ANGIAK

На Рождество Максу исполнилось двадцать три. Как и в прошлом году, Джозеф подарил ему белые цветы — корзинку свежих душистых ландышей. Белые цветы в день рождения, похоже, становились семейной традицией этой пары. Больше никто не решался дарить Максу подарки — с детства он к ним не привык. За праздничным ужином Лукас официально сделал предложение Агнес. Трудно было понять, кто радовался больше — она сама или Макс, который с облегчением увидел: отец берёт на себя заботу о его любимой женщине. Обвенчались на следующий день — тихо, без пафоса, в семейной церкви. А потом всей семьёй провели уютный вечер в «Вишнёвом Аромате». Ближе к полуночи новоиспечённые супруги отправились в путешествие — их первую совместную поездку.

***

Женитьба Лукаса стала последним светлым событием в жизни Донованов на долгое время. Угроза, как и предвещала Фиона ещё прошлой весной, пришла из Восточной Азии — это был самый начало 2020 года, когда мир ещё не осознавал масштаб грядущей пандемии. Пока в стране не было ни одного официально зафиксированного случая заражения, Макс, Джозеф и Фицпатрик проводили вскрытие двух погибших беременных женщин. Обе поступили в реанимацию с признаками тяжёлой дыхательной недостаточности. После интубации и интенсивной терапии пациентки пошли на поправку и готовились к переводу в общее отделение. Но внезапно их состояние резко ухудшилось — и обе были признаны биологически мёртвыми. Вскрытие проводили в спешке, с соблюдением всех мер предосторожности и защитных протоколов, понимая: уже к утру, с началом нового рабочего дня, может поступить официальный запрет на подобные действия. Медики стремились опередить запрет — разобраться в происходящем и предотвратить последующие случаи гибели. Неизвестность, страх и напряжённость проникали во все сферы жизни, предвещая серьёзные перемены для Донованов и всех вокруг. Макс, как всегда, был внешне собран, но Джозеф знал, что творится у него в душе. Две суррогатные матери их детей находились под серьёзной охраной, но не были защищены от вирусов. Джозеф немного злился на Макса за то, что тот скрывал второго ребёнка — правду из него пришлось вытягивать. Лукас, наученный горьким опытом, очень боялся, что скрытность Макса может привести к нехорошим последствиям в семье. Поэтому он заставил сына признаться. На что надеялся Макс, скрывая ребёнка, Джозеф не знал. Как и то, чью яйцеклетку он использовал. Хотя в случае с талантливым Максом могли быть разные варианты: он мог обойтись несколькими донорами, а мог и вовсе без них. Вместе с ним в клинике репродуктологии работала та самая беспринципная команда, которая помогла стать отцом Рашиду с его отягощённой генетикой. Джозеф знал одно — этот ребёнок для Макса особенный, иначе он бы не прятал его так тщательно. Сейчас все обиды и сомнения остались позади. В спокойной обстановке Джозеф обсудил с Максом его взгляды на продолжение рода. Больше двух биологических детей Макс не планировал: это был минимум, которого требовал его род. Меньше — нельзя, больше — он не хотел. Ту же схему, зеркально, он предложил Джозефу, оставив за ним право самому выбрать пол и время рождения ребёнка. Но нехорошее предчувствие заставило Джозефа пока отложить мысли о втором малыше. — Здесь всё аналогично, — крикнул Макс скучающему за столом патологоанатому. — Френк, запиши: тотальное поражение лёгких, множественные венозные тромбозы. Он взглянул на часы и добавил: — Время сейчас — два часа тридцать две минуты. Макс вытер извлечённый плод салфеткой, аккуратно положил рядом с матерью и прикрыл тканью. Это не была его обязанность, но он всегда заботился о безжизненных телах так, как будто они ещё что-то чувствуют. Такая черта была редкостью в его профессии. Джозеф тоже относился к умершим с уважением, но делал только то, что требовалось. Он никогда не задумывался, удобно ли лежит тело, прилично ли оно прикрыто. В его понимании — после смерти уже не остаётся ничего, к чему применимы понятия приличия. Фитцпатрик знал: Джозеф прошёл через внутреннюю ломку, прежде чем научился так спокойно и уверенно находиться рядом с телами. Эту стадию проходят почти все. Прошёл через неё и он сам. Но у Макса всё было иначе. Его ни разу не стошнило, он не терял сознание, не бледнел даже при виде самых сложных трупов. Казалось, он пришёл в медицинскую школу уже с опытом работы патологоанатома. При приёме в команду Макс признался, что в юности вскрывал падших лошадей на конюшне своего опекуна. А ещё — работал по несколько часов в неделю в больнице где-то на Ближнем Востоке. Его это не пугало. Он всегда воспринимал смерть как часть процесса. Контейнеры с изъятым по всем правилам материалом были подготовлены для лабораторного анализа. Но все понимали: результатов придётся ждать. А, скорее всего, их и вовсе временно засекретят. — Как ты думаешь, Макс, в лаборатории, которая принадлежит твоему восточному другу, можно всё это исследовать? — спросил Фитцпатрик, глядя на аккуратно промаркированные ёмкости. Макс неуверенно кивнул. — В ближайшее время эта зараза разойдётся по всему миру. Её невозможно будет скрыть. Он замолчал на секунду, словно взвешивая решение. — Конечно, я могу выделить лабораторию под эту нужду… Пожалуй, так и сделаю. Он устало выдохнув. — Думаю, стоит временно приостановить ЭКО и все процедуры, связанные с зачатием. Это будет разумно, учитывая сложившуюся ситуацию. К четырём часам утра все трое, вместе с дежурившим патологоанатомом, израсходовали на себя имевшиеся дезинфицирующие средства. Мылись молча, тщательно, соблюдая каждое правило, прежде чем вернуться в чистую зону. На их лицах читалась усталость и тень недоумения. Фитцпатрик отпустил Джозефа домой, несмотря на то, что через несколько часов у того были назначены операции. Его работу мог выполнить кто-то другой. Максу такой передышки не досталось. Заменить его было некем. На утро были запланированы два сложных оперативных вмешательства, оба — высокого риска. Их можно было провести только в связке с Максом: Фитцпатрик не доверял эти процедуры никому, кроме него. В последнее время Макс удивлял. Он рос в профессии стремительно, будто перескакивая ступени. Его интуиция казалась почти сверхъестественной, какой-то хищной. Он чувствовал угрозу до её появления, замечал детали, ускользавшие от опытных врачей. И хотя иногда это ставило коллег в тупик — отрицать его дар было невозможно.

***

Обычно, если в рабочую смену выпадала редкая возможность поспать, сотрудники устраивались кто где — на диванах в комнатах отдыха, прямо в коридорах, с подушкой под голову или без неё. Было шумно, неуютно, но никто на полноценный сон не рассчитывал. Фитцпатрик, понимая усталость Макса, предложил ему свой кабинет — за высоким шкафом находилась импровизированная спальня, о которой знали лишь немногие. Сам он спать не собирался. Уже сквозь тревожный полусон, Макс уловил знакомые шаги — Фитцпатрик прошёл к окну, постоял молча, затем тихо вернулся и аккуратно укрыл его одеялом. Проснулся Макс поздно. Судя по рутинному фоновому шуму, рабочий день уже шёл полным ходом — кто-то проходил мимо, где-то переговаривались, вдали звенела тележка с инструментами. Он потянулся к телефону и машинально попытался войти в рабочую систему. Не получилось — доступ заблокирован. На внутренний сайт для сотрудников тоже попасть не удалось. Списав всё на очередной сбой, Макс решил позже попробовать снова — с планшета, который использовал исключительно для работы. До начала плановых операций оставалось немного времени: как раз чтобы принять душ, переодеться и успеть перекусить.

***

Обычно Макс предпочитал мыться в операционном блоке. Там было проще — тише, чище, и легче соблюсти конфиденциальность. В отличие от душевой рядом с комнатой персонала, которая не была разделена на мужскую и женскую зоны. Здесь, в этих стенах, не оставалось места для стыда. Душ был просто душем — местом, где смывали с себя дежурство. Соседнее с душем помещение служило для переодевания и сбора использованной рабочей одежды на стирку и дезинфекцию. Те, кто не хотел обнажаться при других, ждали, пока душ освободится, или шли в другие санузлы, где всё было рассчитано на одного. Максу было всё равно. В рабочей обстановке его тело не могло быть объектом ничьего интереса. Здесь все знали, что такое физическая усталость и что значит быть частью системы. Даже женщины-мусульманки, строго следовавшие своим нормам, со временем переставали обращать внимание на голых сотрудников. Макс положил на лавочку костюм из прачечной, аккуратно упакованный в полиэтилен, и снял с себя бейдж, положив сверху. Использованную одежду сложил в специальный контейнер. Эти движения были отработаны до автоматизма — как правила мытья рук, как переход из грязной зоны в чистую, как повороты головы в сторону камеры для фейс-контроля. Чистые вещи Макс брал из своего шкафа, но ни разу не видел, как они туда попадали. Это говорило о профессионализме и слаженной работе служб, которые обеспечивали его и его коллег. За Максом, Фитцпатриком, Джозефом и другими специалистами стояло множество людей: от техников, медтехников и программистов, которые поддерживали оборудование, до работников столовой, прачечной и служб доставки медикаментов и медицинского инвентаря. Такие, как Макс, находились на вершине этой цепочки — такой же персонал, пусть и очень дорогой. Раздевшись догола, Макс встал под горячую струю и на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как вода ласкает плечи и спину. Возможно, это были единственные спокойные минуты за весь день — и он ценил их. Шорох за спиной насторожил. Сперва показалось — кто-то просто вошёл. В этом не было ничего необычного: душевая была общей, пусть и допускались сюда только врачи. Но спустя несколько секунд стало ясно — пришедший не собирается ни мыться, ни раздеваться. Он просто бродит рядом, словно без цели. И слишком близко. Макс напрягся. Медленно провёл рукой над сенсором — подача воды прекратилась. В зеркале он уловил отражение — Бен. Акушер-гинеколог. Тот стоял, глядя прямо на него. Макс обернулся. — Что-то случилось? Бен не ответил. Только сделал шаг вперёд. Макс инстинктивно отступил, обмотал полотенце вокруг бёдер. Напряжение повисло в воздухе. — Дай пройти, — спокойно, почти устало попросил он. — Не хочу, — сказал Бен, не отводя взгляда. Макс не знал, что это было. Шутка? Проверка границ? Провокация? Он предпочёл не реагировать. Аккуратно обошёл Бена, чтобы добраться до своей одежды. Но в тот момент, когда он уже наклонился, чужая рука резко и нагло коснулась его спины — чуть ниже, чем позволительно. Макс замер — таки провокация. Полотенце сорвалось и упало на пол, оставив его голым. Не теряя самообладания, Макс медленно взял пакет и выпрямился. И тут же его прижали лицом к стене. — Ты сглатываешь? — спросил Бен, заламывая руку Макса назад. Макс не сразу понял, к чему именно клонит Бен. Вопрос звучал с явным сексуальным подтекстом, но смысл оставался туманным. Пару месяцев назад Фитцпатрик, кажется, поздравлял Бена с созданием обычной — гетеросексуальной — семьи. Значит, он не гей. Или всё не так однозначно. — Отсосёшь? — уточнил Бен свой вопрос. Его руки противно скользили по ещё влажной коже Макса, опускаясь всё ниже. Макс издал приглушённый рык и резко вывернулся из чужих объятий. Ему показалось, что он лишь слегка толкнул Бена — но тот неуклюже рухнул на безупречно чистый пол. Бен явно не ожидал отпора: его противник оказался сильнее, чем выглядел. Мышцы Макса не бросались в глаза, но были плотными и крепкими, как будто под кожей скрывался металл. Макс уставился на Бена тяжёлым змеино-вольчим взглядом. Он смотрел сверху вниз, не моргая, давая понять, что не стоит двигаться с места. Бен опустил глаза — как побеждённое животное, внезапно осознавшее своё место. Надевая бельё и больничный костюм, Макс пытался вычеркнуть из головы неприятный инцидент. Впереди был тяжёлый рабочий день, и он сосредоточился на мягкой хлопковой ткани своей формы. Его костюм был грязно-зелёного цвета — в таких обычно ходили резиденты хирургического отделения. Фитцпатрик, опытный хирург, носил более насыщенный, глубокий зелёный — отличительный цвет старших врачей. Джозеф, резидент анестезиологии, был одет в светло-голубой костюм — цвет, который выделял анестезиологов и реаниматологов. В медицинской иерархии они считались несколько более привилегированной кастой, ведь именно от их работы зависела жизнь пациента во время операции. При приёме на работу Фитцпатрик выдал Максу несколько листов инструкций, написанных специально для него, чтобы избежать неприятных ситуаций в коллективе. Аналогичные инструкции получили и коллеги Макса. Их предупредили, что любые излишние прикосновения и нарушение личных границ недопустимы для нового сотрудника. Бен переступил эту черту. Макс не понимал, чем спровоцировал такое поведение, но догадывался, что это связано с ограничением его доступа ко всем компьютерным системам клиники. Разгладив рукой костюм, Макс развернулся к выходу. Бен всё ещё сидел на полу, но наконец решился взглянуть ему вслед. Его взгляд был полон недоумения

***

Вернувшись в комнату отдыха, Макс первым делом схватился за рабочий планшет. Он всё ещё оставался заблокированным во всех больничных системах. Дождавшись девяти утра, Макс позвонил системному администратору — и не услышал ничего вразумительного. Тот сослался на то, что только что пришёл на работу и ещё не успел разобраться в происходящем. Макс уже знал: сбой в системе касался только его — остальные сотрудники с интересом смотрели в экраны своих телефонов, а затем украдкой бросали взгляды на него. Был большой соблазн заглянуть через плечо кому-нибудь из них, понять, что именно происходит, но интуиция подсказывала: лучше не проявлять лишнего любопытства. Это могло повлечь за собой неприятные последствия.

***

В операционную Макс поднимался в лифте вместе с Томасом Фитцпатриком. В кабине было людно, и он чувствовал на себе любопытные взгляды. Кто-то отводил глаза, кто-то — наоборот — не скрывал интереса. Макс знал: его осуждают. А Фитцпатрик молчал, упрямо глядя в пол, будто ему было стыдно. — Сэр, меня лишили доступа к рабочим файлам, — с трудом выдавил Макс, стараясь не обращать внимания на окружающих. — Я могу узнать, что происходит? Меня уволили? Фитцпатрик не ответил. Когда лифт остановился, он быстрым шагом ушёл прочь, избегая встречи взглядом. — Сэр, объясните, что происходит?! — крикнул Макс вдогонку. Фитцпатрик резко обернулся, схватил его за локоть и втянул в ближайшую нишу. — Ты слишком много болтаешь, мистер Донован. Уже настроился на работу? — Я не могу работать, не зная, что происходит! Мне нужен доступ хотя бы в рабочий чат, — возмутился Макс. Фитцпатрик сжал его локоть сильнее и тихо процедил: — Можешь. Ещё как можешь, когда захочешь. Чтобы что-то отрезать или пришить, тебе не нужно знать больничные сплетни. Макс не собирал сплетни. Но чувствовал себя, как в вакууме — выключенным из общего потока. Это не должно было влиять на качество его работы, и, по большому счёту, ему было плевать. Но эти взгляды… Фитцпатрик уже собирался идти дальше, но на мгновение замер. Пожалел мальчишку — тому не помешало бы немного повзрослеть. Дело было не в пресловутой эмоциональной или психологической зрелости, а именно в возрасте. Он дружелюбно хлопнул Макса по плечу и уже миролюбиво сказал: — Позже поговорим.

***

Выделить время на перекус Максу удалось только ближе к концу смены. Утром он не смог даже выпить кофе — горло сжималось, ничего не лезло. В столовой он снова ловил на себе чужие взгляды. Ел без аппетита — просто потому что надо. От голода уже мутило, и он понимал: если не поест сейчас, может потерять сознание. С трудом впихнул в себя сухую индюшиную грудку с парой вялых листьев салата. Бойкая девушка за стойкой смотрела на Макса нагло, не скрывая любопытства. Он нервничал, давился едой, но не мог избавиться от её назойливого взгляда. Несколько раз глянул строго, в упор — без толку. Она не отвела глаз. С тоской отодвинув остатки еды, Макс вытер губы салфеткой, встал и, не торопясь, подошёл к стойке, уткнувшись локтем в край. На бейджике девушки значилось одно лишь имя — Сара. Ни фото, ни фамилии, ни должности. Безликая. Он посмотрел на неё зло, с холодной насмешкой — будто прочерчивал невидимую черту между ними. Ту самую социальную пропасть, в которой ни она, ни он не были виноваты. — Что, нравлюсь тебе? — бросил Макс. Он ещё не успел договорить, как ощутил отвращение — не к ней, к себе. Подобных взглядов сегодня было много, и он сорвался на той, кто не мог защититься. Сара — самый уязвимый участник этой системы. В глазах руководства она — расходный материал. Таких, как она, — десятки. В случае конфликта заменят за день, не моргнув. А вот им, Максом, не пожертвуют. Он — актив. Он — инвестиция. В него вложились. Он приносит результат. Он нужен. И именно поэтому он не имел права говорить такое. Но уже сказал. Немного успокоившись, Макс вновь позвонил системному администратору — и вновь не услышал ничего вразумительного. Находиться среди сотрудников стало невыносимо. Поскольку операций и консультаций в тот день у него больше не было, он уединился на лестничной площадке. За окном сгущались сумерки. С мокрого асфальта отражались витрины и редкие уличные фонари. Город двигался — как-то глухо и безучастно. Макс равнодушно наблюдал за этим течением, как наблюдатель из другого мира. Здесь его и разыскал Фитцпатрик. — Пошли… Макс уныло поплёлся за старшим коллегой. У него было тяжёлое предчувствие. Фитцпатрик, напротив, был спокоен и даже доброжелателен — это чувствовалось в его голосе, в движениях. Он пригласил Макса в кабинет и закрыл за ним дверь. — Ты как? — спросил он сочувственно. Макс пожал плечами — растерянно, без слов. — Я видел людей из твоей охраны. Они, кажется, присматривают за тобой. — Это протокол. Здесь он бесполезен, — резко отрезал Макс. — Не совсем, — мягко возразил Фитцпатрик. — Скажу сразу: если понадобится, я дам твоей службе безопасности доступ ко всему, что у меня есть. Камеры, журналы, внутренние записи — всё. — Произошла утечка информации? — Да, Макс. Но сразу предупреждаю: ничего катастрофического не случилось. Эти стены видели и не такое. С нашей работой даже личную жизнь наладить нормально не получается, — в голосе Фитцпатрика слышалась горечь. — Времени не хватает… Я, например, развожусь с женой. Она устала от меня… Фитцпатрик кивком головы предложил Максу сесть на диван и сам опустился рядом. Ему было неудобно. Опозорился Макс, а стыдно — ему. Испанский стыд! Молча, не глядя он положил планшет Максу на колени и ткнул пальцем в нужную иконку. Макс перевёл дух, взглянул на экран. Он так и знал. Это было видео с его участием в главной роли. Второй участник тоже был, но в кадре видна лишь его нижняя часть. Нижняя! «Это не стыдно» — говорил тогда Джозеф. «Стыдно, ещё как стыдно. Знал бы ты, как мне стыдно», — думал теперь Макс. Макс всегда прикрывал лицо, когда стоял на коленях перед Джозефом. Стеснялся. Но тогда — позволил себя снимать. Он даже не хотел думать, как эта запись оказалась в публичном доступе. Судя по количеству жадных взглядов, впивающихся в его тело, её успели посмотреть все, кто хотел. Теперь понятно поведение Бена. Хотя это его всё равно не оправдывает. — Иблис… — с досадой выдохнул Макс. Фитцпатрик уже неплохо знал своего молодого коллегу. Тот редко позволял себе крепкие слова. Если упоминал шайтана — значит, всё плохо, но ещё можно держаться. А вот Иблис… это уже тревожный знак. Он как-то спросил Макса о разнице между этими словами. Для Фитцпатрика оба были синонимами зла. — Шайтан — это смертный, — объяснил Макс. — С ним можно справиться. А вот Иблис… он вечный. Его не победить. — Пожалуй, в этот раз это всего лишь шайтан, — мягко сказал Фитцпатрик. — И, кстати… выглядишь ты красиво. Серьёзный. Сосредоточенный. Макс побледнел. — Ты… ты тоже это смотрел? — Я — да! Поверь не из праздного любопытства, — Фитцпатрик забрал планшет у Макса. — Меня заботят две вещи. Первая — кто это сделал? Вторая… Я уверен, что твой партнёр на видео –Джозеф. Но всё же… Если вдруг это не он, дай мне знать. — Это Джозеф, — признался Макс. — Тогда легче. Я заблокировал и его, чтобы у тебя было время, что-нибудь придумать, если вдруг не он… — Фитцпатрик встал с дивана, чтобы налить себе воды. — На первый вопрос у тебя, конечно, ответа нет… — Нет… — выдохнул Макс. — У тебя есть враги? Макс кивнул. Врагов хватало. — Я сужусь с отцом своей матери. Ещё, мой адвокат предупредил, что родственники по отцовской линии могут подать на меня иски из-за наследства. Также было покушение. Это тебе известно. Фитцпатрик поднёс стакан к губам, но не смог отпить. Он замер, нахмурился — казалось, его вот-вот стошнит. — Ты судишься со своим родным дедом? — Он мне не дед. Он — никто. Просто отец моей покойной матери, — ровно ответил Макс. — Хорошо, Макс… хорошо, — Фитцпатрик будто пытался удержать равновесие: — Хорошо… пусть будет «никто». Он провёл рукой по лицу. — Какая профессия у мистера Никто? — Он журналист. — ответил Макс. — Нажил себе в Канаде немало врагов. Сейчас, кажется, нигде не работает. — Иблис! — выкрикнул Фитцпатрик и метнул стакан об стену. Стекло с глухим звуком разлетелось, оставив за собой мокрое пятно. – Только журналистов мне не хватало! Макс должен был предупредить: о профессии своего деда, о судах, о врагах. Он обязан был это сказать, чтобы Фитцпатрик был подготовлен заранее. Хотя… какие меры? Клиника — не проходной двор. Здесь сложная система безопасности, почти все двери открываются по карточкам — они у ограниченного числа сотрудников. Плюс система распознавания лиц. Если утечка произошла внутри, значит, ночью. Именно тогда, когда все трое — он, Макс и Джозеф — были на вскрытии. Без чьей-то помощи тут не обошлось. Фитцпатрик пожалел, что тогда, попросил парней оставить телефоны в комнате отдыха. Глупое искушение. Но вычислить, кто подходил к столу Макса, будет несложно. Народу ночью не так много, и все камеры работали.

***

Фитцпатрик отпустил Макса после того, как приехал Майкл. О нём было известно то, что он из бывших полицейских. В доме Донованов Майкл занимался охранными системами. Полицейский быстро нашёл общий язык с парнями из службы безопасности клиники и сразу приступил к работе. Оставшись один, Фитцпатрик позвонил Джозефу. От него он узнал, что ту запись получила вся семья — включая бабушку и пожилую тётку Макса. Это был не розыгрыш, не нелепая выходка. Кто-то целенаправленно и жестоко уничтожал мальчишку. В происходящем ясно читались садизм или месть. Отец Макса был вынужден прервать медовый месяц и сейчас летел домой. Враг выбирал момент не случайно — чтобы ударить сильнее, больнее. Томас Фитцпатрик зашёл в Инстаграм Бенжамина Дэвиса — Бена. Тот работал прошлой ночью. Успешный молодой человек: красивая беременная жена на позднем сроке, хороший дом, интеллигентные родители. Всё выглядело слишком безупречно — словно специально для витрины. Фитцпатрик поверил не Инстаграму, а себе. В этих идеальных снимках было что-то нарочитое, неискреннее. Словно Бен пытался выдать себя не за того, кем является. Ещё на этапе приёма на работу Фитцпатрик почувствовал: у этого талантливого парня двойное дно. Среди пациенток бытовало мнение, что все гинекологи — геи. Фитцпатрик знал: это глупость. Но в случае Бена… он задумался. Тот слишком уж внимательно смотрел на красивых мужчин, когда думал, что за ним никто не наблюдает. Фитцпатрик наблюдал. Скрывать свою суть — изматывающе для нервной системы. И, на взгляд Фитцпатрика, совершенно бессмысленно. Он не верил, что Бен способен на крупную подлость. Разве что на мелкие… Но при наличии такого внутреннего раздвоения — он вполне мог стать удобной мишенью для шантажа. Следующее имя, которое Фитцпатрик вбил в поиск, — Себастиан Ридель. Тот даже не пытался скрываться за псевдонимом, что само по себе выглядело странно. С такой репутацией стоило бы быть осторожнее. Ридель был скандально известен. Его статьи носили ядовито-разоблачающий характер. За ним тянулась целая серия судебных исков. Но что удивительно — адвоката у Риделя не было никогда, но все суды он умудрялся выигрывать. Фитцпатрик долго вглядывался в лицо Риделя. В нём было что-то нечеловеческое. Темное. Дьявольское. Поразительно красив — и в молодости, и сейчас: платиновые волосы, светлые глаза, странная улыбка. Он улыбался только уголками губ. От одного его взгляда становилось не по себе — даже через экран. Фитцпатрик вспомнил фильм, который видел в детстве — «Чернокнижник». Тогда он оставил у него тревожное, почти физически неприятное впечатление. Ридель вызывал такое же чувство. Фитцпатрик наткнулся на целую группу людей в интернете, называющих себя «пострадавшими от Риделя». Некоторые темы они обсуждали открыто — вероятно, чтобы привлечь новых участников. Но основная активность шла в закрытых чатах. Фитцпатрик вошёл туда под давно созданным фальшивым профилем. Светить настоящими данными не собирался. «Пострадавшие» искали слабые места Риделя. И не находили. Ни одного. Фитцпатрик был уверен, что сам Ридель тоже сидит здесь — под фейковым ником, наблюдает, ухмыляется, может, даже подкидывает идеи? Слабое место у Риделя всё же было. И Фитцпатрик заметил его почти сразу. Жена — Августа. На глаза попалось одно, казалось бы, случайное фото. Но именно оно выдало то, что сам Ридель, вероятно, считал своим самым уязвимым местом. Он инстинктивно заслонял жену от объектива — не грубо, а наоборот, нежно, бережно, как прячут нечто драгоценное. Этот жест вызывал странное чувство: в нём читалась не только любовь, но и тревога, страх показать её миру. И всё бы ничего, если бы не их тела — точнее, неестественная пластика их поз. На фото — миг, будто бы случайный, но тела Риделя и Августы замерли в положениях, характерных скорее для сцены, чем для жизни. Ридель, отводя жену в сторону, поставил ноги в сложную четвёртую позицию, а она, вытянув шею и макушку вверх, словно продолжала движение в танце. Это была не поза, а отголосок привычки, вшитой в тело годами. Фитцпатрик вгляделся внимательнее. Риделям сейчас должно быть около пятьдесяти. Возможно, немного больше — это делало наличие взрослого внука более-менее логичным. Но внешне они выглядели моложе своих лет, заметно моложе. Быть может, всё дело в генетике, в дисциплине, диетах — а может, в чём-то другом? Мысль пришла внезапно. Это — балет. И не просто увлечение в юности, а, вероятно, профессиональное прошлое, тщательно вычищенное из интернета. Фитцпатрик знал балетных. Знал, какими они бывают — фанатичными, жёсткими, выносливыми. Чтобы пробиться из кордебалета в солисты, одних способностей недостаточно. Там нужна воля, одержимость, умение терпеть боль и идти до конца. А иногда — и по головам. Именно такое прошлое объясняло бы многое. И странную энергетику Риделя. И его жестокую стойкость. И эту дьявольскую собранность, от которой по коже бегали мурашки. Фитцпатрик нашёл их под другими именами — Себ Равье и Огьюстина Рид. Они дебютировали в Парижской Опера Гарнье. Дальше было два сезона в английской национальной Опере. С Ла Скалой у них было несколько длительных контрактов в разное время. И нигде не нагрели себе места. У Риделей были главные роли в постановках Жизель, Кармен, Дон Кихот… Они были сильны, как в классике, так и неоклассике и модерне. Особенно удавались Себастиану характерные роли злых персонажей. Ну, здесь он играл самого себя. Бедный Макс! Ему придется нелегко, если такой человек, как Ридель, выбрал его объектом ненависти. Ему не составит труда уничтожить внука: испортить репутацию, отнять дочь, разрушить карьеру. Из-за глупой злобы Риделя рикошетом может пострадать и любимое детище Фитцпатрика — его отделение и команда! Весь многолетний труд, усилия и старания — всё может пойти насмарку. Пострадают маленькие пациенты и их мамы. Ведь команда Фитцпатрика уже четвёртый год подряд считается лучшей во всём городе, а, может, и во всей Альберте. Жертвовать делом всей своей жизни Фитцпатрик не собирался. Он задумался: бывает, что люди обвиняют новорожденных детей в смерти своих матерей, если те умирают в родах. В силу своей профессии Фитцпатрик видел такое не раз. Он не знал, как именно погибла дочь Риделя, но был уверен — виновным назначили Макса. Риделям малышка Рахмона не нужна, но она нужна их внуку. Если её отнять, он никогда не оправится. У Фитцпатрика слипались глаза — так хотелось спать. Прежде чем окончательно отключиться, он написал несколько комментариев в группе пострадавших, чтобы войти в доверие, а также отправил сообщение своему адвокату. На Фитцпатрика работал целый штат юристов. А вот службе безопасности Донованов он не доверял — те казались ему слишком расслабленными.

***

Джозеф чувствовал свою вину. Эта запись не должна была попасть в публичный доступ — она могла стоить Максу карьеры. Тогда как Джозефу, чей возбужденный член был явно виден на экране, ничего не грозило. Даже если бы он заявил, что тоже был там. Подобное могло сойти безвестному анестезиологу, но не перспективному резиденту фетальной хирургии и, тем более, не наследнику богатейшей династии. У Джозефа состоялся неприятный разговор с Ульрихом. Тот расспрашивал его о биологическом отце, но больше о связи с Уиллом Смитом. Также он сообщил Джозефу, что в этот самый момент в соцсетях активно обсуждают уже его. Точнее, события, связанные с его зачатием и рождением. Джозефа охватил страх: а вдруг это читает его родная мать? А вдруг — жена его отца? Перед глазами всё поплыло. Окружающий мир потерял свои очертания. О связи Джозефа и Уилла знали многие — их сокурсники и общие друзья. Но теперь в сеть попали пикантные подробности — инцест. Ужасающий скандал и разрушительное разоблачение. Злоумышленник, обнародовавший грязные секреты Джозефа, тщательно и методично собирал на него информацию. Если о отцовстве Джона Уилла Смита он мог догадаться, просмотрев телефон Джозефа, то о его связи с Уиллом нужно было расспрашивать их общих знакомых. В сеть просочилась информация о совместных поездках Джозефа и Уилла во Флориду. Разумеется, за счёт Уилла. Джозефа тут же окрестили альфонсом, охотником за богатыми наследниками. Именно этого он боялся больше всего. Теперь он понятия не имел, как появляться на работе, как смотреть людям в глаза. О Уилле писали, что его родители якобы заплатили Саманте восемьдесят тысяч канадских долларов, чтобы та соблазнила их сына. Это звучало правдоподобно. Джозеф представил, что сейчас происходит в доме Смитов. Но тяжелее всего было узнать, что Уилл прошёл через четыре курса конверсионной терапии в каком-то «исправительном лагере» с идиотским названием «Путь в мужественность». Это тоже оказалось правдой. Четырежды Уилл исчезал из его жизни, а потом возвращался — другим. Сломанным. Его несчастный брат… Он ведь просто хотел стать «нормальным». Страшно было даже представить, через что ему пришлось пройти. Теперь Джозеф знал точно: быть сыном миллионера — вовсе не круто.

***

Макс вернулся домой опустошённым. Снял куртку и бросил её прямо у порога — раньше он себе такого не позволял. Взгляд был затравленным, уставшим. Но смотрел он на Джозефа без злости и без обиды. Не говоря ни слова, он поспешил в гостевую ванную. Джозеф не хотел, чтобы Макс снова замыкался в себе. Пусть бы кричал, ругался, обвинял, ударил, в конце концов — лишь бы не уходил в молчание. Джозеф уже успел убедиться, насколько чувствителен его партнёр, как остро тот реагирует на стресс. Особенно в вопросах секса. Секс был важен для Джозефа, но только когда — с любимым. Ради Макса он был готов ждать, воздерживаться сколько угодно, идти на любые уступки. Чем глубже он узнавал Макса, тем труднее было представить, что можно от него отказаться.

***

Джозеф несмело приоткрыл дверь в ванную. Макс уже стоял под душем — голый, уставший, обозленный. Он яростно смывал с себя несуществующую грязь, сдирал её вместе с кожей, будто наказывал своё красивое тело за какую-то провинность. Он никак не мог избавиться отосуждающих взглядов, от прикосновений Бена, от вторжения в свою жизнь неизвестного злоумышленника. Отработав два дня и одну ночь, Макс вымотался до предела. Ему было тяжело даже тереть себя. Он делал короткие передышки, чтобы не упасть, упирался руками в гладкую плитку стены. Казалось, он уже готов был выйти из душа, но снова и снова возвращался к мытью. Мышцы на его теле вздрагивали — то ли от холода, то ли от напряжения, которое не отпускало. Джозеф не выдержал. Он подошёл, выключил душ, бережно обернул Макса полотенцем, прижал к себе. Обнял, чтобы согреть. Макса крупно трясло. Ноги его почти не держали. Он чувствовал себя опустошённым, выжженным изнутри. Говорить он не мог — только стоял, уткнувшись лбом в ключицу Джозефа, судорожно ловя воздух. — Пойдём, — мягко сказал Джозеф. — Ты замёрз. Макс кивнул, но не двинулся с места. Он злился на себя за эту слабость, но ничего с собой поделать не мог. Тогда Джозеф обнял его за талию и, будто раненого, осторожно подтянул за собой. Шаг за шагом, медленно, но уверенно, они двинулись к спальне. Там у изголовья кровати стоял маленький столик с ужином на одного. Джозеф успел поужинать раньше, и теперь, опершись ягодицами о подоконник, внимательно наблюдал за Максом. Рядом суетилась Фиона — она настояла приготовить внуку тыквенный суп и несколько видов десерта. Она не знала, что Макс будет есть, и будет ли он есть вообще. Сам Макс тоже сомневался. Казалось, что его стошнит уже от одной ложки. Он долго собирался с силами, чтобы заставить себя проглотить хоть немного супа. Головной боли добавляла и Рахмона. Она как раз освоила старинные ходунки с чердака и теперь с гордостью рассекала по дому. Сейчас она стремилась только к одному — к папе. У Макса не было ни сил, ни настроения возиться с дочерью. Как и номально поесть — тоже не было. Рахмона выражала недовольство громко и убедительно: билась ходунками о деревянное основание кровати и сердито бормотала что-то на своём младенческом. Глухой, тяжёлый стук отдавался у Макса в голове тупой болью. Няня Грейс, стоявшая неподалёку, вынула малышку из ходунков и посадила на кровать рядом с отцом. Это была ошибка. Рахмона ловко подобралась к Максу и тут же вскарабкалась к нему на спину. Макс не отреагировал. Он сосредоточился исключительно на еде — насколько это было возможно. Протолкнул в себя ещё пару ложек супа, отставил тарелку и взял чашку с тёплым какао. Даже смог съесть один маленький сухарик. Любопытная Рахмона, конечно, заметила, что у папы в руке что-то вкусное. Она тут же потянулась за сухариком. Макс молча и жёстко остановил её — рукой преградил путь к столу. Сдобные сухарики пока не входили в её рацион. Макс был безумно любящим отцом, но строгим. Иногда — слишком. Малышка изо всех сил добивалась своего — в ход пошёл громкий плач. После такого тяжёлого дня Максу было невыносимо терпеть детскую истерику. Джозеф это понимал. Он попытался перехватить взгляд Грейс, чтобы дать понять: сейчас Рахмоне не место в спальне. Делать няне замечание вслух при дочери он не считал уместным. Обычно люди хорошо чувствуют на себе чужие взгляды, но в случае с Грейс это не сработало. Джозеф с глухим стуком уронил на пол бронзовую статуэтку — только так ему удалось привлечь её внимание. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы Грейс всё поняла. Откуда это в нём? Он ведь никогда не мечтал иметь прислугу, а уж тем более — управлять ею с помощью одного лишь взгляда. Даже Макс не всегда позволяет себе такое. Оставшись, наконец, наедине, Джозеф медленно снял с Макса халат. Уложил его на бок, аккуратно согнув ноги в коленях — придал телу позу эмбриона. Макс был тихий, податливый, послушный, как испуганный ребёнок. Джозеф прижал его к себе, обнял крепко. Они оба дышали часто, сбито. Макс всхлипывал, сдерживая предательские слёзы. Джозеф тоже едва не сорвался — если бы не Макс, он бы разрыдался. Мужчины не плачут. А зря.