ANGIAK

Макс и Джозеф присутствовали при процедуре аутопсии. Прямого участия не принимали — стояли позади судебного эксперта, наблюдая за каждым его движением. Макс казался потерянным, не верил, что это происходит с ним наяву. Тело женщины долго находилось в воде. Её лицо оставалось узнаваемым, а всё, что ниже грудной клетки, пострадало сильнее: живот был словно выпотрошен, конечности частично отсутствовали. В этих повреждениях не было признаков злого умысла человека — слишком долгий контакт с водой, каменистое дно и крутые пороги сделали своё дело. Ребёнка внутри женщины не оказалось, как и каких-либо следов его присутствия. Ничего. Не было понятно, родился ли малыш живым, или погиб вместе с беглянкой. Макс часто отворачивал лицо от того, что видел, болезненно сопел. Этот запах… к нему никак не привыкнуть. В конце процедуры он попросил оставить его наедине с телом суррогатной матери. Ему неохотно пошли навстречу. Джозеф полагал, что Максу нужно убедиться, что судебные медики всё сделали правильно, ничего не пропустили, осмотреть тело ещё раз, внимательнее. Максу хватило ровно шести минут. По их истечении он молча вышел, вскочил в свой автомобиль, обманув охрану, и уехал. Макс не пытался сбежать или скрыться — это было бессмысленно, все машины Донованов снабжены системой GPS-контроля. Он просто поддался эмоциям. Вскоре Джозеф и охрана во главе с Ульрихом поняли, куда держит путь Макс. Он свернул на дорогу к посёлку, а затем к синевирскому дому Паулы Макклай. Нанести визит злопамятной женщине в таком возбужденном состоянии было ужасной идеей. Бесконечно глупой. Иногда Ульрих сожалел о тех временах, когда мог насильно, словно шкодливого кота, вытянуть Макса из неприятностей. Теперь мальчишка — его работодатель, а он — подчинённый. Ульрих мог уйти с этой проблемной работы, но дал слово Питеру. Макс оставил машину у дороги и быстро перемахнул через невысокую ограду. Подойдя к дому, он дернул дверь так, что хлипкий замок не выдержал и с шумом отскочил. На шум выбежала Паула. Она остановилась, увидев Макса, но прежде чем успела что-то сказать, он схватил её за волосы и начал кричать ей в лицо. Джозеф, подоспевший следом, слышал, как Макс обвиняет Паулу в убийстве своей матери, а её сына Кевина — в похищении Теодора. Он называл весь род Макклайев убийцами и каннибалами. Паула, хоть и была напугана, сохраняла ледяное спокойствие. Её помощница по дому вызвала полицию. Макс продолжал орать, заставляя женщину оправдываться, но все присутствующие понимали тщетность этих слов — монолог был бессмысленным и обречённым на провал. Приехала полиция, и Паула повела себя странно. Она отказалась обвинять Макса в агрессии и заявила о ложном вызове: дескать, ошиблась, не узнала любимого «сына». Любая причастность к этому убийству была для неё неприемлема; её имя не должно было даже появляться рядом с этим преступлением. Полиция не слишком ей верила: следы взлома на дверях были явными. Но Паула оставалась непреклонна в своём убеждении и изображала радость перед пасынком. Макс в ответ жутко, почти животно скалился на Паулу, его лицо принимало странное подобие улыбки. Джозефу эта гримаса показалась зловещей и пугающей.

***

Гнетущая, почти сюрреалистическая атмосфера «Твин Пикса» никак не покидала дом Донованов. Странным образом никто не видел в этом ничего противоестественного — словно сама семья давно срослась с этой тревожной тьмой. Никто, кроме Себастиана Риделя: он вошёл в семью недавно и потому ощущал каждую тень, каждое смещение реальности слишком остро. На лицах членов семьи блуждала натянутая радость, вызванная появлением малыша, но в глубине души у каждого таилась тихая, тоска — грусть от неизвестности. Макс и Джозеф старались изо всех сил, чтобы их дети никогда не ощутили на себе вины за утрату брата. Слишком хорошо они знали, к чему приводит подобное чувство. Когда-то оно легло тяжёлой тенью на Лукаса: он рос с осознанием, что появился на свет лишь потому, что его старшие братья погибли. Эта боль до сих пор не отпускает его. У самого Макса была своя невыносимая ноша — он винил себя в смерти матери. Часто ему казалось, что в этом мире не должно было остаться двоих; если бы Агнессе удалось довести аборт до конца, возможно, она жила бы. Именно поэтому Макс делал всё, чтобы его дети знали: каждый из них — желанный. Макс часто просыпался по ночам в холодном поту. Вскакивал и проверял на месте ли Рахмона... Лео. Они были в безопасности, мирно сопели своими носиками во сне. Новорожденный оказался на редкость беспроблемный, хорошо спал и просыпался только раз за ночь на кормление. Его не нужно было держать всю ночь на руках, и ел он хорошо. Организм ребёнка хорошо принимал и донорское молоко, и смесь. Джозеф радовался сыну. В малыше он без труда узнавал себя. Пусть волосы малыша были темнее — сказывались гены племени кри, — и глаза темно-синие, а не медово-зелёные, как у него самого, общих черт оказалось удивительно много. Особенно радовало, что у Лео были крепкие, ровные ножки — совсем не такие, как у его сестры при рождении. Джозеф помнил тот страх, когда впервые увидел её вывернутые конечности. Поэтому, едва взяв сына на руки, он первым делом внимательно рассмотрел его ножки. Макс заметил это и тихо рассмеялся, растроганный этой сценой. Малыш Лео получил сполна ту порцию внимания, которая полагается новорожденному. Он стал первым ребёнком за много лет, чьего появления ждали все. На него посыпались подарки: от золотых ложечек тёти Элен до ценных бумаг от Рашида. Были и маленькие, но бесконечно дорогие сердцу вещицы — вышитые рубашечки, украшения и игрушки ручной работы. Рахмона была рада своему брату только в первые дни, а потом стала страдать. Ей не хватало внимания, к которому она привыкла. Отцы не стали меньше любить дочь — просто добавилось хлопот. В сердце всё ещё теплилась надежда вернуть Теодора. В том месте, где нашли тело, велись поиски плода: его тельце могло зацепиться в зарослях на мели. То, что малыша не находили, давало хоть какую-то надежду, веру в то, что он может быть жив. ––– У Макса произошёл срыв. Он вернулся с ночной смены, а Джозефу она только предстояла. Макс долго смотрел на спящих рядом с Джозефом детей, на их мирный сон, а потом внезапно подорвался и панически заметался по комнате. Джозеф понимал его — одно дело похоронить, смириться и жить дальше, другое… Макс импульсивно выскочил из спальни и побежал во двор. Джозеф словно заразился безумием своего партнёра. Они оба вскочили в машину. Последнее, что Джозеф видел осознанно в тот день – это как лицо Макса теряет всякую адекватность. Лукас, быстро натягивая одежду, крикнул охране, и они рванули в погоню за беглецами. В тот момент Джозеф не думал о том, что они могут оставить детей без родителей. Как-то он интуитивно понимал, куда они едут. Их обоих тянуло к месту, где нашли тело суррогатной матери. Бессмысленно и ненормально было пытаться найти там маленькое тельце в толще миллионов тонн воды, но они не могли остановиться. В этом месте река сужалась, и течение неслось с невероятной скоростью. Оно сбивало парней с ног и они падали, подымались и снова падали, ныряли где поглубже, и их сносило на много метров в сторону. Их голые тела то появлялись светлым пятном над водой, то уходили под неё, чтобы вынырнуть другом месте. Они барахтались почти час; каждая мышца напрягалась до предела, они не чувствовали холода от адреналина, заставлявшего их сердца биться быстрее и сильнее. Когда они, наконец, вышли из воды, Макс и Джозеф были совершенно разбиты: их сотрясал сильнейший озноб. Лукас метался вдоль берега, собирая разбросанные вещи, не зная, кому броситься на помощь первым— оба казались такими потерянными. Он накинул на Джозефа свою толстовку, а дрожащего Макса обнял сам, так крепко, как только мог. В машине Лукас сделал звонок и велел растопить баню. Действия, которые он только что наблюдал, напоминали клинику. Лукас боялся, что без помощи психиатра здесь не обойтись. Но потом, неожиданно, наступили спокойные дни, словно того всплеска сумасшествия и не было вовсе.

***

Сурмама не возражала против того, чтобы кормить Лео хотя бы первое время. Но Макс категорически запретил вскармливание ребёнка молоком суррогатной матери. Это решение сильно огорчило Джозефа: он не видел в женщине никакой опасности. Макса пытались переубедить — сначала Фиона, потом отец, даже Агнес просила его уступить, но он оставался непоколебим. Как бы там ни было, суррогатная мать выполнила свою миссию безупречно: малыш появился на свет здоровым, с удивительно лёгким характером — и её вклад в это был огромен. Макс щедро расплатился: услуги, компенсация, премия, два года медицинского сопровождения после родов. Но общаться с ней он не хотел — слишком больно. Больно было и Джозефу, особенно в тот момент, когда пришлось заказывать препараты, чтобы остановить у женщины лактацию. Пока в семье царил настоящий хаос, Себастиан тихо взял под опеку Рахмону. Она стала его отдушиной: они гуляли, играли в куклы и зверят, вместе примеряли для них крошечные костюмы, укладывали спать в игрушечные кроватки. Девочка была умна не по годам, хоть и молчалива: говорить она ещё не умела и даже не пыталась. Самой большой её удачей стал подарок — кассовый аппарат. Дважды в день, словно по расписанию, из её комнаты раздавался мелодичный звонок: Рахмона проверяла свои «сбережения». В благодарность она вернула Себастиану его часы. Но ему больше не нужны были такие жертвы. Для него важно лишь, чтобы ценность оставалась в семье, а кто именно ею владел — не имело значения. После совета с Максом Себастиан решил: часам место в доме на Ривердейле, в сейфе рядом с другими семейными реликвиями, а для Рахмоны следовало купить новые, её собственные.

***

В то утро Джозеф предчувствовал неприятности. Он присматривал за детьми, а Макс должен был вот-вот вернуться с работы. Ужасно давило в груди и к горлу подкатывала тошнота. Он держал на руках Лео и поглядывал в окно. К дому подъехала целая процессия роскошных автомобилей. Удивительно, ворота автоматически открылись, у гостя был доступ к дому. Джозеф взял на руки детей и отнёс их в кабинет за потайной дверью, оставив на попечение няни. Сам поспешно сменил рубашку, испачканную детской отрыжкой на чистую, вытер руки и поспешил выяснить, что случилось. Люди, выросшие в роскоши, всегда отличаются от тех, кто строил своё богатство собственными руками. Непрошенный гость принадлежал именно к первой категории: с самого рождения ему досталось всё удовольствие этой жизни, тогда как нужда, боль и лишения оставались уделом тех, кто обслуживал его прихоти. Гость считал всех кто не принадлежал к его кругу существами жалкими, недостойными сочувствия. И его надменный взгляд словно пронизывал презрением всех, кого он считал ниже по статусу, Джозеф узнал этого мужчину. Это был один из родственников Макса, присутствовавших на «Дне семьи» в позапрошлом году. Кажется, его зовут Мейсон, а фамилия — Донован. Всезнающий Николас эту ветку семьи не признавал настоящими Темнюками: так как её мужская линия неоднократно прерывалась. После короткого зрительного контакта Джозеф подал гостю руку. Он больше не смущался при встрече с людьми высокого статуса — на операционном столе все равны. Мейсон же этой мудрости не знал: он не протянул руку в ответ, лишь взглянул на Джозефа с пренебрежением и продолжил путь. На ходу он сквозь зубы приказал изумлённой горничной: — Принеси мне кофе в библиотеку, Мария. — Я не Мария! — дерзко ответила девушка. Гость остановился и окинул взглядом горничную так же, как раньше смотрел на Джозефа, с пренебрежением и равнодушием, будто она была насекомым. Возможно, ему было обидно, что он не имел права ни приказать её высечь, ни хотя бы уволить. — Всё равно… — проворчал Мейсон и, сдерживая раздражение, пошёл дальше. Джозеф переглянулся с девушкой. В его доме уважали хорошую прислугу, а этот надутый хрыч застрял в прошлом столетии. Лично Джозеф ни за что не решился бы пить кофе там, где только что унизили горничную. Но гость слишком доверял видекамерам контролирующим прислугу. — Слушай, дам тебе совет, — прошептал Джозеф с хитрой ухмылкой, — плюнь ему в кофе. Или добавь слабительного. Камеры сегодня как-то странно глючит…

***

Макс долго мыл руки в гостевой ванной, прокручивая в голове все возможные причины визита родственника. Пришёл ли он с миром, чтобы поздравить семью с новорождённым? Может, принёс подарок? Или соболезнования? А может, вместе с Макклайями он задумал что-то неприятное для Макса? Мейсон ждал Макса в глубине библиотеки, затерявшись среди стеллажей с книгами. Он сидел на жёстком стуле, опираясь на трость. Лицо мужчины было суровым, жёстким и постным — как его характер. В почтенном возрасте Мейсон пытался играть старика, но получалось неубедительно. Он всё ещё не знал, что такое немощность, а отсутствие эмпатии мешало ему её хоть немного изобразить. Макс прикинул сколько общих генов у него с этим человеком и сделал вывод — немного. Зато Мейсон был счастливым обладателем знакомой ему мутации, что скорее всего было удивительной случайностью, чем закономерностью. — Что ж ты не признаёшься, Макс? — будто бы с упрёком, по-отечески пожурил Мейсон.— Загордился, что ли? Крутишь носом. — Думаю, вы, сэр, не слишком скучаете по моему обществу, — Макс шагнул ближе и протянул руку. Мейсон морщился. На лице расплылась эта мерзкая, самодовольная улыбка. — Ты почему в рот берёшь, содомит? — и жестом показал, что руку подавать не будет. — Вы действительно хотите узнать ответ? — Макс нисколько не покраснел, посмотрел на Мейсона насмешливо, нагло. Он потянулся за стулом не сводя глаз с гостя и устроился совсем близко к нему, положил ногу на ногу. Потом изобразив, как можно более мерзкое лицо, шёпотом по-заговорщицки произнёс: — Мне нравится чувствовать ртом фактуру… — Довольно! — Мейсон перебил, холодно сжав губы. — Не нужно. Я по другому делу. Догадываешься? Макс сглотнул. Теперь не оставалось сомнений: Мейсон не собирается поздравлять его с новорожденным. — Паула пожаловалась? — У неё были причины. Ты ей угрожал, а она одинокая женщина. — А ты её защитник? Сообщник полюбовника, с которым она нажила троих детей? Кстати, где он? — Где отец её детей — не твоё дело. — Но им очень интересуется полиция! — Макс растянул губы в тонкую улыбку, дерзко. — Вот это зря! — Мейсон вскинул бровь, его голос звучал хрипло от раздражение. — Ты же не будешь разрушать жизнь нормальным людям ради этой жирной, жадной сучки, которая рожает детей каким попало ублюдкам. — Эта сучка была убита, и виновный понесёт наказание, — Макс уже не улыбался, но был полностью уверен в своих словах. — Ты хочешь обвинить в убийстве уважаемое семейство? — Кто назначил уважаемым семейство, чьи предки жрали человечину? — спокойно поинтересовался Макс. — Макклайи имеют вес, — заметил Мейсон. — Может, они не так богаты, как Питер, но кое-что из себя представляют. У них есть капитал, правда, большая его часть — неликвидные активы сомнительного происхождения. Но теоретически, при желании и правильной структуре, этот капитал можно легализовать и превратить в ликвидные средства. — И это ничуть не умаляет того, что они жрали человечину, — повторил Макс. — Это было в начале прошлого столетия! — воскликнул Мейсон. — Представь? — Макс изобразил удивление. — Проходят века, а каннибальское нутро никуда не девается в этом семействе. — Перестань паясничать, Теодор. Ты прекрасно понимаешь, чего я от тебя хочу, — сказал Мейсон, обращаясь к Максу его первым, мало используемым именем. — Я пришёл сообщить тебе, что несмотря на всё, что произошло в твоей семье… несчастье с твоим ребёнком… ты не имеешь права вредить Макклайям. Не делай глупостей и не строй из себя героя, которого все будут жалеть. — А что именно произошло в моей семье? — потребовал уточнения Макс. На свой вопрос он не получил прямого ответа, хотя именно это хотел услышать. Ведь в его семье произошло убийство, и замешан был грязный род Макклайев. Мейсон упорно подменял реальный факт словом «несчастье». — Не торопись с выводами, — холодным голосом сказал Мейсон. — Не всё так просто, как тебе кажется. — Что ж, мистер адвокат дьявола, — ответил Макс, — вы должны увидеть, что они сделали с несчастной женщиной. Её тело сейчас в морге. Так же они поступили с моей матерью, а раньше — с братьями Лукаса и первой женой Питера. И ещё раньше, и ещё!.. В каждом поколении моей семьи есть убитые Макклайями! — Это не даёт тебе права убивать в ответ. Жаловаться полиции тоже не решение. Иначе… — Иначе что? — Макс высоко поднял голову, с вызовом глядя на Мейсона. — Иначе я отсужу твоё наследство. Если бы не ты, оно и так было бы моим. Я являюсь старшим членом семьи Донован. Мейсон отложил трость в сторону и спокойно отпил остывшего кофе из тонкой майнцской чашки с золотым ободком. Макс на мгновение замер, удивлённо приподняв брови, глядя сначала на чашку, а потом на лицо Мейсона. Но его промелькнула злорадная улыбка. — Это будет невозможно доказать, мистер! Юридически мы не являемся родственниками — наши роды́ разделились ещё в прошлом столетии, – более чем уверенно сказал Макс. – Ваши предки, мистер Мейсон, переехали в Канаду лишь через два десятилетия после моих. Замечу, приехали на всё готовое. Ваши женщины не валили деревья наравне с мужчинами, чтобы построить дом, и не очищали богатый на камни грунт, чтобы вырастить овощи. Если вы думаете, что мы вам что-то должны — передумайте! В европейских банках хранится часть семейных архивов, где расписано, как делилось наследство между детьми Темнюков: от пухового одеяла до прибыльного бизнеса. Поверьте, наши предки делили имущество так, чтобы впоследствии не возникало споров. Если же ваши дед с бабкой просрали свои деньги — претензии к ним! Здесь у вас столько же шансов отсудить имущество, как у парикмахерши, приходящей ко мне один раз в десять дней. — Ещё есть Паула — жена твоего отца, — напомнил Мейсон. — У неё шансов ещё меньше, чем у подружек моего блудливого кота Фарука. Брак с несовершеннолетним Лукасом на Бали — пародия, да и Питер согласия не давал… — Когда род уходит в небытие, судьба имущества принимает странные формы, — зло усмехнулся гость. — Как и судьба вашего рода, Мейсон. Особенно если его глава водит шашни с сомнительными типами. У тебя пока ещё есть имя, честь, репутация… Но это легко потерять. Вв кормились из ладони Питера, а теперь вы лижете руки наших убийц. — Заткнись! — зашипел Мейсон. — Уже доказано, что Макклайи убийцы? Или теперь избавить общество от твоей позорной матери, считается преступлением? У Макса хрустнули зубы от ярости, но он мгновенно взял себя в руки и натянул на лицо холодную, мёртвую маску. Единственная вина его матери Агнессы перед обществом была в том, что она обладала совершенной красотой и у низких людей вызывала чувство ничтожности. Максу осточертел этот непрошеный гость. — Если цель вашего визита — постоять за Паулу, то я вас услышал. И не смею больше отнимать ваше драгоценное время, — хлёстко отшил Мейсона Макс. — Ты всё ещё не понял, — зло прищурился тот. — Меня интересует не Паула. Меня интересует безопасность всей линии Макклайев. И Оливера, и Паулы, и Кевина, и Зои, и их будущих наследников. Если ты хоть пальцем тронешь кого-то из них, если прольётся хотя бы капля их крови — первым обвиняемым будешь именно ты. А будущее твоих ублюдков окажется в канаве. Можешь не сомневаться — я это устрою. Макс уверенно проводил взглядом Мейсона к выходу. В дверях тот остановился и зло улыбнувшись, бросил: — Знай, Теодор, сын проститутки! Все Донованы, которые проживают в Канаде и те, что остались в Европе на моей стороне. А твоя бабка Фиона уже давно всех достала. Ведьма никак не стареет! Подумай, хорошенько! Дверь хлопнула и Макс закрыл глаза. Та мутация, которая досталась Мейсону не делала его ни добрым, ни справедливым, ни сочувствующим. Только хорошие физические характеристики. Максу понадобилось время, чтобы прийти в себя и решиться покинуть библиотеку. ––– В коридоре он столкнулся с Себастианом, спешившим к Рахмоне. Тот задержал взгляд на лице Макса, нахмурился, потом молча взял его под руку и потянул к лифту. Они вместе поднялись на чердак, а оттуда — в тесную башенку на крыше. — Давай покурим, — предложил Себастиан, стараясь говорить непринуждённо. — Или выпьем. А может, съедим чего-нибудь сладкого. Давно хотел испортить себе здоровье. — Не помогает, — глухо сказал Макс и приложил ладонь к груди, будто ему не хватало воздуха. — Ну тогда просто поговорим, — мягко ответил Себастиан. Макс кивнул. С того времени, как они были здесь в последний раз, башенка преобразилась. Теперь она выглядела более уютной. На столе стояла вазочка с душистыми осенними яблоками, в шкафу нашлась коробка конфет. Было и что выпить, и что курить. Всё это говорило о чьей-то предусмотрительности, и Макс тепло подумал о Фионе. — Сатане мало крови, — тихо пожаловался он Себастиану. — Мало страданий. Ему нужна наша душа. Каннибалы желают забрать наше имя. Они хотят всё. — Чем я могу помочь тебе? — Себастиан поставил на стол два бокала и посмотрел прямо на Максу. Глаза Макса сузились, в них сверкнула опасная тень, и он шёпотом выдохнул: — Мне нужно расстроить помолвку Кевина. — Зачем? — Себастиан медленно разлил по бокалам тёмное терпкое вино. — Кевин стремится закрепиться в богатой семье. Я уверен, он пожелает зачать. Его дети могут стать проблемой для нас в будущем. — Он может завести ребёнка и на стороне. Случайно, — осторожно заметил Себастиан. — Нет, — покачал головой Макс. — Его не тянет к женщинам фертильного возраста. Возбуждение у него вызывают дети. Но он не педофил в привычном смысле… он скорее маньяк. Себастиан абсолютно не удивился: — Разве Кевин единственный, кто может зачать ребенка в семье Макклаев? — Ах, нет. Конечно, нет. — Макс взял оба бокала в одну руку, а другой потянул Себастиана за собой. Они вышли на балкон. Макс знал: стены имеют уши. — Хочу признаться: я вмешался в репродуктивные планы Паулы. Думаю, тебе не нужно объяснять, что эта информация строго конфиденциальна. Паула хранит свои образцы в клинике моих конкурентов в Эдмонтоне. Я устроился к ним на должность лаборанта, чтобы получить доступ к этим материалам и работать с ними в рамках лабораторных процедур. Я сделал так, чтобы развитие её ооцитов под контролем специалистов не приводило к долгосрочной жизнеспособности эмбрионов. Она сможет пытаться вновь, пока сохраняется материал, но я выигрываю время. Позже она, возможно, попробует использовать материал своей дочери — Зои. Чем позже, тем для меня лучше. У Зои рассеянный склероз. — Есть ещё Кевин, который может предоставить свой материал и помочь роду, – напомнил Себастиан. — Есть ещё многое. В Европе есть клиника — возможно, не одна, — где Паула хранит свои образцы, и они пока жизнеспособны. Есть Макклайи, проживающие в Англии, но после внезапной смерти главы семьи они пока тихи и не торопятся размножаться. У них просто нет такой возможности. Что же касается Кевина… ему пришла пора отвечать за свои поступки. Он стал опасен как для моей семьи, так и для общества в целом. В глазах Макса на мгновение заискрилась злая искорка. Но вскоре она потухла и его взгляд стал усталым.

***

Ещё весной, во время своей ссылки, Николас и Якуб срубили в лесу стройное дерево и отвезли его на лесопилку, где подготовили из него древесину. Она понадобилась для будущей кроватки Лео. В Синевире мужчины передали материал потомственному мастеру по дереву. Готовые детали ждали своего часа: раньше, чем родится малыш, собирать кроватку не полагалось. Это была давняя традиция в семье Донованов. Новорождённому мальчику делали новую кроватку — точнее, целый комплект: маленькую люльку на цепочках для первых месяцев и колыбель побольше. Девочкам новая кроватка не полагалась — им доставалась старая, после старших детей. Порой одна и та же колыбель переходила через поколения. В этом была особая символика: девочка — хранительница памяти рода, тогда как мальчик — его будущее. В хозяйственной постройке хранился ещё один, более старый комплект. Его Питер готовил для маленького Теодора, ещё тогда, когда Макс учился в медицинской школе. Он расписал кроватку красными розами и золотыми птицами. Теперь Николас не знал, что с ними делать. Если бы нашли тельце ребёнка, из этих досок он соорудил бы маленький гроб, а из остатков — скамейку у могилки. Но малыша не было, и заготовки сиротливо стояли в углу, никому не нужные. — Пусть пока остаются где есть, — кивнул Якуб в сторону заготовок, — они не мешают. У Николаса было двойственное чувство. Он прожил немало лет и доверял не только разуму, но и интуиции. Малыша Теодора он не ощущал ни среди мёртвых, ни среди живых. Поэтому детали его кроватки остались ждать решения судьбы.

***

В октябре зачастили дожди. Новости приходили разные — и тревожные, и обнадеживающие, но ни одной о Тео. Малыша Леонарда покрестили в семейной церкви, и на этот раз Макс не возражал. Николас сделал запись в Библии: Леонард Сайлент Максимус Донован-Палагн. Теодора он тоже вписал — как Теодор Джозеф Лукас Донован-Палагн. Но не причислил его ни к живым, ни к мёртвым, лишь поминал в самом начале молитвы. И так будет до конца времён, или до того дня, когда Теодор будет найден. Макс становился всё более печальным, а у Джозефа не оставалось сил как-то противостоять его грусти. Жизнь шла своим чередом. Когда Макс не был занят детьми, он часами сидел в библиотеке или уезжал куда-то. После того, как нашли тело суррогатной матери, секса в паре не было — и на этот раз нежелание было обоюдным. Тем более странно выглядел прилив нежности у Макса. Джозеф сам не понимал, как скучал по ласке и поцелуям. Лукас забрал колыбель с малышом и спящую Рахмону в свою спальню. Агнес в этот раз не возражала. Когда они остались вдвоём, напряжение между ними стало почти ощутимым. Макс коротко и хрипло стонал, тянулся к Джозефу, кожа на теле горела от соприкосновения. Джозеф закинул его ноги себе на плечи, держал крепко, не давая вырваться. Первые мгновения проникновения, когда он преодолевал сопротивление Макса, были острыми и напряжёнными. Джозеф любил рассматривать каждую реакцию на его лице: боль, привыкание, ожидание блаженства... и блаженство, которое обязательно прийдёт на смену боли. Каждый рывок Джозефа был ритмичным, твёрдым, бил как удар — одновременно режущий и возбуждающий, от которого тело Макса напрягалось и содрогалось. Макс прикрывал глаза от остроты момента, но при этом оставляя рот расслабленным, будто приглашая к поцелую, и Джозеф ловил эти мгновения, ощущая контроль, единство и ритм. Ночь казалась бесконечной-длинной, полной оргазмов и страсти. Парни не могли оторваться друг от друга. Они отключались ненадолго лишь для того, чтобы начать всё снова и снова. После самой последней, самой долгой отключки Джозеф проснулся один. Место Макса было было ещё теплым. Всё выглядело обманчиво привычным: телефон Макса на столе, очки на изголовье, документы в шкафу. Словно он просто вышел пробежаться или налить себе кофе. Джозеф злился. Они ещё не долюбили друг друга. Ещё так хочется побыть вдвоём. Ещё так рано... А потом вдруг пришло осознание того, что Макс не вернётся. Джозеф забил тревогу. Побег Макса не был спонтанным решением. На работе он взял длительный отпуск, оформленный под волонтёрский проект за границей. Никто из команды, кроме Фитцпатрика, не знал, что эта суточная смена была его последней перед отъездом. Макс покинул дом тихо, пользуясь слепыми зонами видеокамер. В трёхстах метрах от дома его ожидало такси, а через полтора часа Эттвел Тайлер уже вылетал из Edmonton International в Копенгаген. Билет с одной пересадкой был куплен заранее — на следующий день после визита Мейсона. У Джозефа случился нервный срыв. Он кричал на Ульриха, требуя немедленно перехватить Макса в Торонто во время пересадки. Позже, с ещё большим отчаянием, просил задержать его в аэропорту Копенгагена. Когда понял, что его игнорируют, ярость взяла верх — Джозеф бросился на Ульриха, но это было бессмысленно. Ульрих оставался холоден и сосредоточен. Он объяснил, что Макс — его работодатель, а не заключённый, и пока не будет явных признаков неадекватности, вмешиваться нельзя. Он пообещал следить за Максом ненавязчиво, так чтобы не спугнуть. Главное для Ульриха было понять смысл и цель поступка Макса. Тот был не прост. Слова мало помогали Джозефу — он снова рвался в драку, кулаки сжимались, тело дрожало от напряжения. Ульрих позволил ему выпустить пар, отступая на шаг, но когда Джозеф окончательно вышел из-под контроля, тихо и точно воткнул в его дельтовидную мышцу шприц с быстродействующим седативным препаратом. Ульрих действовал без промедления, как профессионал: годы службы в спецназе, горячие точки вроде Афганистана, идеальная физическая форма, навыки владения оружием, вождения в экстремальных условиях и разные боевые искусства — всё это давало ему уверенность. Он также прошёл курс военно-тактической медицины и знал, как безопасно и эффективно ввести лекарство в мышцы взрослого мужчины, чтобы остановить неконтролируемую агрессию. Ульрих всегда считал Джозефа стабильным и рассудительным. В отличие от Макса, чья медкарта была пухлой от заключений психиатра, Джозеф казался крепким, надёжным. Но на практике всё было не так. Оба они — и Макс, и Джозеф — одинаково плохо справлялись с горем. Джозефа и вовсе пришлось э временно отключить. Для Ульриха это стало странным опытом: ещё никогда ему не приходилось вырубать медикаментозно настоящего анестезиолога.

***

Джозеф пришёл в себя в спальне. Ужасно кружилась голова и хотелось пить. А ещё было невыносимо стыдно. За прикроватным столиком со стороны Макса сидела Фиона и делала какие-то записи в свой чёрный блокнот. — Я невыносим, — признался Джозеф. — Всё хорошо, — оторвалась от блокнота Фиона. — Это нормальная реакция на душевную боль. Никто от тебя не требует нереального. Фиона поднесла Джозефу чашку с травяным отваром, он отпил, и его немного попустило. В голове прояснилось. — Макс оставил записку в библиотеке. Он считает, что его присутствие опасно для семьи и просил не искать с ним контакт, чтобы не вывести на него Макклайев. Он сам даст о себе знать. И ещё, просил тебя, Джозеф, позаботиться о детях. Он верит в тебя.

***

Вечером следующего дня, после рабочей смены, Джозеф зашёл в библиотеку. В комнате чувствовались какие-то перемены, но не сразу стало ясно, что именно. Только спустя несколько мгновений он заметил: мебель стояла иначе, а старое пианино передвинули ближе к окну. Крышка инструмента была поднята, а сверху лежали забытые нотные листы. Всё указывало на то, что их оставил Макс. Джозеф взял несколько листов в руки. Черновики были почти нечитаемы — торопливые штрихи, оборванные такты. Но дальше почерк становился другим: размашистым, свободным, будто Макс решил впервые не экономить бумагу и не держать себя в узде. Это была песня. Макс написал не только музыку, но и текст. Джозеф умел читать ноты, но пока ещё не очень хорошо, а на пианино начал играть только здесь, в доме, пробуя несколько простых аккордов. И всё же теперь ему отчаянно хотелось уловить ту мелодию, что родилась у Макса в этот тяжёлый момент, наполненный тревогой и молчаливой болью. Джозеф неуверенно перебирал клавиши. Получалось что-то необычное: грустное, медленное и одновременно простое. Обманчиво простое. Именно за этой простотой скрывался его настоящий профессионализм. «Танцуй со мной… медленно…» Джозеф никогда не видел, чтобы Макс писал музыку. Если и писал — то лишь для себя, в стол. Он всегда думал, что никогда не сравнится с Питером. Но разве нужно равняться? Внук достоин своего деда. На звуки мелодии подошёл Лукас и обнял Джозефа со спины. Потом они вместе разбирали мелодию, нота за нотой. Было так трогательно, что слёзы наворачивались сами собой и на фоне последних событий это имело особый, почти сакральный смысл.