ANGIAK

Симон кончиком ботинка пнул коробку с трюфелями, брошенную соцработницей на пол. — Мадемуазель, вам придётся оплатить причинённый ущерб. Это редкие трюфели — настоящий деликатес. За почти тридцать лет службы соцработница ни разу не слышала подобного в свой адрес. Угрозы — да, многократно. Её уговаривали, пытались договориться, даже проклинали… Но чтобы выставляли счёт за испорчённые вещи или продукты — такого не было никогда. Этот мужчина, вероятно, ещё один родственник семьи… И он потерял страх. Чиновница скривила губы и начала обдумывать самый болезненный способ изъятия младенца из семьи. В её глазах не было сомнений: теперь это — её личные счёты. У неё дома было припрятано множество фотографий: детские матрацы, покрытые клопами, бутылочки, засиженные мухами, грязное постельное бельё, покрасневшие от дерматита ягодицы малышей. Эти снимки она могла аккуратно вплести в отчёт вместе с фотографиями, сделанными сегодня в доме. Получилась бы полуправда — а полуправде верят охотнее, чем чистой правде. Она подумала, что неплохо было бы раздеть малышку. Такие действия не входили в её служебные обязанности, но были нужны, чтобы причинить моральные страдания ребёнку и всей семье. Особенно отцу девочки. Тот смотрел на соцработницу недовольно, предупреждая своим страшным, волчьим взглядом — близко не подходи. Инстинкт самосохранения и благоразумие были ей присущи, и она отступила. Пока. Пройдёт совсем немного времени, и угрожающий взгляд необычных глаз поникнет. Ещё не такие ломались.

***

Симон потерял интерес к соцработнице и переключился на разговор с охранником. — Все камеры в доме работают? — Да, — кивнул Ульрих. — И в спальне? — И в спальне… — Она подняла их с постели? — Симон бросил взгляд на полураздетого Макса. — Именно так… — подтвердил Ульрих. — Мадам, — Симон нарочито повысил возраст соцработницы, переводя её из «мадемуазель» в «мадам», хотя его опытный взгляд понимал — скучнолицая женщина ни разу не была замужем. — Вам известно, какую профессию имеют проверяемые? — Известно… Но я здесь не из-за их профессии, а из-за поступивших жалоб. Проверяю, нарушаются ли права ребёнка. И замечу, нарушений предостаточно. — Надеюсь, вам известна стоимость рабочего времени хирурга и анестезиолога. — уточнил Симон, намекая на возможные финансовые последствия. Соцработница невольно отступила на шаг. Только теперь она признала в подтянутом, хитроватом мужчине в костюме для бега (его как раз прервали звонком во время утренней пробежки) — не просто ещё одного родственника, а дорогого адвоката. — Ваши действия, — произнёс он спокойно, но без тени уступчивости, — привели к нарушению режима моих клиентов. Они не смогли полноценно отдохнуть, и, следовательно, завтра не смогут безопасно приступить к работе. Люди, которые ежедневно оперируют пациентов, не имеют права быть уставшими. Я настоятельно рекомендую вам подумать о форме компенсации. (Он выдержал паузу и слегка улыбнулся.) — И, да… Замечу: слово мадам в данном случае использовано исключительно из вежливости. «Мадемаузель» было бы ещё менее уместным, согласитесь.

***

Лукас вернулся домой только вечером. Он чувствовал грусть, боль и усталость. В животе урчало от голода. На кухне хлопотала Фиона. Не задавая ни одного вопроса, она подала сыну чашу с прозрачным куриным бульоном с слегка подсушенный черный хлеб. В доме творилось что-то странное. Пугала тишина, пугал полумрак в столовой, где обычно в этот час накрывали ужин. Но больше всего пугала сама мать. Ведь она должна быть в Синевире, но нарушила свои правила. — Не спрашивай… — спокойно сказала Фиона. — Сначала поешь. А потом поднимайся в библиотеку. Симон созвал всех мужчин. Если даже Фиона — эмансипированная, дерзкая, свободолюбивая — безропотно позволила мужчинам что-то обсуждать за её спиной, принимать важные решения без её участия... Значит, случилось нечто из ряда вон. Что-то такое, что заставило мужчин семьи собраться в библиотеке, а женщин — замкнуться в гостиной и молча ждать.

***

Якуб, много лет бессменный садовник семьи, присоединился к мужчинам. Значит, его слово тоже имело вес. И дело было вовсе не в его сожительстве с Элен. К его мнению прислушивались. Во главе стола сидел Симон. По обе стороны от него — два помощника. Коротко, в несколько слов, он объяснил Лукасу, а также ранее подъехавшим Якубу и Николасу, что произошло утром. — Дело хлопотное. Но решаемое. Мои помощники выяснили некоторые детали. Поступило две жалобы. Разница во времени — незначительная. Поэтому я усматриваю между ними связь. Думаю, имеет место сговор двух сторон. Первая жалоба — от Паулы Макклай. А вторая… вторая от… — Симон раскрыл папку и начал зачитывать имена. — Августа Вильгельмина Фредерика Аппель–Ридель и Себастиан Фердинанд Людвиг Ридель. Эти имена тебе знакомы, Макс? Макс пожал плечами: — Ридель — фамилия моей матери. Я пытался встретиться с её семьёй… Они отказались. Больше мы не увидимся. Это перекинутая страница моей жизни... — Придётся, Макс, встретиться, — покачал головой Симон. — Судебное разбирательство неизбежно. Ридели уверены, что ты не в состоянии обеспечить должный уход и воспитание ребёнка. В деле фигурируют сведения о твоих психических проблемах с раннего возраста, а также им известна твоя попытка суицида. Всё это — серьёзные основания которые суд примет во внимание. Макс, эти факты не на твою пользу. — Я не могу согласиться с такой оценкой, — возразил Джозеф. — Попытка суицида не имела психопатологической природы. Это связано с токсическим воздействием продуктов распада пули, которая находилась в организме. Для сравнения – в аналогичной истории болезни Питера детально описано влияние данного интоксикационного синдрома на физиологические функции. После выведения токсинов у пациента не фиксировались суицидальные намерения или психические нарушения. Депрессивное состояние являлось следствием именно химического воздействия. — Будешь свидетельствовать в суде, Джозеф, — сказал Симон и продолжил. –Кроме того, Паула подтвердила жалобу семьи Риделей и достаточно подробно описала твоё пребывание в этом доме в те времена, когда она считала его своим. Однако она приписала тебе, Макс, ту жестокость, которая фактически исходила от её собственного сына Кевина. И ещё, Макс, твоя сексуальная ориентация в этом деле может сыграть против тебя. Все присутствующие мужчины восприняли сказанное как серьёзную угрозу. Их лица помрачнели, но каждый оставался собранным и готовым принимать ответственные решения. Паники не возникло. — Что тебе известно о Риделях, Макс? - спросил Симон. — Почти ничего. Мне неинтересно. — Стоило бы поинтересоваться, Макс. Но ладно, — Симон не дал ему вставить ни слова. — Я всё же поделюсь с тобой частью информации. Это необходимость. Он заговорил размеренно, сухо, как человек, многократно озвучивавший самые невероятные истории. — Августа и Себастиан Ридели — иммигранты. Родом из Штутгарта, что в Западной Германии. С юного возраста оба отличались тяжёлым, конфликтным характером и выраженной асоциальностью. В тринадцать лет... да, ты не ослышался, Макс, — в тринадцать (!) — они сбежали вместе из интерната при балетной школе. Их искали по всей стране. И тем не менее скрываться им удалось более трёх месяцев. Потом беглецов нашли и после реабилитации, конечно, вернули обратно — уже в разные интернаты. Но вскоре они сбежали вновь. На этот раз побег был спланирован основательнее, и о подростках не было никаких вестей почти полгода. Объявились они во Франции. Точнее — Августа самостоятельно обратилась за убежищем к монашкам. Девушка была сильно избита и... на позднем сроке беременности. Таким образом подростки приобрели известность. Их имена попали в прессу. Себастиана, или как его называла Августа, Басти задержали позже… В дешёвом отеле в окружении подозрительных личностей. Хоть мало кто сомневался, в причастности Басти к избиению беременной девушки, сама Августа его покрывала. Как ни странно, Себастиан продолжил учёбу в школе при Парижской опере (École de Danse de l’Opéra national de Paris), а туда принимают лишь детей с поистине исключительными способностями, и то после безжалостного отбора. А Августа — родила. Следующий скандал разразился, когда органы опеки признали подростков слишком юными и неготовыми взять на себя ответственность за ребёнка. Их история стала достоянием общественности — за судьбой юных беглецов следили уже как минимум две страны. Современные Ромео и Джульетта. Сострадательная публика встала на их защиту. Конечно же, в ущерб новорождённой. У социальных служб накопилось немало вопросов. Августа быстро восстановилась, но присоединилась к Себастьяну не сразу. Год проучилась в Парижской региональной консерватории. Она не была такой блестящей танцовщицей, как Басти. Однако проблемы с родительством продолжали их преследовать. В итоге пара оказалась в Америке. Важно учитывать, что к тому времени карьера Басти стремительно развивалась именно во Франции. Ближе к сорока Ридель устроился в немецкоязычную редакцию новостной газеты в Альберте, но не переставал подрабатывать фрилансом, сотрудничая с разными балетными труппами. Около пяти лет назад он был постановщиком в Alberta Ballet Company. Ставил «Крошку Цахес, или Цинобера». Если тебе это будет интересно, Макс. Макс равнодушно пожал плечами, давая понять, что ему это неинтересно. Но Симон, не обращая внимания, продолжил: — Стоит отметить врождённый ум Риделей. Они быстро мимикрировали и вливались в любую языковую среду. Августа в Канаде закончила колледж и некоторое время преподавала английский взрослым. А Басти стремительно продвинулся по карьерной лестнице став главным редактором немецкоязычного издания. Правда, характер у Риделей тяжёлый: сложности в общении возникали и у Себастиана с подчинёнными, и у Августы с коллегами и учениками. Тем не менее, их профессиональная репутация оставалась безупречной. Как родители Ридели оказались никакие. Большую часть детства их дочь провела в интернатах и социальных приютах. Но от родительских обязанностей пара ни в коем случае не отказывалась и всячески поддерживала дочь. Поэтому и не лишилась прав, — Симон протянул Максу несколько вырезок из газет и журналов с фотографиями беглецов, а также старые номера газеты под редакцией Себастиана. Макс брезгливо развернул верхнюю из них. — Что от меня хотят Ридели? — спросил он. — От тебя ничего. Им неинтересно иметь дело с… — Симон смутился и опустил глаза — ты знаешь, какую проблему ты имел в детстве. — И то, что я… живу с Джозефом? — неуверенно спросил Макс. — Думаю, да. Но учти: твой дед Басти попадал в сексуальные передряги похлеще, чем ты можешь представить. С представителями разных полов. Что с них возьмёшь — балетные. — Тогда…? — тихо напомнил Макс. — Тогда — твоя дочь. Тут такое дело, Макс. Старость сама по себе не радость, а одинокая старость — вдвойне. Не думай, что их затея провальная. Ридели очень умные и хитрые. Я читал их заявление — составлено грамотно. Думаю, Ридель будет представлять свои интересы в суде самостоятельно. Забрать твою дочь у него не получится, но он потреплет тебе нервы и испортит твоё имя в прессе. Возможно, даже твоей дочери придётся немного пожить в приюте или временной приемной семье, — признался Симон. — Я его убью… — вспылил Лукас. — Что за мерзавец решился испортить жизнь своему единственному внуку? И та тварь, что была сегодня утром в доме… Её что, купили? — Похоже на то. Между семьёй Риделей, Паулой и сотрудницей социальных служб прослеживается связь. По моим данным, Паула перевела ей денежные средства. В настоящее время мои помощники собирают полную информацию о соцработнице. Это непросто — имеются лица, которые прикрывают её противоправные действия и обладают значительным влиянием. Однако избежать общественного резонанса не удастся.

***

Ночью Макс тихо зализывал раны в объятиях Фионы. Так уж повелось — он обижался на бабушку, злился на неё, но при этом, искал утешения именно в её обществе. Лукаc бросил на сына презрительный взгляд: — «Бабушкин щенок…» — И ты тоже, Лукас… — огрызнулся Макс. — Если бы она у тебя хоть была… бабушка… Лукас присел: кажется он ничего не говорил вслух. Или всё-таки вырвалось? Он переглянулся с Джозефом, тот, недоумевая, пожал плечами. Да и ладно. Общая беда сплотила семью и собрала всех в гостиной. После ужина никто не спешил расходиться — вместе было как-то спокойнее. Николас принёс с чердака детскую плетёную кроватку для Рахмоны. Макс устроился рядом с Фионой на диване ближе к камину. Фиона укутывала внука в плед, поила травяным чаем и время от времени бросала торжествующие взгляды на Лукаса. «Будет так, как я сказала», — говорили её ведьминские глаза. Макс терпел бабушкину заботу покорно. А что ему оставалось? Тем временем Джозеф бережно укачивал Рахмону. Сегодня девочке довелось пережить немало неприятных минут, и, хотя при посторонней леди она держалась изо всех сил, теперь, оказавшись в кругу семьи, не смогла сдержать слёз. Жалобно поскуливая, она прижималась к отцу. У домашних сжимались сердца — от сострадания и любви. Лукас сел за рояль и попытался передать в музыке трогательный момент засыпания младенца. Его старания вылились в очень нежную колыбельную. Слов у неё пока не было, но вокальное сопровождение появилось быстро — его обеспечила сама малышка, издавая удивительные, с готическим оттенком, протяжные звуки, точно попадая в ноты. Слияние этих дивных звуков вызвало у присутствующих почти мистические чувства. Будто дуновение ветра где-то рядом... Джозеф прижимал головку девочки к себе, и её пение то стихало, становилось прерывистым, то вдруг возвращалось с новой силой, а затем постепенно перешло в тихое сопение. В гостиной повисла тишина. Лукас опустил крышку рояля. — Бабуль, а твой дар — он к добру или ко злу? — нарушил тишину Макс. — А кто ж его знает, милый… – отмахнулась Фиона. – Для одних — к добру, для других… эх-х-х… — А кто тебе помогает, бабуль? Тёмная сторона или светлая? — не унимался Макс. — По-разному… Вот ты, Макс, когда снег рисуешь — можешь обойтись без тёмных красок? — Не могу… Тогда это просто будет белый лист. А как же показать его глубину? — ответил Макс. — Вот и в нашем деле так же. Нет света без тьмы. Нельзя сотворить добро, не причинив при этом кому-то зла. И ты ведь тоже, спасая чью-то жизнь, не знаешь — принесёт она миру добро или зло... — Но я почему-то знаю, — тихо сказал Макс. — В основном люди нейтральные. Всего понемножку. Реже бывает, что в человеке больше добра. Ещё реже — чистое зло. Но я ничего не могу с этим поделать — у врачей нет выбора... — Так и мы в своём деле без выбора. Многое видим, многое знаем... но мало что можем изменить. — Бабушка, а правда, что ведьмы должны быть одинокими, чтобы не потерять дар? — И да, и нет, малыш. Те, кто родился с даром, обязаны передать его дальше — оставить после себя потомка. А вот выученные ведьмы… они почти всегда одиноки. Такова их плата. — А ты? Ты родилась ведьмой или получила дар позже? — Сколько себя помню — сила была во мне. Но одного дара мало. Если не учиться, не лелеять его, как нежный цветок — всё пропадёт. У меня была наставница, ещё в Европе, в юности… — Она настоящая ведьма? — Фейге. Она… настоящая. Ей многое дано. Но и заплатила она много: она потеряла дар речи, и теперь не может говорить с обычными людьми. Зато часто беседует с теми, кто из мира духов. — А ты кому передашь свой дар, бабуль? — Не знаю… — Фиона ласково провела рукой по волосам Макса. — Ты умный, старательный. Но вот твои знания без врождённой силы, без интуиции — не такая уж ценная вещь в нашем ремесле. Был бы просто хорошим хирургом, ну, как Фитцпатрик. А так — ты умеешь просчитывать шаги далеко вперёд… Это уже дар. Только он у тебя, как семечко, не пророс ещё. Стоит ли тебе его развивать? Это ведь тяжёлое бремя… Ах-х-х… Фиона глубоко вздохнула, замолчала на миг, а потом чуть улыбнулась: — Ладно, ты мне лучше расскажи — как у тебя продвигаются дела с ребёнком для Джозефа? — Я уже дал ему имя… — сказал Макс, бросив взгляд на Джозефа, который только что уложил дочку в кровать. — Лео. Но не в смысле "лев"... Леонард. В честь художника. Понимаешь, бабуль, это технический момент. Когда он родится — Джозеф выберет ему имя по своему желанию. Я просто… не хочу, чтобы он был номером. Прости, если я опять перешёл границу, — добавил он уже громче, обращаясь к Джозефу. — Прекрасное имя, Макс. Я бы и сам не придумал лучше, — мягко отозвался Джозеф. Он совсем не сердился. — Да, хорошее имя, — согласилась Фиона. — Но эмбрион ведь не один? Ты ничего не хочешь сказать? — К подселению готов только один, — мягко ответил Макс. — Его создание стоило нам с Джозефом немалых усилий — и в финансовом, и в эмоциональном плане. Мы работали с теми же специалистами, что участвовали в программе по созданию детей Рашида… — Но причина не только в деньгах? — уточнила Фиона. — Не только, — вздохнул Макс. — Леонард — единственный эмбрион, который успешно прошёл весь отбор и был признан лучшим. Если не получится — будут ещё попытки. Но именно этот уже для нас особенный. Он уже "наш малыш", — Макс тепло улыбнулся. — Представь, мы с Джозефом были вместе, когда происходило оплодотворение. Джозеф действительно присутствовал при этом. Только мы двое. Это был важный момент… — А суррогатная мама? Как она себя чувствует? Всё точно в порядке? Надеюсь, не повторится ситуация, как с той женщиной, Фаизой, тогда? — Она готовится. Сейчас в США. Просто… — Что, просто? — Фиона прищурила зелёные глаза. — Да ничего особенного... Просто после всего, что сегодня произошло… Нам, наверное, стоит приостановить процесс? Правда? — Думаю, приостанавливать ничего не нужно, — воскликнула Фиона и неожиданно сменила ласковый тон на строгий. — Всё! На сегодня вопросов достаточно. Молодой человек, покиньте, пожалуйста, мою постель. Ступай к Джозефу. Макс вскочил, но не торопился уходить — переминался с ноги на ногу, словно собираясь задать ещё один вопрос. — Ну что тебе ещё? — нетерпеливо бросила Фиона. — Бабуль… А что у тебя с Николасом? Николас, услышав своё имя и почувствовав, что пахнет жареным, трусливо юркнул за камин — прямо вместе с креслом. — Что? — Фиона сделала вид, что не поняла вопрос, давая Максу последний шанс не выдать её секрет. Джозеф насторожился. Он никому не рассказывал о том, что увидел в лесу. Но Макс знал. Конечно, знал. Вездесущий Макс! «Почему бы не подумать, прежде чем говорить?.. — с досадой подумал Джозеф. — Макс, умоляю… молчи. Не причиняй отцу боль.» — Ты с Николасом… Вы… сильно напугали Джозефа, — выдохнул Макс, словно спихивая с себя груз. — Ах… это… — шумно вздохнула Фиона. — Мы и в мыслях не держали пугать Джозефа. Он просто… искал Фарука. Она пошарила рукой под пледом и вытащила спрятавшегося там кота. — Добегаешься ты у меня, кошачья шкура… — Почему бы тебе просто не перестать врать, Фиона? Так всем будет проще, — резко бросил Макс. — Кому именно будет проще? — недовольно повысила голос Фиона. — И почему ты ещё не в постели? Учительский тон «бабули» сработал безотказно: уже через пару мгновений Макс жался под тёплым пледом к Джозефу. Лукас был потрясён до глубины души тем, что только что услышал, хоть и не до конца понял смысл сказанного. У Фионы с Николасом были какие-то дела? Макс что, намекал на роман за спиной Питера? Лукас сам не знал, что и думать. — Ménage à trois, — пояснила Элен. — Всех всё устраивало, Лукас. Хочешь узнать больше — спроси у Николаса. Или почитай личные записи Питера, в конце концов.