ANGIAK

Макс купил чете Кински дом. Ничего не сказав своим, просто нанёс визит странной паре, а через две недели те въехали в современный комфортабельный дом. Лукас ещё только думал, приценивался, консультировался с риэлторами, юристами, откладывал на завтра разговор с родителями Агнес, а Макс уже открывал счета на содержание их нового дома. Что удивительно, чета Кински не восприняла Макса с настороженностью, а отнеслась к нему вполне дружелюбно. У Макса не просто получилось наладить с ними контакт — он сделал это на своих условиях. Возможно, чета Кински знала о Максе больше, чем он хотел бы. В интернете хватало грязи — и про него с Джозефом, и немного про малышку. Но лишних вопросов они не задавали и вели себя так, словно он был пасынком их дочери. Что же до Рахмоны, Макс не раскрывал им, кто её генетическая мать. Это знали лишь немногие в узком семейном кругу. Поступок Макса заметно облегчил жизнь Агнес. Теперь, когда основные потребности её родителей были закрыты, тревожных звонков от них стало куда меньше.

***

К середине февраля 2020 года федеральный Правительственный центр оперативной готовности Канады уже работал в режиме повышенной готовности, а к концу месяца уровень реагирования подняли до третьего — максимального для подобных ситуаций. По мере роста числа пациентов, нуждающихся в искусственной вентиляции лёгких, к работе привлекли студентов последних курсов и пенсионеров. Было принято решение упростить процедуру признания иностранных дипломов, чтобы ускорить пополнение кадров. Однако это лишь частично решало проблему — кадровый голод в системе здравоохранения назревал уже давно. Нехватку персонала в реанимационных отделениях восполняли за счёт молодых сотрудников и временно привлечённых специалистов. Фитцпатрик роптал и протестовал. У него забрали лучших сотрудников. Долгое время он держал вакантным место для Макса — тогда ещё студента. Но теперь руководство решило, что ничего страшного не случится, если это место останется пустым ещё некоторое время. В реанимационные отделения начали поступать пациенты из домов престарелых. Целыми домами престарелых. Только тогда Фитцпатрик осознал масштаб ситуации. Больше он не роптал. Макс чувствовал тревогу и одиночество. Он больше не работал в одной команде с Джозефом — такое решение приняло руководство. Джозефа перевели в отделение интенсивной терапии, а Макса оставили в женской клинике, но не на прежнем месте и должности — теперь он трудился в реанимации. Ему пришлось заново вспоминать навыки анестезиолога-реаниматолога, отработанные ещё во времена студенчества, и одновременно осваивать новые задачи. Макс выполнял почти ту же работу, что и Джозеф, но с меньшими полномочиями и ответственностью. Смены у парней стали настолько рассинхронизированы, что видели они друг друга в основном спящими — и то нечасто. Оба были привычными к интенсивному графику, но теперь перерабатывали слишком сильно. Макс мог позволить себе оставить работу и переждать тяжёлые времена вместе с Джозефом и дочерью где-нибудь на острове — в комфорте и безопасности. Но он этого не делал. Всё дело было в репутации. Шанс заразиться оставался высоким из-за постоянного контакта с больными. Джозеф однажды пошутил, что один из них узнает слишком поздно, если второй заболеет. Макс же оставался оптимистом и говорил, что по физическим показателям они не в группе риска. Самое сложное было не в усталости или переработках — а в том, что они почти не видели друг друга. Днями и неделями не ощущали рядом физического присутствия партнёра, его поддержки. Иногда они пересекались за завтраком: один спешил на работу, другой только возвращался домой. За ужином они почти не пересекались. Каждый питался в удобное для себя время. А главное — томительного секса в ванной на кушетке больше не было… Как и быстрых минут в гостевой ванной. Вообще никакого секса не было.

***

Увиделись в суде. После недель смен вразнобой Джозеф взял отгул на время судебного заседания, а Макс был свободен до вечера. Им показалось, что они изменились — стали выглядеть иначе, взрослее. Оба обзавелись тёмными кругами под глазами, а сами глаза покраснели от хронического недосыпа. Постоянное ношение масок оставило свой след: у Макса появилось раздражение на лице, у Джозефа — мелкая сыпь. От них пахло антисептиком и дезинфицирующими средствами. Они были уставшими. Их оппонент, Себастиан Ридель, напротив, выглядел свежо и отдохнувшим. Он успел слетать на Карибы до введения чрезвычайной ситуации. Счастливый, в строгом костюме и белоснежной рубашке, подчёркивающей загар, он выглядел готовым к нападению. Тактику Басти, его конечную цель было трудно разгадать даже опытным адвокатам. Да и как понять наполовину сумасшедшего человека? Логично, что лишать своего внука родительских прав Ридель не стремился — он был сумасшедшим, но не глупым. Оставшаяся без опеки малышка попадёт в приют, а затем — в приёмную семью. След такой маленькой, пока ещё безмолвной девочки легко может затеряться. Ридель добивался свиданий с внучкой и имел на это полное право. Но зачем делать это так жестоко? Можно считать, что Басти хотел большего — совместной опеки. Но с какой целью? Чтобы шантажировать Макса или отобрать у него дочь? Юристы Донованов не знали и действовали вслепую. В любом случае, у Риделя было немного шансов добиться своего. Ридель вошёл в роль, изображая жертву обстоятельств. Его актёрская игра была безупречна. Он мастерски сыграл осиротевшего отца, лишившегося единственной дочери. Он оклеветал ушедшего Питера и немного Макса. Теперь всё выглядело так, как будто главными злодеями в этой истории были Донованы. Не Ридели отказались от внука, а Донованы запретили им приближаться. Не Ридели выгнали Макса со своего двора, а Макс пришёл к ним с угрозами. Оказывается, это Макс не отвечал на письма доброго дедушки Басти и отказывался от его подарков, чем разбил стариковское сердце. Судья расчувствовался от слов хитрого Риделя. Особенно когда тот рассказывал о своих поездках в Европу и о том, как днями простаивал у ворот школы, чтобы хоть издали увидеть внука. По словам Риделя, внук, увидев деда, прятался и избегал всеми возможными способами. У Макса отняло речь от этой невиданной, вопиющей лжи. Без сомнений, Ридель ездил в Европу и, наверняка, бывал на Ближнем Востоке во времена учёбы Макса. Но что это меняло? Никто его не искал, никому до него не было дела. Факт в том, что в детстве он никому не был нужен. Несмотря ни на что, Макс многое бы простил Риделю, окажись его слова хоть немного правдой. Но это были пустые надежды. — Макс не видел тебя ни разу, не знал, как ты выглядишь, пока ты не влез в его жизнь! — с места закричал Джозеф. На лице Риделя промелькнула та самая знакомая улыбка — уголки губ приподнялись, немного обнажая выдающиеся клыки. Его взгляд оставался холодным и презрительным. Судья оставил реплику Джозефа без внимания. А где-то позади раздался довольный смешок Паулы. Ненавистной ей Фионы не было в городе, и она почувствовала себя настолько свободной, что пробралась в суд, чтобы немного позлорадствовать. Судья оказался глупым и неоправданно сердобольным. Он сочувствовал всем, кто оступился, верил, что добротой можно исправить даже самого жестокого преступника. В то же время он тайно презирал гомосексуалов и хранил верность традиционным ценностям. Эти убеждения часто сказывались на его судебных решениях. Макс с удивлением таращил глаза на простодушное лицо судьи, не понимая, как этот человек сумел удержаться в профессии больше сорока лет. Неисправимый! Судья огласил вердикт, ссылаясь не на закон, а скорее на своё личное мнение. Он произнёс тираду о ценности семьи и заявил, что нельзя лишать пожилых больных людей общения с единственной внучкой. Однако Ридель вовсе не выглядел старым, и тем более — больным. В зале суда он казался здоровее всех остальных. Джозеф хорошо понял слова судьи, но мысленно отказывался их принимать. В зале стоял гул, от которого кружилась голова. На уровне инстинкта ему хотелось броситься к Максу, чтобы защитить его. Рядом стоял ассистент адвоката — молодой мужчина, который быстро заметил намерение Джозефа и мягко, но решительно преградил ему путь. Сердце Джозефа едва не разорвалось от отчаяния, чувства несправедливости и жалости к Максу. Ассистент бегло и тихо объяснял ему суть решения судьи. Вроде бы малышка должна проводить выходные с семьёй Риделей. Ещё каникулы? Теперь Макс с Джозефом не смогут единолично выбирать методы лечения и воспитания своей дочери. Вывозить её из страны тоже нельзя без согласия Риделей. Да кто они такие? Джозеф не мог понять, что вообще происходит. Ладно бы они были плохими родителями, бедными или не прислушивались к советам соцработников, которые не раз бывали в доме Донованов. Но нет — все рекомендации этих надоедливых женщин Макс выполнял с особой ответственностью. Он переделал бывшую комнату Питера в детскую. Покупал ненужные детские вещи по настоянию соцработников, только чтобы те отстали. Позже отдавал весь этот хлам на благотворительность, даже не распаковывая. Все эти приспособления для ванночек, кроваток, бутылочек для кормления — приспособления для приспособлений. На Макса было больно смотреть. Симон держал его за руку и тихо что-то нашёптывал на ухо. Джозеф уловил фразу о возможном опротестовании вердикта. Макс растерянно протирал очки, запотевшие от неконтролируемых слёз. Без них он почти ничего не видел — всё расплывалось, словно в тумане. Бледный, уставший от недосыпов и переработок. — …пределы провинции, — тихо говорил ассистент. — Что? — переспросил Джозеф. — Если понадобится выехать с ребёнком за пределы Альберты, нужна подпись Риделей… Этот вопрос Джозеф решит позже. То, чего хочет Ридель, просто не случится. Сейчас всё его внимание было приковано к Максу. Макс выглядел по-особенному — словно потерял опору под ногами, но в его глазах всё ещё горел твёрдый, непреклонный огонь. Высоко поднятый подбородок и жёсткая спина выдавали человека, который всеми силами пытается удержать себя на плаву. Даже когда вокруг рушился мир, он оставался стоять — усталый, но несломленный. Джозеф, пожалуй, снова бы влюбился в Макса, если бы тот не завладел его сердцем задолго до этого. У Джозефа почти не оставалось времени — его ждали на работе. Проходя мимо Паулы, он сознательно не смотрел в её сторону, чтобы не дать ни малейшего повода для триумфа и не сорваться окончательно. В любом случае, сегодня Ридель превзошёл её по подлости.

***

За время процесса Лукас не раз пожалел, что лично просил Симона решить вопрос с Риделями цивилизованным путём. Он просил ради Макса — чтобы его имя не трепали лишний раз в прессе, и ради Рахмоны — чтобы она потом не упрекала отца за то, как тот поступил с её прадедом. Проще было нанять киллера или сделать это самому. С Риделем цивилизованные методы не работают. Он — злая, умная обезьяна. Он хотел войны — и он её получит. У Донованов достаточно ресурсов, чтобы уничтожить сотни таких Риделей. Тысячи.

***

Ридель ясно понимал, что переступил черту. Донованы этого не спустят. Но именно Лукас вызывал особые опасения. В норме тот не выдавал эмоций, но сейчас в нём что-то сломалось. Его спокойные медовые глаза, вдруг засверкали жутким зелёным цветом. От чего у Риделя по спине пробежал мороз. Себастиан чувствовал опасность — Лукас был способен на многое, даже на убийство. Стоило кому-то протянуть руки к его любимице — и да, он пойдёт до конца. Фактически именно он, а не Макс с партнёром, был настоящим отцом малышки: те ещё не до конца осознали своё отцовство. Себастиан действовал вопреки инстинкту самосохранения. Он уже имел дело с пострадавшими от него людьми, но то были слабаки, способные лишь возмущаться в интернете. Лукас слабаком не был, хоть и позволил в молодости бывшей жене сесть себе на шею.

***

Риделю ничего не стоило представить свой окровавленный труп на скользкой плитке в туалете. И всё же его тянуло провоцировать Лукаса. Он неспеша двинулся в дальний конец коридора — вовсе не потому, что ему приспичило. Он чувствовал, что Лукас, не раздумывая, пошёл за ним следом. Вскоре их опередил телохранитель, молча проверил кабинки, презрительно скользнул взглядом по Риделю и исчез за дверью. — Даже посрать не можешь без охраны, — протянул Ридель, встав к писсуару. — Могу себе позволить, — спокойно ответил Лукас, становясь рядом и не отрывая взгляда. — Так и будешь глазеть? — прищурился Себастиан. — Мне никто не запретит смотреть на твой член в мужском туалете, — ехидно улыбнулся Лукас и, почти не моргая, нарочно уставился на Риделя. Возрастная разница между ними была невелика, и Лукас говорил с ним как с ровней. — Ну, смотри, Лукас. Смотри… Не стесняйся, — Ридель даже чуть откинулся, бросая вызов. — Тебе же нравится. Вы, богатые, — такие извращенцы. Вот и твой сын… Женат на мужике. Господи боже праведный! Он застегнул ширинку и медленно поднял взгляд на Лукаса, чтобы поймать реакцию. — Какое тебе дело до моего сына, Себастиан? — голос Лукаса оставался ровным, но взгляд потемнел. — Это была сделка. И по условиям договора я не несу ответственности за… незапланированную беременность твоей дочери. — Она была несовершеннолетняя… — Мне жаль, Себастиан. Я неоднократно обращался в то агентство и не знал, что оно с настолько подгнившей репутацией. — Ты был у неё первым… Я читал дневники. Лукас опустил голову. Он никогда не стремился быть чьим-то первым — и терпеть не мог несовершеннолетних. Все его партнёрши были или ровесницами, или значительно старше. — Прости, — он чуть выдохнул. — Я не сразу понял… А когда всё свершилось, я заплатил ей вдвое больше, чем было положено по договору, — Он поднял взгляд. — Что тебе ещё надо? А? Ридель громко засопел, резко подошёл к умывальнику и сосредоточился на мытье рук. Мыл с особой аккуратностью, словно пытался смыть с себя не только грязь, а и всю боль. Несколько раз подносил руки к дозатору с антисептиком. — Заплатил? Нет, ты ещё не знаешь, что значит «заплатил»! — правильное лицо Риделя-чернокнижника исказилось зловещей гримасой. — Это ты убил мою дочь! — Иди на хер, Басти, — Лукас резко схватил Риделя за рукав и оттащил от умывальника. — Ты думаешь, я убил твою дочь? Может это я вынудил её зарабатывать проституцией, вместо того чтобы учиться в школе? — Лукас развернул Риделя к себе и проорал прямо в лицо. — Почему ты всё время манипулируешь своей дочерью, если у тебя к ней нет ни капли сочувствия? Зеро! Она пошла в эскорт не ради нового платья, а потому что не могла жить с тобой под одной крышей. И почему она не побежала к тебе, отцу, когда забеременела? Ты её бил, мразь? Лукас попал в цель. На лице Риделя мелькнула тень сожаления — едва заметная, но настоящая. Но это было лишь мгновение. Он быстро прогнал её, и всё его естество снова стало холодным… прекрасным холодным. Да, зло не всегда уродливо и мерзко. Иногда оно принимает удивительно красивые формы. И это есть чистое зло. Самое злое зло. Ридель вырвался из рук Лукаса, подошёл к окну и, вдруг, громко, демонически расхохотался. — Слышал, что ты своего тоже бил. Он даже из-за тебя попал в больницу. Как же я тебя понимаю, — Ридель театрально изобразил на лице притворное сострадание, злобно сверкая глазами. — Вместо ребёнка тебе подсунули драного заморыша. Маленького, но уже опытного. Ты, наверное, боялся, что он поделится своим опытом с твоими законными детьми. А может, и тебя научит плохому? — Они не мои дети… — холодно бросил Лукас, сжимая кулаки. — Ну да… Чужие дети всё же лучше твоего извращенца, — Ридель вновь разразился ехидным смехом. Лукас почувствовал, как по спине пробежал холод. — Кто бы мог подумать, что мелкому засранцу так понравится долбиться в задницу, что не сможет остановить…ся… От фразы Риделя у Лукаса перевернулось что-то внутри живота, будто холодный клинок впился глубоко в самое нутро. Он физически ощутил, как на его лицо медленно наползла бледность. Было противно до тошноты, и так хотелось ударить этого ублюдка, стереть с его ухоженного лица всю маску красоты, растоптать, унизить, убить. Лукас с трудом сдерживал себя — пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а сердце бешено колотилось. Он знал: эта мразь провоцирует, издевается, жаждет крови. Вестись нельзя ни в коем случае. Ридель даст ещё немало поводов для расправы — физической и не только. Но Лукас пытался найти другой путь, искать возможность решить проблему мирным путём. Или, по крайней мере, сделать попытку… — Басти, послушай, — Лукас сменил агрессию на доброжелательный, почти умоляющий тон. — Послушай… «Драному заморышу» было всего четыре. Я не требую от тебя сострадания… Просто давай договоримся, если оставим его вне этой истории. Он сделал небольшой вдох, стараясь подобрать слова. — Я могу компенсировать… Ну, знаешь, как компенсируют авиакомпании человеческие потери. Или ты хочешь своего собственного ребёнка? Думаю, ты не настолько старый. Питер был даже старше, когда зачал меня. Он посмотрел в глаза Риделю с надеждой и одновременно с тенью настороженности: — У вас ещё есть время, а у Макса — возможности. Только, пожалуйста, не мсти ему. — Что я слышу, Лукас? — в голосе Риделя сквозило презрение. — Ты просишь не разрушать жизнь своего ублюдка? Того самого. Напомнить кое-что? — Нет, Басти. Не нужно… — Лукас попытался звучать спокойнее. — Давай просто договоримся: ты не будешь трогать его дочь. Тем более у неё скверный характер. Зачем тебе этот геморрой? — С чего ты взял, что я хочу с вами договариваться, Лукас? Я давал повод? А? Если бы не твой сын, моя дочь была бы жива… — Я так не считаю, Басти, — попытки договориться таяли с каждым словом, — Вина твоей дочери тоже есть. Она не обратилась за помощью с абортом в подростковые организации. Предпочла издеваться над неродившимся плодом, пыталась вытравить его из себя. Пережимала живот, чтобы скрыть беременность. Зачем? Привлечь к ответственности женатого человека? Выйти замуж? Я ей чётко объяснил: Донованы не женятся на проститутках, не признают от них детей. Такое правило. Что она хотела, Ридель? А? — Ты говори… Говори, Лукас-с-с. Если хочешь выговориться. Я добавлю и эти слова в список твоих прегрешений, — холодно усмехнулся Ридель. — Макс не меньше пострадал от твоей дочери, чем она от него. Она пыталась убить уже сформированного ребёнка, сознательно причиняла ему боль. Что она за тварь такая… Вся в тебя? Да? Ридель молчал, а Лукаса понесло, он уже не мог остановиться. — Почему тебе его не жаль, Басти? Он же смотрит на мир её глазами. Зачем ты лезешь в его жизнь? Поверь, у него и без тебя проблем хватает. Сейчас он проходит плановый курс лечения после ранения. К тому же работает… Ты своими судами не даёшь ему нормально восстановиться. Видел его перебинтованное запястье? Знаю, видел… Там то, что ты подумал — катетер… У него ухудшилось зрение. Он это скрывает… Изо всех сил. Но я то вижу. Утром он искал на ощупь свои очки. Такой беспомощный… У меня сердце болит, видеть его таким. — И в чём же вина моей дочери, — удивился Ридель. — Моя дочь в него не стреляла. Это ваши семейные разборки с Макклайями. — Макс также страдает из-за проблем недоношенности. Твоя дочь хотела встретить Рождество, перед этим убив его? — Лукас, ты начинаешь бесить! Говори по существу. У меня тоже плохое зрение. Это — наследственность. Слепые мы! Слепые, — гнусавым голосом сказал Ридель. — Неправда, Себастиан! — резко перебил Лукас, голос дрожал от сдерживаемой боли. — В наше время умеют отличать наследственность от внешних факторов. Семье прислали медицинскую документацию Макса со школы. Он всю жизнь разгребал последствия тупого поступка своей матери. Ему пытались провести серию операций на глазах, лечили медикаментозно. Он писал жалобы, потому что считал, что лечение лишь ухудшает его зрение, и из-за этого у него начались проблемы с учёбой. Представляешь, что он пережил? Питер — старый психопат — отказывался подписать отказ от вмешательств на глазах внука. Макс обратился в прессу, и только под давлением журналистов Питер разрешил отложить операции — но это всего лишь отсрочка! Медики угрожали Максу инвалидностью по зрению! И знаешь что? Он справился. Он научился жить с тем, что есть. Я не знаю, как Макс видит этот мир, но точно не так, как я или ты. Он делает сложнейшие операции под микроскопом, каким-то чудом обводит вокруг пальца медицинские комиссии. Твоя дочь создала моему сыну кучу проблем, но он не опустился до твоего уровня — он не винит её и даже требует, чтобы я не держал на неё зла. А я… я не могу. Просто не могу. Ридель довольно улыбался, слегка обнажив свои симпатичные клыки. В его взгляде не было ни капли сочувствия. — Больно, да? — усмехнулся он. — А я тебе не обещал, что будет приятно. Ты мою дочь пожалел? Лукас не понимал, что именно спровоцировало его вспышку агрессии. Быть может, странная улыбка Риделя, или мимика, или едва заметные морщинки у глаз? Он уставился на идеальный ботинок противника, затем перевёл взгляд на лодыжку, потом на упругое бедро, прикрытое тонкой тканью штанов — именно в это бедро он вцепился зубами, прокусив ткань. Они швырялись по всему помещению, умудрились разбить писуар и порезаться осколками. Лукас зачем-то обвинил Риделя в пластике и страхе старения. Ридель протестовал, кричал, что делает только брови, и пытался сжать шею Лукаса. Лукас доказывал до хрипа в горле, что его сын — не драный ублюдок, а Ридель кричал, что уничтожит его. Ульрих с помощником не спешили бросаться на помощь охраняемому лицу. Позволили ему немного выпустить пар. Разнять дерущихся оказалось сложнее, чем казалось. Они явно были настроены драться до конца, прикончить противника, невзирая на последствия. Ридель самостоятельно отряхнулся и подошёл к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Лукас же оказался под личным контролем Ульриха. Он одновременно через устройство следил за Максом, который садился в машину, за Джозефом, уже подъезжавшим к месту работы, и тихо ругался, скрывая следы драки на лице Лукаса. Лукас вертелся, кидая полные ненависти взгляды на более спокойного и собранного соперника. И вдруг неожиданно заорал: — Ты смотри, мир перевернулся! Вампиры теперь в зеркалах отображаются!

***

Первая встреча четы Риделей и Рахмоны должна была пройти в отеле, который ранее принадлежал Смитам, а теперь выставлен на продажу. Джозеф передал Рахмону соцработнице и остался ждать в вестибюле. Все восемь часов. Макс не поддержал ни Джозефа, ни дочь — хотя в тот день у него был выходной. После суда он вел себя странно: сначала выглядел сломленным, а потом нарушил собственные же правила ограничения контактов с малышкой из-за вируса и несколько ночей провел рядом с ней — как в былые времена. После этих ночей с дочерью Макс будто возвращался к прежнему себе, словно над его семьей не висел тот несправедливый вердикт судьи. За две недели до своего первого дня рождения малышка самостоятельно сделала первые шаги. Ни Макс, ни Джозеф не увидели этот момент лично — его зафиксировала на видео Грейс и тут же отправила отцам. Джозеф расплакался от переполняющих эмоций, а Макс посмотрел видео не сразу, а лишь в конце своей суточной смены. У него просто не осталось сил умиляться или как-то реагировать. Первая встреча с внучкой разочаровала Риделя. Это был вовсе не ангелоподобный светловолосый ребёнок, каким была его дочь и, судя по фотографиям, внук. Рыженькое дитя не блистало ни красотой, ни покладистостью. Себастиан всерьёз засомневался в своём родстве с этим маленьким исчадием ада. На самом деле ни у Басти, ни у его жены Августы не было опыта общения с детьми такого возраста. Их единственная дочь родилась слишком рано и большую часть младенчества провела под присмотром няни — да и просто чужих людей. В сумке, которую заботливо собрал Макс для своей дочери, лежали детское питание, сменная одежда, детский горшок и… два подгузника. Соцработница объяснила, что малышку к горшку приучила Фиона и в целом она справляется, но иногда случаются неожиданные происшествия. Неожиданность случилась сразу же. Рахмона обмочила свои красные вельветовые штанишки, а заодно и брюки самого Басти. Соцработница быстро помогла исправить ситуацию и на всякий случай надела на девочку подгузник. Басти великодушно улыбался. — С кем не бывает? — подумал он. — Подгузник — хороший выход из ситуации. Но улыбка Риделя была недолгой. Вскоре с девочкой произошла другая неприятность. И оказалось, что детский подгузник пахнет отнюдь не цветами. От запаха Августа выбежала из комнаты, а соцработница предусмотрительно отошла в сторону, предпочитая координировать действия своего подопечного на расстоянии. У Себастиана из глаз хлынули слёзы, он отворачивал лицо, но умудрился испачкать нос. — Вы уверяли, что она контролирует свои физиологические процессы, — сказал Себастиан соцработнице, тщательно вытирая нос влажной салфеткой. — С детьми разное случается. Раньше она контролировала. Я бывала в доме Донованов, и знаю это точно. Теперь нет. Она же совсем маленькая. Бывает. Выложив в памперс всё что могла, Рахмоне было больше нечем порадовать дедушку, и она потянулась к сумке за едой. День прошёл ужасно для Риделя, но довольно интересно для малышки. В перерывах между едой она кричала, швыряла в дедушку разными предметами и бесконечно наполняла подгузник. Те два подгузника быстро закончились и Августа пулей выскочила, чтобы купить новые, а заодно дать своей голове отдохнуть от постоянных криков и ужасной вони. В положенное время за малышкой пришёл Лукас. «Исчадие ада» тут же сменило свою сатанинскую сущность на ангельскую — улыбка, обнимашки, ни капли истерики. В номере царил бардак: валялись разбросанные вещи, кое-что было безнадёжно испорчено. Лукас скользнул взглядом по хаосу и довольно усмехнулся. Он был уверен — это Макс сумел повлиять на дочь, научив ту портить Риделям нервы. — Ты, Басти, не стесняйся, ломай тут всё, — — с насмешливым азартом сказал Лукас. — Мы теперь родственники — сочтёмся. Я, кстати, решил купить этот отель. Неплохая игрушка. Открою тут фитнес-клуб. — Сочтёмся… — скривился Себастиан. — Ты лучше скажи, чем Макс кормит свою дочь, что она так срёт? — Неожиданно, да, дорогой? — мягко, почти ласково улыбнулся Лукас, но в глазах мелькнуло откровенное злорадство. Когда малышку забрали, в номере стало тихо, но Ридели ощутили не облегчение, а странную пустоту. Августа выглядела так, будто после марафона, Себастиан — как после ночи без сна. Они были разбиты, выжаты, и уж точно не на это рассчитывали, собираясь встретиться с внучкой впервые. У младших Донованов тоже было всё непросто. Джозефу не нравилась реакция Макса на происходящее — слишком спокойный, слишком ровный, почти холодный. И это был тот же человек, который в суде срывался, едва слыша фамилию своего деда. По приезду дочери Макс, как врач, тщательно её осмотрел, пару раз подозрительно принюхался и сделал сухой вывод: — Она не пострадала. На следующий день он сообщил Джозефу, что не собирается опротестовывать решение суда. — Нет, — отрезал Джозеф. — Так не пойдёт. Это уже стокгольмский синдром. Следующие свидания с малышкой проходили так же «весело», как и первое. После второй встречи соцработница, удовлетворённо улыбнувшись, заявила, что Ридели прекрасно справляются сами, и больше в их обществе ей делать нечего. Как и предупреждал Лукас, у девочки был скверный характер. Она изводила Басти с удивительной точностью и садистским терпением, будто чувствовала, куда бить больнее. Казалось, её голос никогда не устанет резать по ушам. — Какой же у тебя противный голос, Рахмона. Будешь петь басом, — не выдержал Басти. — Контральто, — сухо поправила Августа. — Один чёрт, — рявкнул Басти. Рахмона услышала, что разговор зашёл о ней, и притихла от любопытства. Басти тут же вручил ей новую игрушку, как награду за тишину. Но подарок не вызвал у неё ни малейшего интереса — игрушка была отшвырнута в сторону. Зато её взгляд намертво прилип к его наручным часам. Когда-то они принадлежали отцу Басти. Их оценочная стоимость равнялась примерно тридцати тысячам долларов. Откуда у его отца могла появиться такая вещь, оставалось загадкой: то ли старая семейная реликвия, чудом сохранившаяся, то ли трофей с сомнительной историей. Басти снял часы и протянул малышке. Та восторженно вскрикнула и тут же притихла. Впервые малышка чем-то заинтересовалась в присутствии Себастиана, и он с лёгким удивлением отметил: она даже симпатичная. Правда, волосы у неё были слишком яркими, почти неестественными, а лицо — слишком худым, хотелось бы, чтобы оно чуть округлилось. В тот день Себастиан впервые позвонил Максу. До этого они общались исключительно через адвокатов. Было немного не по себе, и вопрос будто бы пустяковый. Рахмона перевернула свою еду. Сделала это назло, но кормить девочку надо. Басти понимал, что такой крошке, с её проблемами лучше не пропускать приемы еды. Долго трубку никто не брал. Потом незнакомая женщина попросила немного подождать. И через пятнадцать минут перезвонил сам Макс. Он не скрывал недовольства — в рабочее время ему обычно не звонят без особой причины. Макс объяснил, что по вопросам питания Рахмоны нужно обращаться к няне. А если дочка неуважительно относится к еде, лучше оставить её голодной — так она быстрее научится вести себя прилично. По тону было понятно: его раздражал не сам звонок, а то, что его отвлекли от работы. Впервые Себастиан осознал, насколько сложна и напряжённа профессия его внука. Вскоре в номер Риделя постучали. Он открыл дверь. Перед ним стоял хмурый охранник Донованов, кажется Дейв, с пакетом детского питания. Макс позаботился о своей дочери.

***

Себастиан пропустил тот момент, когда привязался к Рахмоне. Его чувства были настолько крепкими, что он даже не думал, что такое возможно. В последние визиты выходки Рахмоны стали более терпимыми — особенно после того, как она присвоила себе его часы. Он не мог понять, что именно манило девочку в этом предмете — сложный механизм или блеск драгоценного металла. Отнимать игрушку у ребёнка он не стал, но при случае хотел бы вернуть семейную реликвию — память об отце. Должны же ей когда-нибудь надоесть эти часы. Адвокат Макса подал апелляцию и ходатайство о пересмотре дела. Себастиан плохо запомнил, как оглашали вердикт — остались лишь чувство разочарования и темнота. Он не ожидал, что сможет почувствовать такую острую боль. После суда он вместе с Августой вернулся в Ред-Дир. Августа много плакала — последние месяцы она жила от свидания к свиданию, словно держась за последнюю надежду. Даже Джозеф, глядя на её слёзы, пожалел о том, что навязал Максу своё мнение о пересмотре дела. Было ясно: Ридель — мразь, но свидания с ним не причиняли Рахмоне вреда. Уже через неделю после суда Лукаса вызвали в полицейский участок для беседы. Было понятно, что он под подозрением: Августа Ридель заявила об исчезновении мужа. Желающих расправиться с Басти было много, но устроить драку прямо в суде додумался только Лукас.