Под кожей

Утро навалилось на Мирослава свинцовой тяжестью. Пробуждение не принесло облегчения, лишь возобновило тупую, ноющую боль в груди. Ему стоило поистине титанических, нечеловеческих усилий просто заставить себя откинуть одеяло и сесть. Сил не было — ни физических, чтобы держать спину прямо, ни душевных, чтобы встретиться с этим днем. Он чувствовал себя выжатым, опустошенным, словно всё живое в нем выгорело за одну ночь. Мир поплелся в ванную, едва переставляя не слушающиеся ноги. Резкий свет ламп больно ударил по глазам, и он невольно зажмурился. Когда же он наконец осмелился взглянуть в зеркало, сердце его болезненно сжалось. На него смотрел призрак. Бледное, почти прозрачное лицо и глаза — воспаленные, ярко-красные от пролитых ночью слез. Они казались чужими на этом осунувшемся лице. Тихонов всё еще чувствовал себя отвратительно. Липкое чувство стыда не отпускало, оно пропитало его насквозь. Как он посмел? Как он мог использовать образ Дениса — человека, который стал его единственным островком безопасности в этом аду Академии, — для того, чтобы утолить свой минутный порыв? Ему казалось, что этим актом он осквернил то светлое и хрупкое, что зародилось между ними. Он чувствовал себя предателем собственной души. Собирался он медленно, механически. Каждое движение — застегнуть пуговицу, натянуть носки — занимало вечность. Он намеренно оттягивал момент выхода, боясь столкнуться с реальностью, боясь увидеть знакомые стены, которые продолжали его душить. Наконец, он вышел на улицу. Апрельский день встретил его издевательски ярким солнцем и свежим, пахнущим талой водой воздухом. Мирослав на секунду замер, прикрывая глаза и подставляя лицо прохладному ветру. Он сделал глубокий вдох, пытаясь набрать в легкие хоть немного решимости. «Ещё немного. Просто терпи. Осталось совсем чуть-чуть, и ты уйдешь. Не смей уничтожать себя еще больше, не дай им победить», — шептал он себе, как заклинание. Внезапный, резкий рывок за плечо вырвал его из оцепенения. Мирослав охнул, и его глаза распахнулись от шока. Перед ним, преграждая путь, стоял Денис Королев. Тихонов замер, не смея дышать. Он лихорадочно оглядел лицо темноволосого. Денис выглядел иначе, чем в его мечтах или вчерашнем сне. Он был зол. Его брови были сдвинуты к переносице, в глазах метались грозовые разряды, а челюсти были сжаты так сильно, что на щеках играли желваки. От этого взгляда Мирославу захотелось сжаться в комок и просто разрыдаться прямо здесь, на глазах у прохожих. Мир скользнул взглядом за спину Королева. Сегодня Денис был на машине — черный, хищный силуэт автомобиля стоял у обочины, словно ждал своей добычи. — Почему ты ушел? — спросил Денис. Его голос был низким, напряженным, но он старался звучать спокойно, хотя это спокойствие было на грани взрыва. Мирослав не нашел, что ответить. Его горло сковал спазм. Денис медленно поднял руку и провел большим пальцем по его скуле — осторожно, но собственнически. Это прикосновение обожгло Мира, заставляя его сердце снова пуститься в неистовый пляс. В этом жесте было столько гневной нежности, что сопротивляться было выше его сил. Мир судорожно сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает горький ком, и поспешно отвел взгляд, не в силах выносить этот пронзительный, обвиняющий и одновременно спасающий взор. Он снова чувствовал себя загнанным зверем, вот только охотник сегодня не хотел его убивать — он хотел ответов, которые Мирослав боялся дать даже самому себе. — Глаза красные, — тихо констатировал Денис. Его голос был ровным, но в нем слышались отголоски ярости, смягченной тревогой. Он снова провел большим пальцем под нижними ресницами Мирослава, смахивая невидимую, но явно ощутимую пыль его слез. Прикосновение было интимным, властным и бесконечно нежным одновременно. Мирослав отшатнулся, инстинктивно мотая головой, пытаясь стряхнуть это тепло, это чужое, но такое желанное прикосновение. Ему нельзя было греться. Ему не позволено. Он должен был оставаться ледяным, потому что только холод мог защитить его от разрушения. — Не надо, — едва слышно прошептал Мир, сжимая губы, чтобы они не дрожали. — Уходи. Пожалуйста, просто уходи. Он сжал челюсть так сильно, что запульсировали виски. В голове билась одна мысль, заглушая всё остальное: «Не уходи. Не уходи. Не уходи. Останься ещё немного. Пожалуйста, забери меня, спаси, не оставляй одного со всем этим. Не оставляй меня с этой чернотой внутри». Но другой, более сильный, въевшийся в каждую клетку его существа голос, отвечал: «Нельзя. Нельзя. Нельзя». — Я не уйду, — уверенно произнес Денис, его голос звучал твердо, как скала. Он перехватил ладонь Мирослава, которая пыталась вытолкнуть его, и сжал её, не давая уйти. — Я не дам тебе рассыпаться ещё больше. Эти слова, сказанные так просто и искренне, стали последней каплей. Цена была слишком высока. Лучше уйти самому, чем дать Денису увидеть, как он, Мирослав, превращается в пыль. — Тогда уйду я, — ответил Мир, и голос его сорвался на хрип. Он не глядя, одним резким движением, попытался вырваться. Но Денис тут же перехватил его ладонь, останавливая, словно хищник, не желающий отпускать добычу. Их руки были сплетены, но не в страстном объятии, а в безмолвном поединке воли. Противный, навязчивый звук телефона, вырвавшийся из кармана Мирослава, заставил их обоих отвлечься. Это было как гром среди ясного неба, нарушившее напряженную тишину. Мирослав резко, с каким-то отчаянием, оттолкнул чужую руку и, почти выхватив телефон, посмотрел на экран. Мама. Она не звонила вчера. Целый день. Этот факт, в сочетании с нынешней ситуацией, казался зловещим предзнаменованием. Страх, который он так долго сдерживал, вдруг нахлынул с новой силой. Мирослав немедленно ответил на звонок, поднеся телефон к уху. И тут же, с той стороны провода, послышались всхлипы. Тихие, надрывные, полные невыразимой тоски. Они были так искренни, так пронзительны, что сердце Мирослава сжалось в комок. Мамин плач всегда пробивал его насквозь, разрушая все стены, которые он так старательно возводил. Он почувствовал, как внутри всё переворачивается, как страх за себя сменяется тревогой за нее. — Мам? — едва слышно выдохнул Мирослав. Его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым, словно доносившимся из глубокого колодца. — Почему ты плачешь? Что случилось? Сердце, и без того измученное ночными кошмарами и стыдом, сжалось в ледяной кулак. В этот момент весь мир вокруг — шум проезжающих машин, крики птиц, весенний ветер — перестал существовать. Остался только этот срывающийся, захлебывающийся плач в трубке. Рядом Денис, почуяв неладное, начал испуганно мельтешить. Он видел, как лицо Мирослава за долю секунды превратилось в восковую маску, как побелели его губы. Королев хотел было что-то сказать, коснуться его плеча, но замер, скованный невидимой стеной чужого горя. — Мир… — голос матери надломился, превращаясь в едва различимый шепот, пропитанный невыносимой, черной тоской. — Бабушка… она умерла сегодня ночью. Тишина. Глухая, вакуумная тишина оглушила его сильнее любого взрыва. Эти слова не просто вошли в его сознание — они выжгли там всё дотла. Та самая бабушка, чьи руки всегда пахли свежей выпечкой и лавандой, чей голос был единственным лекарством от всех его детских страхов, — её больше нет. Пока он сгорал в лихорадке собственных чувств, пока он предавался запретным удовольствиям и терзался стыдом, её жизнь тихо угасла. Губы Мира раскрылись в немом, беспомощном вопросе, который так и не превратился в звук. Горло перекрыло тугим, сухим спазмом. Пальцы, еще мгновение назад судорожно сжимавшие телефон, вдруг стали абсолютно чужими, ватными. Гаджет выскользнул из рук и с резким, сухим стуком ударился об асфальт. Звук разбитого экрана прозвучал как финальный аккорд его прежней жизни. Связь с миром оборвалась. Всё оборвалось. Мирослав медленно, словно во сне, поднял голову к небу. Оно было издевательски огромным, бесконечным и таким глубоким, что в нем хотелось утонуть. Голубая бездна апрельского неба смотрела на него сверху вниз, холодная и равнодушная к его маленькой, раздробленной на тысячи осколков вселенной. Он смотрел вверх, надеясь увидеть там хоть какой-то знак, хоть крупицу того тепла, которое ушло навсегда, но видел лишь ослепительную пустоту. Ему казалось, что если он опустит взгляд на землю, он просто провалится сквозь асфальт. Только это равнодушное небо сейчас удерживало его в вертикальном положении, пока внутри него с тихим звоном окончательно рушились остатки его души. Мир стоял перед Денисом — бледный, безмолвный, смотрящий в бесконечность, — и в этот миг он был не просто сломлен. Он был уничтожен.