Право молчать

***

На следующий день после репетиции. 18:30

Репетиция закончилась раньше обычного — у педагога разболелась голова, и он распустил всех после первого часа. Мизи ушла первой, даже не попрощавшись — ей позвонили, и она вылетела в коридор с радостным визгом, оставив после себя шлейф дешёвых духов и чужого счастья. Тилл смотрел ей вслед. В груди саднило — привычно, почти комфортно. Боль от того, что она уходит к кому-то другому или другой, стала для него чем-то вроде фонового шума. Без неё было бы тише. Тишины он боялся больше. — Поговорим? — осторожно спросил Иван. Он стоял у пианино, перебирая клавиши одним пальцем. Без звука. Просто тактильно. Тилл заметил это ещё давно: Иван постоянно к чему-то прикасался — к струнам, к клавишам, к краю стола. Будто проверял, что мир ещё существует или будто пытался убедиться, что он сам ещё существует. — Пойдём, — Тилл кивнул на дверь. — Не здесь.

***

Они вышли на улицу. Осень окончательно сдала позиции — вместо дождя шёл мелкий, колючий снег, который таял на куртках и волосах, делая всех одинаково мокрыми и несчастными. — Куда? — спросил Иван. — Не знаю. Просто иди. Они шли молча. Не рядом — Иван на полшага позади, как всегда. Тилл чувствовал его взгляд на своём затылке. Тяжёлый, изучающий, не как у Мизи — она смотрела сквозь Тилла, на что-то своё. Иван смотрел прямо. В упор. Как врач на рентгеновский снимок или как хирург, который выбирает, куда вонзить скальпель. Тилл свернул к набережной. Летом здесь было людно, сейчас — пусто. Река Исеть текла медленно, чёрная, тяжёлая, похожая на расплавленное стекло. Над водой висел туман — низкий, липкий. Они остановились на мосту. Под ногами — металлическая решётка, под ней — вода. Если присмотреться, можно увидеть своё отражение, искажённое рябью или не своё. Или вообще ничьё. — Я не знаю, с чего начать, — сказал Тилл, глядя вниз. — Я вообще не умею говорить. Не так, как надо. — Как «как надо»? — Иван встал рядом, опершись локтями на перила. Слишком близко, плечо почти касалось плеча Тилла. — Как нормальные люди. Иван усмехнулся — коротко, беззвучно. — Я тоже не умею и поэтому хочу чтобы ты говорил так, как умеешь. Тилл помолчал, зажёг сигарету — руки дрожали, пришлось зажигать со второй попытки. — Вчера ты сказал, что настоящая боль хочет, чтобы её не заметили. Почему ты так думаешь? — Я сам не знаю — перебил Иван. — Диагнозов не ставил. Но когда мне было десять, я видел, как умирает человек. В трущобах под Волгоградом. Не буду вдаваться в подробности — ты и сам всё представляешь. После этого я… перестал. Не жить. Просто чувствовать. Как будто кто-то выключил рубильник. Тилл слушал, не поворачивая головы. Сигарета догорела до фильтра — он бросил её в воду, проследил, как чёрная вода заглатывает огонёк. — У меня было похожее, — сказал он тихо. — Только не смерть. Тилл резко замолчал. Слова застряли в горле, как рыбьи кости. — Я не хочу подробностей, — сказал Иван. — Но запястье… это с тех пор? Тилл машинально прижал левую руку к животу — жест, который он повторял тысячи раз, когда кто-то "подходил" слишком близко. Слишком близко, как сейчас. — Нет. Это позже. Тринадцать. Глупость. — Глупость — это когда не больно, — сказал Иван. — А тебе было больно. — И почему же? — Потому что шрамы не ровные. Ты дрожал, когда резал, торопился, или боялся. Человек, который делает это хладнокровно, оставляет другие следы. Тилл наконец повернулся к Ивану. В его глазах мелькнуло что-то — страх? злость? Иван не мог разобрать. Он вообще плохо разбирал чужие эмоции. Свои — тем более. — Ты слишком много обо мне знаешь. Я тебе ничего не рассказывал. — Ты рассказываешь каждый день. Своим молчанием. Своими рисунками. Тем, как ты смотришь на Мизи — будто она твой кислород, но ты задыхаешься каждый раз, когда она рядом. — Не затрагивай Мизи, — голос Тилла стал жёстче. — Она не твоё дело. — Она — всё твоё дело, а ты — моё. Повисла тишина. Тяжёлая, как вода под мостом. Тилль осторожно отступил на шаг от Ивана. — Зачем я тебе? — спросил он. — Зачем ты следишь за мной? Зачем в конце концов ты записываешь мои репетиции? Иван замер и посмотрел прямо в глаза Тилла, почти хищно. — Откуда ты знаешь про записи? — Я не слепой, Иван. Ты думал, я не замечаю, как ты прячешь телефон, когда я пою? Или как смотришь на экран, когда думаешь, что никто не видит? Иван молчал. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. — Ты прав, — наконец сказал Иван. — Я записываю, но не потому что я маньяк или сталкер. Потому что боюсь забыть. Я плохо запоминаю эмоции, они ускользают, а твой голос… в нём есть то, чего у меня нет. Жизнь. Настоящая. Даже когда ты поёшь о боли, в ней есть жизнь. Тилл смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Ты блять серьёзно? — Я никогда не шучу про такие вещи, — сказал Иван. — Я вообще редко шучу. То, что люди принимают за шутки — это просто… звуки. Я научился их издавать, чтобы казаться нормальным. — Ты в конец ебанулся — Тилл провёл рукой по лицу. — Возможно, но я хотя бы это признаю. Иван шагнул ближе. Тилл не отступил. — Ты боишься меня, — сказал Иван. Это не был вопрос. — Нет. — Врёшь. Я вижу, как ты задерживаешь дыхание когда я рядом, как твои пальцы сжимаются в кулак, а потом разжимаются. Ты боишься, но тебе нравится этот страх. Он делает тебя живым. — Заткнись, — прошептал Тилл. — А если не заткнусь? Что ты сделаешь? Ударишь меня? Убежишь? Позовёшь Мизи? Она не придёт. Она никогда не придёт, когда ты по-настоящему нуждаешься. Она приходит только когда ей удобно. Ты для неё — игрушка. Милый, талантливый мальчик, который смотрит на неё щенячьими глазами. А я… я смотрю на тебя и вижу человека. — Заткнись! — Тилл ударил, кулак врезался Ивану в плечо — не сильно, неумело. Иван даже не пошатнулся. Он схватил Тилла за запястье — то самое — и сжал. Не больно, но достаточно прочно. — Чувствуешь? — спросил Иван тихо. — Я мог бы сделать больно. Я умею делать больно, но не делаю. Потому что ты — единственное, что я не хочу ломать. Тилл дёрнулся, но Иван не отпустил. — Отпусти. — Скажи, что боишься. — Отпусти, сука! — Скажи — голос Ивана был ровным, почти ласковым. — Одно слово, «Боюсь», и я отпущу. Тилл смотрел на него. В глазах — ярость, унижение, и ещё что-то. Что-то, что Иван не мог прочитать Потому что сам никогда этого не чувствовал. — Боюсь, блядь. Отпусти. — выпалил Тилл. Иван медленнн разжал пальцы на запястье Тилла. Тилл отступил на два шага, потирая запястье. На коже остались красные следы — не синяки, просто отпечатки, но они были. — Ты просто ёбнутый — сказал Тилл. — Я знаю, — Иван спрятал руки в карманы лёгкой куртки. — Но ты всё ещё здесь. Ты не убежал. Ты ударил меня, я тебя схватил — и ты не убежал. Почему? — Потому что я тупой, — Тилл отвернулся к реке. — Потому что когда ты меня схватил, я… — он замолчал. — Что? — Ничего. Забудь.

***

Они стояли так молча несколько минут. Снег пошёл сильнее — крупные хлопья падали на перила, на плечи, на реку. Тилл закурил снова, руки всё ещё слегка дрожали. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Иван. — Не здесь. Пойдём. — Куда? — Ко мне. Тилл горько усмехнулся . — Ты хочешь затащить меня к себе домой, после того, что только что сделал? — Я ничего тебе не сделал. Я просто попросил сказать правду. — Ты блять мне чуть руку не оторвал. — Я просто дал тебе возможность признать что ты боишься. Тилл посмотрел на него долгим взглядом. — Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — спросил он. — Ты делаешь больно и называешь это правдой, а я делаю больно себе и называю это наказанием. — Разница не такая большая, — сказал Иван. — Оба хотим одного — чтобы боль была кому-то нужна. Тилл не ответил, но пошёл за Иваном чисто из-за интереса.

***

Квартира Ивана, 20:15

Тилл никогда не был в гостях у Ивана. Он вообще мало у кого бывал — чужие пространства вызывали у него животный страх. Слишком много неизвестных углов, слишком много мест, где можно спрятать опасность. Но квартира на Ленинском оказалась пугающе пустой. Минимализм. Чёрно-белые тона. Никаких постеров на стенах, никаких личных вещей. Как в больничной палате или в гостиничном номере. — Ты здесь живёшь? — спросил Тилл, оглядываясь. — Сплю и ем, — ответил Иван. — Живу — вряд ли. Он прошёл на кухню, поставил чайник. Тилл остался в прихожей, не решаясь разуться. — Проходи. Не бойся, я никого не убивал здесь. — Это должно меня успокоить? — Нет. Тилл в итоге всё же разулся и прошёл в комнату. Увидел тумбочку, на ней — чёрную тетрадь. Ту самую, которую Иван всегда носил с собой. — Можно? — спросил Тилл, кивая в сторону тетрадки. Иван замер у плиты. — Ты хочешь увидеть мои записи? — Ты хочешь увидеть мои рисунки. Мы квиты. Долгая пауза. Чайник закипел и выключился. Иван налил кипяток в две кружки, бросил пакетики — без сахара, без лимона и поставил одну кружку перед Тиллом. — Читай — сказал он.

***

Тетрадь была исписана мелким, аккуратным почерком. Даты, время, наблюдения. С каждым разворотом Тилл чувствовал, как по спине ползёт холод. «15.09. Тилл опоздал на 7 минут. Не извинился. Под глазами синяки — не спал минимум сутки. Сегодня он пел лучше обычного — злость даёт дополнительную силу. Интересно, что будет, если его разозлить сильнее?» «22.10. Тилл не пришёл на репетицию. Педагог сказал — заболел. Я не верю. Он не болеет. Он исчезает, когда ему слишком больно. Я нашёл его адрес на всякий случай.» «03.11. Тилл рисовал на полях тетради во время контрольной. Я сидел через ряд и видел: он рисовал чьё-то лицо. Это лицо было моим, я уверен. Я знаю что он думает обо мне даже когда не хочет.» «17.11. Сегодня я специально опоздал на репетицию, чтобы посмотреть, заметит ли он. Он заметил и спросил, где я был. Я не ответил. Он не настаивал. Жаль. Мне хотелось, чтобы он настаивал. Мне хочется, чтобы он злился на меня. Когда он злится, в его глазах появляется что-то настоящее.» Тилл перелистнул ещё. «28.11. Я представил, как он будет кричать. Не от боли — от ярости. Как его голос сорвётся... Я хочу это увидеть, хочу, чтобы он ударил меня по-настоящему. Может быть, тогда я почувствую хоть что-то.» Тилл закрыл тетрадь. Руки дрожали — теперь уже не от холода. — Ты… — голос сел. — Ты хочешь, чтобы я..? — Я хочу чувствовать, — сказал Иван спокойно. — А ты — единственный, кто может меня задеть. — Это нездорово. — Я знаю. — Ты понимаешь, что ты описываешь зависимость? Одержимость? Ты даже нашёл мой адрес. — Нашёл в открытых источниках, это не сложно. — Это не делает это нормальным! — А я и не хочу быть нормальным, — Иван подошёл ближе. — Нормальные люди не смотрят на тебя так, как смотрю я. Нормальные люди не записывают твой голос, чтобы заснуть. Нормальные люди не думают о том, как чужой кулак "прилетит" в их лицо, и не называют это надеждой. Тилл встал. Слишком резко, стул опрокинулся. — Ты больной. Ты серьёзно больной, Иван. — Я знаю, — повторил Иван. — Я это уже говорил, но ты всё ещё здесь. Ты не ушёл, когда мы были на мосту, не ушёл, когда понял, что я нашёл твой адрес. Почему? — Потому что… — Потому что тебе это нравится, — закончил Иван. — Не в том смысле, что ты извращенец. В том смысле, что я — единственный, кто видит тебя настоящего, кому не нужно, чтобы ты притворялся. Я принимаю твою злость, твой страх, твою боль. Я принимаю всё. Даже то, что ты ненавидишь себя. — Не смей говорить за меня. — А ты скажи сам. Скажи, что ты чувствуешь, когда я рядом. — Я чувствую… — Тилл запнулся и замолк, не в силах найти подходящие слова. Иван сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Ты нужен мне. Не как Мизи — она нужна тебе, чтобы страдать. Ты нужен мне, чтобы… — Иван замолчал. — Я не знаю, зачем ты мне нужен. Я знаю только, что без тебя я пустой, а с тобой — пустой, но с малой трещиной, и в эту трещину что-то просачивается. — Что? — Не знаю. Может, жизнь, может, смерть, а может и ты. Тилл стоял, не двигаясь. Его дыхание стало прерывистым. — Дай мне секунду — сказал он. Тилл достал пачку сигарет из кармана и закурил прямо в комнате — Иван не возражал. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в потолок. — Завтра у меня день рождения, — сказал Тилл — Мне исполнится семнадцать и я не хочу его праздновать, потому что каждый год в этот день я вспоминаю, что меня не должно было быть. — Это неправда. — Это моя правда. — Твоя правда — это ложь, в которую ты поверил, потому что кто-то сильный сказал тебе её в двенадцать лет, а теперь ты сам поддерживаешь эту ложь, потому что бояться легче, чем надеяться. Тилл замер с сигаретой у губ. — Ты психолог, блядь? — Нет, я просто внимательный. И я знаю, что такое ложь, которая становится правдой. Я сам живу в такой. Тилл докурил, затушил бычок о дно кружки (Иван даже не поморщился). Он поставил стул и сел обратно. На этот раз — медленно, обессиленно. — Что ты предлагаешь? — спросил он устало. — Ничего я не предлагаю. Я просто… здесь. — И ты будешь здесь всегда? — Я не знаю, что такое «всегда», но я буду здесь, пока ты меня не прогонишь. Тилл посмотрел на него. Долго, внимательно, впервые без защиты. — А если я прогоню? — Тогда я буду ждать за дверью. — Это бред. — Это правда. — Ты ведёшь себя как собака, — сказал Тилл. — Преданная и тупая, которая не понимает, что хозяин может быть жестоким. — Я был жестоким, Тилл. Я выжил в трущобах. Я видел такое, от чего ты бы рисовал не птиц, а кровавую кашу, но я не буду жестоким с тобой. Это единственное обещание, которое я могу дать. — Ты уже был жестоким на мосту. — Я сделал тебе больно, чтобы ты сказал правду, это другое. — Это не другое, это то же самое. Ты просто называешь это по-своему. Иван замолчал. Тилл попал в точку. — Может быть, — сказал Иван. — Но я не извинюсь. — Я и не прошу. Они замолчали. За окном стемнело окончательно. Красная точка на потолке — пожарная сигнализация мигала, как искусственное сердце. — Я хочу домой, — сказал Тилл. — Я провожу. — Не надо. — Я всё равно провожу. И они пошли. Снова молча. Снова не рядом — Иван на полшага позади. Но теперь Тилл знал: это не уважение дистанции, это контроль. Иван держал его в поле зрения. Всегда. Когда они дошли до подъезда Тилла, Иван остановился. — Покажи скетчбук, — сказал он, не попросил. Сказал. — Нет. — Покажи. — Почему ты так говоришь? Как будто имеешь право требовать? — Потому что ты показал бы Мизи, если бы она попросила. — Мизи не просит. — А я прошу. Тилл выдохнул и достал скетчбук из рюкзака. Открыл на последней странице. На развороте был рисунок — две красные фигуры. Один смотрит в пустоту, другой — на первого. Также была надпись в углу, сделанная карандашом, почти невидимая: «Без тебя страшнее.» Иван долго смотрел на рисунок, а потом поднял глаза на Тилла, как будто прочитал всю историю его жизни. — Ты боишься, что я сделаю тебе больно? — Возможно. — Но ты всё равно здесь. — Ты не даёшь мне уйти. — Я даю. Ты сам не уходишь. Тилл закрыл скетчбук и спешно убрал его обратно в рюкзак. — Спокойной ночи. — С днём рождения. Кстати, он уже наступил? — Иван достал телефон из кармана и посмотрел на время. — Два часа ночи. Да, с днём рождения, Тилл. — Я не праздную. — Я знаю, поэтому я ничего не дарю, кроме правды. Тилл постоял пару секунд, потом развернулся и ушёл в подъезд. Дверь с протяжным скрипом закрылась. Иван достал телефон. Написал: «Ты снова солгал. Ты боишься не меня. Ты боишься, что я исчезну. Как все. Я не исчезну. Это обещание или угроза — решай сам.» Тилл прочитал сообщение Ивана, но не ответил. Иван убрал телефон. Встал под фонарём и уставился на ночное осеннее небо. Снег падал на волосы, на плечи, на ресницы. Он стоял и смотрел на окна третьего этажа. Там, за шторой, мелькнула тень. Тилл смотрел на него. Иван улыбнулся — странно, неумело. Помахал рукой. Тень за шторой замерла, а потом дёрнулась — как будто Тилл отшатнулся. Иван довольно улыбнулся и неспешно пошёл домой.

***

Ночь, 02:30

Тилл сидел на кровати, обхватив колени. Шторы он задёрнул, но перед этим всё же выглянул — Иван стоял внизу и смотрел прямо на него. Он знал, что я смотрю. Он всегда знает. На левом запястье всё ещё виднелись красные следы от пальцев Ивана. Тилл провёл по ним пальцем — не больно, просто странно. Чужие отпечатки на его коже — доказательство того, что кто-то его касался. Не Мизи — та касалась легко, как бабочка, и сразу улетала. Иван касался так, что оставались следы. Мне это не нравится...— подумал Тилл. — Мне это...нравится. Он открыл скетчбук, взял карандаш и начал делать набросок на новом листе. Руку. Не свою. Чужую — длинные пальцы, аккуратные ногти. Руку, которая сжимает чьё-то запястье, но не сильно — просто держит. Не даёт уйти. Подумав, Тилл написал ниже наброска: «Завтра мне семнадцать. В прошлом году я хотел умереть. В этом — я хочу, чтобы он меня отпустил, или сжал сильнее. Я не знаю, чего хочу больше.» Парень закрыл скетчбук и лёг на кровать. Свет как всегда был невыключен. В коридоре за стеной кто-то ходил — сосед, вечно бессонный. Тилл прислушивался к шагам, но слышал другое: собственное дыхание. Слишком частое. Слишком громкое. Ты боишься. — сказал голос в голове. Голос был похож на Ивана. — Ты боишься, что он исчезнет. Что ты останешься один. Что никто никогда больше не посмотрит на тебя так — как на что-то ценное. Даже если это ценное — сломанное. Тилл закрыл глаза, но перед глазами всё ещё были красные следы на запястье. Он смог уснуть только под утро и снилось ему, что он стоит один в пустоте, а за спиной кто-то дышит. Тихо. Ровно. Близко. Он не оборачивался, но ему не было страшно.