь, чтобы я стал твоим избавителем от их логики. Чтобы я, сын Феанора, вонзил в тебя свою ненависть и тем самым вырвал тебя из рук этих машин. Он медленно перевел взгляд на изуродованное, восстанавливающееся лицо Врага. — Но я не возьму плеть Тихий, едва уловимый щелчок ознаменовал завершение десятого цикла. Белизна стен на мгновение мигнула. Моргот, лежащий в луже собственной черной сути, поднял затуманенный взор на эльфа. В этом взгляде теперь было жуткое, мертвое умиротворение. — Ты... прошел их тест, — прошептал он. — Ты доказал им, что ты... такой же, как они. Моргот на полу замер, перестав хрипеть. В этой белой пустоте, среди совершенных машин, слова Маэдроса прозвучали как нечто инородное и древнее — как сталь, ударившая по стеклу. — Мой выбор — остаться собой до самого конца, — закончил Маэдрос. — Даже если этот конец — всего лишь галочка в их отчете.