Одуванчик

Неразделённая, а уж тем более, скрываемая и не признаваемая самим же человеком, любовь - самая разрушительная, особенно, когда сам человек ненавидит себя за это; особенно, когда сама судьба в месть за это чувство посылает проклятье. Сергей никогда не верил ни в проклятья, ни в паранормальщину, ни в любовь... Между двумя парнями уж тем более. Но как это связано? Поверить во всё это - значит разрушить все представления, которые имел до этого. Но если в пришельцев и призраков Сергей поверил быстро, потому что это меняло лишь мир вокруг него, то свои чувства к Самарскому он принять не мог. Он не мог принять, что он на самом деле такой, что всё это время мог любить так; не мог поверить, что полюбил именно этого парня. Не мог смириться, что правда влюблен, ведь где-то глубоко внутри знал, что не дождётся взаимности. И каждое такое "не мог" запутывало в нем узы проклятия всё сильнее. Всё сильнее прорастало семя отчаянной, больной любви, обреченной никогда не получить взаимность. Самарский был особенным для него: Сергей раньше никогда не видел подобного рода людей - столь сильных внутри. И когда Белов заметил, что восхищается им - всё и началось. Сергей начал отрицать это. Он думал об этом постоянно, сначала пролетевшая мысль "до чего же удивительный" раскручивалась внутренним диалогом до масштабов бедствия, одна сторона его мозга боролась с другой, он пытался её подавить, что вонзало это чувство всё глубже. Обе стороны были непреклонны, ведь они обе - и есть сам Сергей, а он никогда не сдаёт позиций, уверенный в своей правоте, а потому и не мог смириться с внутренним конфликтом. А нерешенные конфликты внутри рождают самую едкую самоненависть. И любовь к этому парню, что светил ярче солнца, подарила ненависть к себе. О, и даже эта любовь не была похожа на нежное цветение внутри, как оно бывает обычно, когда в груди ощущается, словно нежными лепестками водят по ребрам. Она куда более болезненная - что-то внутри прорастает, как сорняк - грязный одуванчик, пытающийся проломить асфальт, и у цветка выходит: он пробивает корку прежних убеждений, разрушая прежнее представление себя, весь мир вокруг. А нахождение вместе всякий раз помогает растить эти корни. И когда обычная любовь расцветает в груди, воодушевляя и окрыляя, эта растет где-то в позвоночнике - сковывает, мешает разогнуться, связывает позвонки, обездвиживая. Всякий раз она лозой щекочет спину, мешает дышать, заставляет содрогнуться, лишь отравляя внутренней ненавистью за всё то, что чувствуешь. Белов понял, что совсем пропал, когда Самарский начал ему сниться. Теперь Сергей не мог толком спать, ведь пленительные образы лишь сильнее укрепляли его разочарование в себе. Он стал тенью прежнего себя - закрытым, сонным, блёклым, худел день за днём, с каждым днём ком в груди становился всё тяжелее, Сергей смахивал это на нервы и уже приевшуюся тревожность, но становилось хуже и физически. От нервов бывает, что не можешь делать базовые вещи, но у Белова было не совсем так: он чувствовал, что внутри его горла сплошной синяк - печёт, пульсирует, болит от прикосновений. Близкие беспокоились. Отец заметил изменения в Серёже почти сразу, но не в привычке у Павла было допытывать, что терзает душу сына. Хотя старший Белов стал снисходительнее, чаще оставлял что-то вкусное, было слышно, как он шепотом по телефону обсуждает со знакомыми врачами, что может происходить с его сыном, выяснял у преподавательниц и даже психологов, как ненавязчиво помочь ему. Лёха и Костя тоже заметили, Серега всё время лажал в "Роте2", стал реже появляться на занятиях, больше не был столь спортивным, активным и полным энергии. Кристина неловко выясняла, что с Беловым: приносила подбадривающие открыточки, аккуратно выясняла, что у него происходит, даже отпрашивала у учителей. Но никто так и не добился от него правды, которую он скрывал даже от себя самого. А Данил оставался прежним. Сергей никогда не мог отказать ему. С каждой секундой рядом с ним всё хуже и хуже. Чужая ладонь сжимает крепко, снова, словно эти руки щекочат спину изнутри, проходясь по позвонкам, пробивая до дрожи. Ради этого пьянящего чувства Белов был готов перетерпеть что угодно. И пока они шатались по заброшке, Сергей ощутил цветочный запах, шедший будто не извне, а изнутри, изо рта, как пар на морозе. Следующим ощущением оказалась пронзительная боль. Грудь сжалась. Он перестал дышать, чтобы остановить этот момент, ведь чем больше времени проходило, тем больнее становилось; хотелось не чувствовать всего этого, но с каждым обрывистым, столь необходимым для жизни вдохом, становилось всё больнее, слезы обжигали, еще больше мешая дышать. Ощущение было, будто вот-вот стошнит, будто отравился и вместе с тем, кто-то водит лезвием изнутри по горлу. Данил остановился, когда Белов упал на колени, весь дрожащий, красный, почти багряный, истощенный. Испуганное «Что случилось?». Ладони оказавшиеся на щеках, не то делали легче, не то окончательно добивали. Из-за насквозь прокушенной, от сдерживаемого крика, губы, и нечта в груди, кровь стекала по подбородку, смешиваясь со слезами. Соль больно обжигала, но разрывающие внутренности корни были куда больнее. Самарский дрожащими руками сжал чужую ладонь, заглядывая в глаза, будто пытаясь успокоить не Сергея, а самого себя. Данил резко выдохнул, приблизил ладонь к лицу Белова, быстрым нажатием пальцев раскрыл чужой рот. Кровь начала стекать сквозь зубы на ладони Данила. Казалось, она въедалась в кожу, затекала под ногти, липким металлом оставаясь в эпидермисе. Самарский уже не задавал вопросы, а судорожно, словно доктор, пытающийся определить диагноз, искал причину проблемы. Сухим, брызжащим кровью кашлем, из горла на колени Данилу упал цветок. Пышный когда-то одуванчик, выглядевший совсем увядшим от крови и, кажется, не самой благоприятной почвы. Данил сжал цветок, не в силах понять. Он знал, точно знал, что это может быть, от чего появляется, но тот факт, что это допустил он... Допустил такую боль человеку, который всегда подставлял ему спину? Самарский сжал в ладонях цветок, поднося к своей щеке. Одуванчик подраспустился в руках Данила, от чего тот судорожно начал говорить, глядя прямо Сергею в глаза: —Вся твоя боль – моя самая большая ошибка. Ты болеешь не из-за моих чувств, а из-за моего отношения, я так хотел быть с тобой всегда и при любых обстоятельствах, но ты всё равно решил, что твои чувства... Данил не договорил, Серёжа прервал его очередным хрипом. Самарский, всё ещё держа одуванчик подле лица, другой рукой опять сжал ладонь Сергею, словно возвращая того в сознание. —Это всё в твоей голове. Знаешь, ты – умный, но иногда глупишь пуще меня... У такого как ты просто не может быть невзаимности. Белов сморщился, вспоминая что-то. В ответ ничего не говорил, только громко, надрывно дышал. — Я не уверен, мне ли посвящаются эти цветы, но... Данил улыбнулся, опущенные домиком брови всё выдавали. —Спасибо, Серёж. Белов опять весь застрясся, впиваясь в руку Данила, удерживая, как суша якорь. Самарский, совсем не брезгуя, но осторожно, прижал Сергея к себе, Данил мог чувствовать, как что-то в Белове пульсирует. Чем больше Самарский говорил, тем меньше это что-то разрывало тело Белова и тем сильнее распускался цветок. —Знаешь, невзаимность – это пустяк, я тоже думал, что мне до тебя не достать, что ты меня не возлюбишь, но теперь... Данил успокаивающе прошелся по голове Сергея, стремаясь затронуть очередной корень, поселившийся меж мышечных тканей. Белов не мог признать свою любовь. Тем более признать взаимность. Но чувства начинали гаснуть. Он даже смог вдохнуть нормально. —Любовь – это такой мелкий повод ненавидеть себя. Может, это просто у меня есть более веские поводы для ненависти, нежели что-то такое чистое, как... Данил понял, что не сможет выпалить это так сразу. Белов с трудом сопоставлял слова, произнесенные Самарским, и смысл, вложенный в них. Данил еще раз посмотрела на измученное лицо Сережи и продолжил: —... Любовь к тебе. Резко Сергей вновь обрел возможность дышать, но смог лишь подавиться столь желанным воздухом. Кажется, корни рассосались, не найдя столь плодородной почвы, что была раньше. Сухими губами Сергей смог лишь вяло улыбнуться. Цветок в руках Данила не просто распустился, а созрел, обращаясь в пушинки. Данил сдул их, они почти светились, попадая на лучи света, пробивающиеся сквозь изношенные стены заброшки. Сергей бессильно обмяк, совсем потеряв сознание. Данил почти отчаянно ахнул, но быстро смирился со своей участью. Проснулся Белов уже в комнате Данила. Владелец комнаты спал на стуле у компьютера, весь скрючившись. На того уже нагло устроился кот по кличке Разпутин. Сергей еле продрал глаза, тело ужасно болело, но он не чувствовал никаких язв или открытых ран внутри, как до этого. Он попытался сказать что-то, но лишь бессвязно прохрипел. Данил подскочил, лопоча себе под нос не то заботливые реплики матери, не то ругательства сидевшего бати. Сергей лишь отрывками разбирал "как себя чувствуешь?" и "ты в порядке?". И Белов бы съязвил, но во-первых, не мог физически, а во-вторых Данил сейчас выглядел таким трогательным, уставший, но такой радостный от пробуждения Серёжи. Данил аккуратно осмотрел Сергея, выдохнул, аккуратно обнял, целуя в щеку. —Никогда не молчи о своих чувствах, слышишь? Сергей даже слюну сглотнуть не мог, настолько его пробило током от прикосновения чужих губ. Он лишь пролепетал: —Что... Было?... Данил чуть отстранился, садясь на край кровати. —Ты себя возненавидел из-за "невзаимной любви". Ханахаки - цветок паразит, питающийся этим чувством. Ты возвёл это в такой абсолют, что даже смог прорастить в себе целый цветок... Флористика такого еще не видывала. Сергей хотел не то посмеяться, не то влепить затрещину, но ни того, ни этого не смог бы. Опередив его мысли, Даня приблизился, чмокнув того в нос. —Павлу Альбертовичу сказал, что мы внешкольный проект делаем, не беспокойся, лежи, можешь на ночь остаться, вообще не двигайся, желательно. Самарский как пчёлка кружил вокруг Белова и тут вдруг стало так спокойно. Даже стыдно. Сергей так себя накрутил своими комплексами, что мог бы и не дожить до момента, когда этот парень так его станет облюбовывать. Сергей с мягкой улыбкой на лице вновь уснул. Проснулся уже в сумраке, Данил с фонариком что-то читал, заметив, что Белов проснулся, тут же к нему подскочил. И тут Сергей понял, что может шевелиться. И вот уже рука, перебирающая его волосы, оказалась в его руке, а его губы на чужих. Соприкосновения губами о губы было достаточно для взрывов, как от шипучки, но где-то глубоко в голове. Оба никогда не целовались, но так осторожно и с таким рвением желали этого. Губы, все еще сухие, ощутили чужой язык, оба открыли рты и так догложданно и желанно это было. Они прервались быстро, попросту боясь полезть не туда, Данил все еще был аккуратен с Беловым, как с фарфором. Даже спустя время Данил никогда не был холоден и всегда давал понять и чувствовал это в ответ : всё взаимно.