Верхний Ярус

      Обратная дорога всегда длиннее.       Туда Хонджун шёл с пустыми руками — терять было нечего. Обратно нёс три банки и стеклянную бутылку, и каждый силуэт в темноте казался охотником. Он петлял между контейнерами, нырял в щели, переступал через лужи, стараясь не греметь. Консервы он переложил за пазуху, прижав к животу. Бутылку засунул в рукав — так, чтобы стекло не стукалось о металл.       Никто не остановил.       Контейнер, который он называл домом, стоял в дальнем конце «Угольного», прижатый к стене, отделяющей нижний ярус от среднего. Хонджун влез в него три года назад, выломав ржавую дверь. Внутри — картон на полу, одеяло из старых тряпок, жестяная кружка и вечный запах сырости. Сюда редко заходили чужие — нечего было брать.       Сегодня было что брать.       Он задвинул за собой лист железа, прижал спиной. Прислушался. Тишина. Только звучание капель снаружи и собственное дыхание. Тогда он позволил себе выдохнуть.       Хонджун сел на картон, выложил перед собой банки. Три. Тяжёлые, холодные. Он открыл одну — ножом, аккуратно, чтобы не расплескать.       Внутри — тушёное мясо. Настоящее. С прожилками. С запахом, от которого у него свело челюсть.       На нижнем ярусе такую еду не готовят. Здесь едят то, что перерабатывают заводы среднего яруса. Процесс простой и мерзкий — Хонджун знал его с детства. Сначала собирают всё, что можно пережевать: старые ремни, обрезки кожи, кости, которые остались от неизвестно кого, иногда — овощные очистки с верхнего яруса, если повезёт. Всё это сбрасывают в огромные котлы, заливают водой из фильтров, которые не меняли годами, и варят до тех пор, пока масса не станет однородной. Потом добавляют жир — технический, тот, что сливают с машин. Потом сушат. Потом режут на куски. Потом выдают рабочим на заводах. А то, что остаётся, спускают вниз — тем, кто работает на разгрузке. Тем, кто не может купить ничего лучше.       Это называется «паёк». Еда, которая пахнет резиной и мылом. Еда, от которой через год начинают болеть зубы, а через пять — желудок. Еда, которая держит тебя в живых ровно настолько, чтобы ты мог дожить до завтра.       Консервы — это другая жизнь. Консервы приходят с верхнего яруса — те, что просрочены или повредились при перевозке. Их перекупают перекупщики вроде Дока и продают тем, кто может заплатить. Банка тушёнки стоит больше, чем аккумулятор. Больше, чем хороший нож. Больше, чем ночь с женщиной, если такие женщины вообще есть в нижнем ярусе.       Хонджун держал банку в руках и чувствовал её вес. Не физический — другой. Вес того, за что люди убивают. И он знал: если кто-то узнает, что у него три банки, его убьют во сне. Поэтому он будет есть медленно. Спрячет остатки. Никому не скажет. Даже Миён.       Он поддел ложкой мясо — тёмное, волокнистое, пропитанное жиром. Отправил в рот. Закрыл глаза. Вкус взорвался на языке — солёный, пряный, чужой. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то подобное. Может, никогда. Может, в детстве, когда мать принесла полбанки с раздачи. Она тогда не ела. Отдала ему. Сказала, что не голодна. Он был слишком мал, чтобы понять, что она врёт.       Он съел несколько ложек. Не больше. Остановил себя, хотя руки тянулись снова. Нельзя. Неизвестно, когда выпадет следующий раз.       Он закрыл банку — плотно, чтобы не вытекло. Потом собрал все три: нетронутые и начатую. Сунул в тайник — в угол, где картон сворачивался в несколько слоёв, образуя щель. Туда же отправил бутылку с водой. Стекло глухо стукнулось о картон. Хонджун задвинул щель тряпкой — не видно, не достать, если не знать.       Потом лёг на картон, натянул одеяло до подбородка. Внутри было тепло. Сытость делала тело тяжёлым, спокойным — давно забытое ощущение.       Он уставился в потолок. Ржавое железо, тёмные разводы, трещина в углу, которую он заметил ещё в первый год и которая до сих пор никуда не делась. Где-то капало.       Мысли то и дело возвращались к продданому фильтру. К трупу, с которого он его снял. Сейчас, лёжа в темноте, он вспоминал позу тела. Не похоже на несчастный случай. И на самоубийство не похоже. Человек полз. От кого-то или к чему-то. А потом просто умер. В вентиляции, где никто не ходит. С респиратором, который не носят на среднем ярусе.       Мысль была неприятной. Липкой. Он отогнал её, закрыл глаза.       Послышался стук. Три коротких, пауза, два. Свой.       — Открывай, не бойся, — голос Миён. Хриплый, громкий, даже когда она шепчет.       Он не шелохнулся. Секунду подумал: сделать вид, что спит? Бесполезно. Миён знала, что он вернулся. Она всегда знала.       — Хонджун, я слышу, что ты не спишь. Открывай.       Он вздохнул, отодвинул лист железа. Миён протиснулась внутрь — быстро, ловко, как кошка. Оглядела нору, принюхалась. Её глаза — зелёные, живые — блестели даже в темноте.       Она была невысокой, коренастой, с коротко стриженными тёмными волосами, которые торчали в разные стороны — сама стригла лезвием, когда они начинали лезть в глаза. Лицо круглое, веснушчатое, с широкими скулами и вечно обветренными губами. Обычно она улыбалась — криво, с вызовом, как будто говорила: «Ну и что, что грязь? Я всё равно живу». Сейчас не улыбалась. Смотрела серьёзно.       — Едой пахнет, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — Мясом. Настоящим.       Хонджун молчал.       — Док заплатил? — спросила она, садясь на картон напротив.       — Да.       — Чем?       Он не ответил. Только посмотрел на неё — долго, спокойно, как смотрят на человека, которому не доверяют до конца. Даже если это Миён.       Она поняла. Не обиделась — усмехнулась, покачала головой.       — Ладно, не хочешь — не говори. Значит, чем-то хорошим. — Она прищурилась. — Он что-то задумал. Док просто так не платит мясом.       — Возможно.       — И ты всё равно взял.       — Я голодный, Миён. Не все могут жрать эту дрянь и улыбаться.       Она не ответила. Только посмотрела на него долго, так, как смотрят на человека, которого боятся потерять.       Хонджун знал этот взгляд. Он появился два года назад, когда они впервые встретились.       Тогда Миён работала на разгрузке контейнеров у восточной стены — таскала ящики с деталями, которые потом шли на переработку. Однажды на неё напали трое пьяных из «Ржавого». Хонджун проходил мимо. Не потому что хотел помочь — просто шёл к Доку коротким путём. Увидел девчонку, которая отбивалась ножом, но уже падала. Трое против одной — исход был ясен.       Он не думал. Просто вытащил нож и встал рядом. Не сказал ни слова. Парни посмотрели, прикинули, что связываться с двоими — не так весело, и ушли, матерясь.       Миён тогда упала на колени, тяжело дыша. Лицо в крови, губа рассечена. Она подняла голову и сказала: «Ты что, с ума сошёл? Они могли тебя убить».       — Не убили бы, — ответил он.       — Откуда знаешь?       — Испугались.       Она засмеялась — сквозь кровь, сквозь слёзы. Смех у неё был громкий, хриплый, заразительный. Хонджун тогда подумал: «Сумасшедшая». И хотел уйти. Но она схватила его за рукав.       — Я теперь твоя должница. Как тебя зовут?        — Не надо мне ничего.       — А я всё равно буду должна. И буду приходить, пока не отдам.       Она сдержала слово. Приходила. Сначала с едой — куском пайка, банкой воды. Потом просто так — посидеть, поговорить, помолчать. Хонджун пытался отвязаться. Грубил, уходил, не открывал дверь. Миён не отставала.       — Ты как ржавчина, — сказал он однажды. — Въелась.       — А ты как гвоздь в стене, — ответила она. — Торчишь, ржавеешь, а всё равно держишься.       Со временем он привык. Её голос перестал раздражать. Её присутствие перестало быть чужим. Он даже начал замечать, что когда Миён долго не приходит, ему чего-то не хватает. Не то чтобы скучал. Просто воздух становился пустее.       Он никогда ей этого не говорил. И не скажет.       Девушка сидела, поджав под себя ноги, и молча смотрела на него. Он не смотрел в ответ. Лежал, уставившись в ржавый потолок, и слушал, как капает вода где-то снаружи.       — Ты чего пришла? — спросил он, не поворачивая головы.       — А куда мне ещё идти?       — Не знаю. К себе.       — У меня холодно. И крысы.       — У меня тоже крысы.       — У тебя хотя бы одеяло есть. А у меня его наполовину сожрали эти хвостатые твари.       Он хмыкнул. Не согласился, но и не прогнал. Миён восприняла это как приглашение. Подползла ближе, отобрала край одеяла, закуталась. От неё пахло железной пылью и потом — запах всех, работающих на разгрузке.       Она потянулась, разминая плечи, и поморщилась. Левое. Опять.       — Повернись спиной, — сказал он.       — Что?       — Плечо.       Она удивилась, но повернулась. Хонджун сел, положил ладонь на её плечо — костлявое. Начал разминать. Без нежности. Так, как делала мать, когда он пацаном приходил с разгрузки и не мог поднять руку.       Миён зашипела.       — Больно.       — Терпи.       — Ты как старая бабка с рынка. Та тоже говорила «терпи» и ломала людям кости.       — И люди терпели.       — Некоторые даже ходили потом.       Он фыркнул. Почти смех. Миён улыбнулась, и в норе на секунду стало не так темно.       Она расслабилась под его руками. Голова опустилась. Волосы, жёсткие и неровные, щекотали запястье.       — Ты сегодня разговорчивый, — заметила она.       — Я всегда разговорчивый.       — Ты всегда молчишь, как рыба. А тут выдавил целых два слова.       — Я сказал больше двух слов.       Она закатила глаза, но улыбка стала шире.       — Ладно, как скажешь.       Он закончил разминать, убрал руки. Миён повернулась, легла на картон, натянула одеяло до подбородка — по-хозяйски, будто имела право. Он не стал спорить. Не сегодня.       — Я сегодня у тебя, — сказала она. Не спросила. Поставила перед фактом.       — Вижу.       — У меня там крысы совсем обнаглели. Вчера одна по лицу пробежала. Думала, ты пришёл.        — Я симпатичнее.       — Ты тоже страшный. Но от тебя хотя бы не несет трупами и отходами.       Он лёг рядом, спиной к ней. Картон под ними был жёстким, неровным, но они привыкли. Между лопатками — тепло её дыхания. Редкое. Она редко оставалась на ночь. Обычно приходила, сидела час-другой, уходила к себе. Но иногда, когда уставала так, что не могла идти, или когда снаружи было особенно тихо и страшно, она оставалась. Он не гнал. Привык.       — Хонджун, — позвала она через минуту.       — Мм.       — Если вдруг... если что-то случится. Со мной или с тобой. Ты знаешь, что я тебя не брошу, да?       Он молчал. Она подождала, вздохнула:       — Скажи «да», упрямый ты гвоздь.       — Спи, Миён.       — Вот зануда.       Она завозилась, устраиваясь поудобнее, и через минуту задышала ровно. Хонджун лежал с открытыми глазами и слушал, как снаружи что-то шуршит — крыса или ветер. Или человек. На нижнем ярусе разница небольшая. Он не сказал «да». Не потому что не хотел, просто не умел говорить такие вещи вслух. Но если бы пришлось выбирать — её или себя, — он, наверное, выбрал бы её. Наверное.