Под кожей

Вечер тянулся медленно, как застывающая смола. Мирослав лежал в темноте, и единственным источником света в комнате был безжалостно яркий экран смартфона. Он часами вел внутреннюю войну, уговаривая себя, приказывая, умоляя не заходить на страницу Дениса. Но пальцы, обладая собственной предательской волей, раз за разом находили знакомый значок приложения. Глаза мгновенно выхватили строчку: «был в сети 7 минут назад». Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он жив. Он где-то там, по ту сторону экрана, дышит, нажимает на кнопки, существует — но не в этих стенах, не рядом. Мирослав нажал на аватарку, и лицо Королева заполнило всё пространство. Тихонов листал фотографии, рассматривая каждую по несколько минут, до рези в глазах, до боли в груди. Он впитывал каждую деталь: изгиб бровей, полутень на скулах, случайный наклон головы. Господи, как же отчаянно, до дрожи в коленях он надеялся, что Денис вернется. Что этот морок закончится, и в понедельник тяжелая дверь зала распахнется, впуская его вместе с запахом холодного ветра. В какой-то момент самобичевание стало невыносимым. Мирослав с силой отбросил телефон в сторону — тот глухо стукнулся о ковер — и зарылся лицом в подушку, издавая надрывный, придушенный стон. Ему хотелось кричать от неведения. Что случилось? Почему Королев, парень с третьего курса, просто перестал приходить? Какая бездна поглотила его, лишив Мирослава единственного повода ждать утра? Выходные прошли в липком, сером тумане. Беспощадные мысли кружили в голове, как стервятники, выклевывая остатки спокойствия. Воспоминания накладывались на реальность, а музыка, которая раньше была его убежищем, теперь предавала. Она больше не помогала — она делала хуже, вытаскивая на поверхность всю ту боль, которую он так старательно замуровывал в себе. Экран телефона снова и снова загорался. Приходили сообщения от Руслана. Бывший парень, одногруппник, человек-катастрофа. Руслан писал, когда ему вздумается, превращая диалоговое окно в свалку своих бесконечных проблем, учебных хвостов и жалоб на то, как ему, на самом деле, «хуево живется». Мирослав помнил, как после их расставания ему стало легче. Не сразу — сначала были недели рыданий в трубку матери, когда он не мог выговорить и слова от спазмов в горле. Были позорные побеги в туалет прямо посреди пар, потому что сглатывать слезы на виду у всех было физически невозможно. Но потом пришло смирение. Серое, холодное, но всё же спокойствие. И именно в этот момент Руслан решил объявиться снова. Он хотел «попробовать еще раз», и Мирослав, в своем вечном стремлении найти хоть каплю тепла, сначала обрадовался. Но память быстро услужливо подкинула образы того, каким Руслан был на самом деле. Мир согласился — просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет, в тайной надежде на чудо. Итог был предсказуем: они занялись быстрым, бездушным сексом и разбежались. В этот раз — насовсем. Тогда Мирослава наконец-то отпустило. Прошло время, они стали общаться как обычные одногруппники, но Тихонов почти регулярно был вынужден выслушивать исповеди Руслана о его «тяжелой доле». В отношениях Руслан был ужасен. Он был ядовит в своей ревности, выжигая вокруг Мирослава всё живое. — Ты сидел там с ним и мило беседовал, когда мог быть со мной! Это нормально, по-твоему?! — его крики до сих пор эхом отзывались в памяти Мира, заставляя его вздрагивать. Но самым страшным было другое. Мирослав помнил тот день, когда решил доверить Руслану свою самую сокровенную, самую черную правду. Он рассказал о том лете перед поступлением, о своем дне рождения, который должен был стать праздником, а стал личным адом. О том, как он позволил знакомому прикоснуться к себе, когда на самом деле внутри всё кричало «нет». Он замер, не в силах сопротивляться, а потом каждый божий день чувствовал к себе такое глубокое, тошнотворное отвращение, что хотелось содрать с себя кожу. Руслан тогда долго молчал. Мирослав ждал поддержки, ждал, что его обнимут и скажут, что он не виноват. Вместо этого — поток мата в сообщениях и финальное, хлесткое, как удар: — Если ты думаешь, что мы расстанемся из-за того, что ты дебил, то ты ошибаешься. В тот вечер Мирослав и поставил себе этот шрам. Он сидел на полу, сжимая канцелярский нож, и ему было так невыносимо от того, что его боль назвали «дебилизмом», что лезвие само вошло в плоть. Он испугался — полоснул слишком сильно, слишком глубоко. Было много крови, пропитавшей бинты, было много беззвучных слез в темноте. На утро старший брат, увидев его сообщения в мессенджере, буквально силой потащил его в травмпункт. Мирослав тогда выпал из строя на две недели: рана могла разойтись при любой нагрузке. Две недели без танца, один на один со своей тьмой. Сейчас, глядя в потолок, Мирослав понимал одну горькую истину. Ему нельзя влюбляться. В этом уравнении всегда будут пострадавшие, и виноват в этом будет только он — Тихонов. Он сломанный механизм, дефектная деталь, которая при соприкосновении с чем-то чистым и живым обязательно это разрушит. Он сломанный. И всегда им будет.