Пока тени не разомкнулись

      Вызов в поместье Дзенин прозвучал как оскорбление.       Они пришли вдвоём — Мегуми настоял. Годжо хотел было возразить («я разберусь, ты ещё не восстановился»), но Мегуми посмотрел на него тем взглядом, который не предполагал возражений. Тем самым, что появился после Сукуны — спокойный, твёрдый, не терпящий снисхождения.       — Я глава клана, — сказал Мегуми. — Или ты забыл?       Годжо не забыл. Он просто не думал, что Мегуми захочет этим заниматься после всего.       Поместье встретило их холодом. Буквальным — старые камни дышали проклятой энергией, накопленной веками, и Годжо, лишённый Безграничности, чувствовал, как она давит на плечи. Мегуми шёл впереди, его тени стелились по полу, как преданные псы.       Встречали их старшие Дзенин — Наоки, несколько советников, пара старейшин, которых Годжо не удосужился запомнить. Все смотрели на Мегуми с плохо скрываемым презрением. Или страхом.       — Фушигуро, — начал Наоки с ледяной вежливостью. — Мы рады, что ты выжил. Однако вопросы о лидерстве клана…       — Обсуждаться не будут, — перебил Мегуми. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как стрела. — Я не спрашивал вашего мнения, когда принимал должность. Не спрошу и сейчас.       — Но ты был под контролем Сукуны! — воскликнул один из советников. — Это ставит под сомнение твою пригодность…       Мегуми поднял руку. Из его тени вырвалась Махорага — не призванная полностью, только тень тени, но даже этого хватило, чтобы воздух в зале стал тяжёлым, как свинец.       — Вы думаете, я не знаю, о чём вы шептались, пока меня не было? — спросил Мегуми. — «Полу-кровке не место», «отец был позором», «Годжо вырастил марионетку». Я слышал всё. Мои тени слышат всё.       Он шагнул вперёд, и Годжо увидел в этом шаге не мальчика, которого он когда-то подобрал на пороге. Он увидел главу клана. Сильного. Опасного. Красивого — в той холодной, острой манере, которая заставляла сердце биться быстрее.       — Я пережил одержимость древнейшим проклятием, — продолжил Мегуми. — Я видел, как мои руки убивают. Я просил человека, которого люблю, убить меня. И я всё ещё здесь. Так что не смейте говорить мне о пригодности.       Тишина в зале была такой плотной, что можно было резать.       Годжо стоял чуть позади, и внутри него что-то переворачивалось. Не только гордость — это было слишком просто. Что-то тёплое, почти болезненное. Восхищение. Желание — не физическое (хотя и оно тоже), а глубже: желание быть рядом с этим человеком. Защищать его. И одновременно — никогда не мешать ему быть таким.       — Есть ещё вопросы? — спросил Мегуми.       Вопросов не было.       После совета, когда они вышли во внутренний двор, Годжо схватил Мегуми за локоть и развернул к себе.       — Ты был великолепен, — сказал он без тени иронии.       Мегуми покраснел. Это было так неожиданно — этот румянец на бледном, уставшем лице, — что Годжо замер.       — Не надо, — пробормотал Мегуми, отводя взгляд. — Я просто сделал то, что должен был.       — Нет, — Годжо всё ещё держал его за локоть, пальцы чувствовали тепло сквозь ткань. — Ты сделал то, на что никто из них не способен. Ты выстоял. И ты стал… — он запнулся, подбирая слова, и выдал то, что крутилось в голове последние дни: — Чёрт, Мегуми, ты стал невероятно привлекательным. И я не про внешность.       Мегуми поднял глаза. В них было удивление, растерянность — и что-то ещё, что заставило Годжо замереть.       — Ты тоже изменился, — тихо сказал Мегуми. — Раньше ты никогда бы не признался в слабости. А теперь сидишь на крыше и просишь… не просишь, но позволяешь мне быть рядом.       — Это ты меня научил, — ответил Годжо. — Тем, что не сдох. Тем, что не дал мне тебя убить.       Они стояли в холодном дворе, и мир вокруг будто растворился. Не было кланов, не было долгов, не было прошлого. Только они двое.       — Сатору, — сказал Мегуми впервые без фамилии. — Я не знаю, что мы делаем. Но я не хочу, чтобы это прекращалось.       Годжо улыбнулся — по-настоящему, без маски.       — Тогда не прекращай.