Под кожей

Кабинет завкафедры, который обычно казался Мирославу чем-то далеким и официальным, сегодня выглядел как место суда. Деканша, строгая женщина с холодным взглядом, и завкафедры, чье лицо всегда выражало легкое недовольство, встретили его спокойно, но это спокойствие было напряженным, как струна. Они сели за маленький, идеально круглый стол, который словно подчеркивал их единство. Мирослав сел напротив, пытаясь успокоить дрожащие руки, сложив их на коленях. Он отчаянно не хотел быть здесь. Каждая клеточка его существа кричала о желании сбежать. — Расскажи, что случилось? — произнесла одна из женщин, её голос был ровным, без тени эмоций. Мирослав поджал губы. Слова застревали в горле, словно комок шерсти. Он не знал, с чего начать, как описать этот сюрреалистический кошмар. Он просто указал на свое плечо, где под тканью майки пульсировали красные царапины. — Маленькая ранка, — констатировала факт деканша, глядя на него изучающе. Тихонов вскинул голову, заглядывая им в глаза, словно пытаясь найти там хоть намек на понимание. Маленькая ранка. Маленькая. От гребаного ногтя, которым в него долбили, как сумасшедшие, пока он не начал терять координацию. Для них это был просто дефект на коже, для него — след растоптанного достоинства. — Что произошло у вас там? — снова спросила женщина, её взгляд не отрывался от лица Мирослава. — Она неделю меня игнорировала, — начал издалека Мир, чувствуя, как голос предательски дрожит. — На каждой паре. — А ты не спрашивал, почему она это делает? — перебила завкафедрой. Мирослав покачал головой. Ему было все равно. Он не хотел быть телепатом, не хотел копаться в чужой желчи и гадать, какой именно его вдох или взгляд спровоцировал эту холодную войну. — А сегодня… сегодня она подошла и сказала, что я выиграл. Я так и не понял, что она имела в виду. Затем начала бить и тыкать. Мы стояли на середине, и мне в какой-то момент сильно прилетело по мокрой спине. — Ну, мокрая, не мокрая, я думаю, значение не имеет, — произнесла завкафедры, бросив на него быстрый, оценивающий взгляд. Мир нахмурился. Имеет. Еще как имеет. Влажная ткань усиливает каждый хлопок, превращая его в обжигающий хлыст. Они не знали, каково это — когда твоя собственная одежда становится инструментом пытки. — Я нормально отношусь к боли, — выдавил он, пытаясь звучать твердо. — Я привык к ней. У меня достаточно высокий болевой порог, чтобы вынести многое. Но сегодня был перебор. — А она не предлагал тебе покинуть зал? — не унималась женщина, её тон был скорее обвиняющим, чем уточняющим. — Она сказала: «Если не хочешь заниматься, можешь выйти», — процитировал Мир, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Значит, предложение было, — деканша покачала головой, словно вынося приговор. — Надо было выйти. Мирослав почувствовал, как стены кабинета начинают медленно сдвигаться. «Надо было выйти». Словно это так просто — повернуться спиной к педагогу, нарушить негласный кодекс, признать поражение. Они обменялись взглядами, и в этом молчаливом обмене было и отстранение, и нежелание погружаться в детали, и желание поскорее закрыть этот неприятный инцидент. — Давай мы сейчас позовём преподавателя и спокойно обсудим ситуацию, — произнесла завкафедры, — чтобы мы услышали обе стороны. Мирослав вздрогнул. Он понял, что сейчас произойдет. Он понял, что его, скорее всего, опять выставят виноватым, а её — жертвой обстоятельств. Но он кивнул. Ему оставалось только кивнуть. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и вошла руководительница направления. Её взгляд, полный презрения, скользнул по Мирославу, задержавшись на его испачканной майке. — Она сейчас подойдёт, — произнесла она, её голос был ледяным, и села за другой стол, наблюдая. — Я буду слушать. Мирослав потер глаза ладонями, пытаясь стереть непрошенные слезы, которые снова начали щипать. Он чувствовал себя выставленным напоказ, униженным. Через несколько минут дверь снова открылась, и вошла преподавательница классического танца. Она надменно села на предложенный стул, закинула ногу на ногу и сложила руки на груди, словно королева, принимающая подданного. Мирослав сжался. Бежать. Ему хотелось бежать со всех ног, запереться в своей комнате и никогда больше не видеть этих лиц. Всё это казалось бредом, сюрреалистическим сном, из которого хотелось очнуться. Разговор начался. Женщины задавали вопросы, преподавательница отвечала, но Мирослав почти не слушал, ловя лишь обрывки фраз: «я предупреждала», «я и так очень сильно сдерживаюсь, поверьте», «я говорила ему это всё», «ему природа дала всё, а он этим не пользуется». Слова были направлены не друг на друга, а на Мирослава, словно он был причиной всех бед, а они лишь пытались его «исправить». Она оправдывала насилие «высокими целями», и женщины за столом согласно кивали. — Я этого не хотел, — напоследок произнес Тихонов, стеклянными глазами смотря перед собой. — Это сделал не я. Ему было важно это сказать. Это не он развязал эту войну. Это не он позвонил в ректорат. Он был просто жертвой, которую теперь судили за то, что у неё пошла кровь. — Конфликт исчерпан? — произнесла завкафедры, её тон намекал, что ей хотелось бы, чтобы он уже был исчерпан. Мирослав завороженно кивнул головой. Его тело было напряжено до предела, но мозг уже отключился. Ему сказали, что он может идти, переодеваться на следующую пару — бальный танец. Он зашёл в раздевалку, и, пока медленно переодевался, ощутил, как все эмоции, все чувства, которые бушевали внутри, куда-то резко подевались, оставляя после себя лишь звенящую, зловещую пустоту. Сердце больше не билось как сумасшедшее. Оно словно замерло, став холодным камнем. Его, наверняка, остались обсуждать. Он был лишь объектом, инструментом, поводом для разбирательств. Дашка, одногруппница, сидевшая на скамейке, подошла к нему и мягко, но ощутимо обняла. — Ты как? — произнесла она, её голос был полон искреннего участия. Доложили. Им тоже уже доложили обо всем. Мирослав кивнул, чувствуя, как крепкие объятия хоть немного возвращают его к жизни. Он переоделся и двинулся в зал. К нему подбежала Полина, другая одногруппница, её глаза горели возмущением. — Прикинь, руковод заходила и спрашивала, жаловался ли ты кому-нибудь насчёт классики, — начала девочка, быстро, сбивчиво. — Ну, мы, конечно, с Дашкой, сказали, что нет. Попытались тебя защитить. А этот дебил, — она указала головой на Руслана, который, как всегда, сидел, уткнувшись в телефон, — знаешь что выдал? Мол, он сам хотел внимания, вот и получил. Мирослав окинул всех троих взглядом — Дашку, Полину, и Руслана, который даже не поднял головы. Он почувствовал новый укол боли, но это была уже другая боль — боль от осознания, что даже в моменты истинной беды люди остаются собой. Он молча отвернулся и принялся разминаться, пытаясь найти в привычных движениях хоть какую-то опору в этом рушащемся мире.