Под кружевом

В комнате Като Хару темно даже в солнечные дни из-за чёрных штор. Это затрудняет уборку, но Умути только рад по нескольку раз смахивать пыль с полок, с книг и статуэток в виде кошек, с широких листьев комнатных растений. Особенно ему в радость мыть пол, ползая на коленях, когда Хару решал не уходить на время уборки. Полируя зеркало, он мог подсматривать за читающим Хару, а ещё поправлять волнистые светлые локоны и проверять, в порядке ли платье и фартук, служившие доказательством того, что Умути — девушка. Родители Хару не рассматривали горничных мужского пола, а Умути никак не мог не получить эту работу. Увидев Хару однажды, он проехал за ним через всю страну, чтобы никогда не покидать. — Ты возишься здесь уже целый час, — Хару напомнил скучающе. Он не прогонял, но упрекал. Он смотрел поверх книги с кожаным переплётом и золотым тиснением. — Простите, господин, я скоро закончу, — Умути никогда не говорил в полный голос, лишь как кроткая, пугливая девушка, верная своему покровителю. Он принялся энергичнее тереть стеклянную дверцу шкафчика для старинных монет. — Закончи сейчас, — под Хару зашуршала ткань. Стекло отразило, как он убрал книгу и сел в кровати, оперевшись на подушки. Умути видел, что если он обернётся, придётся встретиться взглядом с его господином. Он заранее посмотрел вниз, и тогда обернулся, стараясь не шуметь каблуками. — Слушаюсь, — он поклонился, взял с пола ведро и направился к выходу. — Я не просил уходить, — Хару сказал так же бесстрастно. — Подойди. Умути едва не выронил ведро. Он устроился горничной, только чтобы быть рядом, и не рассчитывал, что его заметят, даже если это простая просьба подойти. Он остановился у изножья кровати, напротив сидящего в подушках Хару. Направить взгляд прямо на него Умути не мог. Тогда он моментально зальётся краской и трясущимися руками выдаст своё обожание. Руки он сложил в замок у талии. Так он показал, что готов слушать. Ему было, что послушать. — Ты Умути, да? — спросил Хару. Он прекрасно знал его имя, но ему нравилось важничать. Умути кивнул, и услышал такое же бесстрастное: — Мне кое-что интересно. Ты можешь раздеться? Он всё сделал не так, как должен был. Перевёл на Хару взгляд, кажущийся испуганным, залился краской, смял ткань фартука. — Вы что, хотите… — Умути задумался, вспоминая, как бы воспитанная девушка заменила слово «подрочить». — Вы хотите, чтобы я помогла вам расслабиться? — Верно, составь мне компанию. Нужно было, отказаться, разозлиться. — Насколько раздеться? — он спросил тише, чем обычно. Это был не испуг и не смущение. Это был страх сорваться. — Пока я не скажу остановиться. Хару не разрешалось обращаться с Умути иначе как с горничной, поэтому, когда получил согласие, бесстрастие сменилось на огонёк интереса. Умути нравилось его чёрное платье до колен, белый фартук, завязанный бантом на спине, лакированные туфли на каблуке со шнуровкой. Так он мог носить чулки и женское бельё, красить губы красным, и никто не смог бы его осудить. Каждый раз, когда он отвлекался от работы и вспоминал о чёрном кружеве на груди и узких трусиках, держаться на ногах становилось тяжелее. Он старался не отвлекаться, чтобы не пришлось уединяться в уборной в рабочее время. Хару желал увидеть его стыдный лифчик, под которым только плоскость грудной клетки и соски, твердеющие от одного его взгляда. Умути надеялся, что этого будет достаточно. Он завёл руки за спину и развязал бант. Фартук скатился с плеч, повис на локтях. Ряд маленьких пуговиц шёл от горла до начала юбки. Умути не спешил. На каждой пуговице он повторял мантру. Обещал себе сохранить секрет и не потерять работу, остаться рядом с Хару, не дать ему себя возненавидеть. Ему этого точно будет недостаточно. Умути замер на последней пуговице, чтобы дать Хару возможность остановить его. Он ещё прикрывал тканью полоску кожи. Хару смотрел с тем же интересом, но не более. На секунду захотелось одеться и убежать в обиде. Он расстегнул платье до конца. Пока освобождал плечи, с его лица стирался испуг и робость. Верхняя часть платья повисла на бёдрах. Умути выпрямил спину. Казалось, Хару мог видеть сквозь одежду. — Всё правильно? — спросил Умути. Он нуждался хоть в какой-то реакции, чтобы знать, что он может продолжать. Показать ему всё. — Да, красиво. Залезь на кровать, — Хару сел чуть выше, освобождая место перед собой, как свою личную сцену. — Мне запретили тебя трогать. Потрогаешь себя сама? Его обманчиво спокойный голос кружил голову, как алкоголь. Хару нарушил границы, и Умути в ответ почувствовал лёгкость, даже вседозволенность. Колени утонули в ортопедическом матрасе. Он прополз вперёд, сел между своими туфлями. — Как потрогать? — он сделал голос тоньше, нарочито невинно похлопал ресницами. Уже после сказанного он вспомнил, что не в том положении, чтобы играть с господином, и опустил голову. — Простите. Но оказалось, Хару хотел играть. Маленькая дерзость надломила его спокойствие. — Что тебе будет приятно? Он подтянул колени ближе к себе. Умути потерял возможность увидеть, встанет ли у Хару, но всё ещё видел его лицо и руки. — А что вам будет приятно? Умути хотел получить ответ, но делал всё, чтобы Хару не мог говорить — оттянул бретельку лифчика пальцем, провёл под ней от плеча к чашке и обратно. Он увидел это «ну же, снимай» во взгляде напротив, и не снял, оттянул сильнее и отпустил с лёгким хлопком о кожу. — Тебе нравится твоя грудь? Умути нравилось всё, что вылетало из этого рта. Особенно то порочное, что он пытался произнести, но не решался. Наверное, он даже не рассчитывал, что всё зайдёт дальше его просьбы. — Нравится, — в доказательство Умути пролез пальцами под кружево. Он говорил с придыханием, имитируя голос девушек из нежных фильмов для взрослых. Такой фильм он собрался показать наяву. — Пожалуйста, смотрите на меня. Не дождавшись согласия, он впустил в рот два плотно сжатых между собой пальца. Так, чтобы Хару увидел, как он разводит их языком. Облизывал медленно, чтобы Хару показалось, что они вкуснее карамели, и так же медленно завёл обратно под лифчик. Теперь он не отрывал взгляда от Хару, чтобы тот даже не подумал отвернуться. Умути хотел видеть на этом красивом гордом лице смущение и неконтролируемое желание. Пальцы сжали до боли напряжённый сосок и очертили окружность, грудь поднялась навстречу. Умути коротко облизал губы, тёплое дыхание согрело влагу. Другой рукой он дразнил, поглаживая кожу рядом с краем юбки. Иногда Хару опускал глаза туда и снова поднимал на блестящие красные губы, чёрное кружево лифчика, длинные ресницы с несколькими слоями туши. Он сглотнул. — Хочу, чтобы ты сняла платье, — он сказал ниже, чем обычно. Умути тоже хотел снять платье. Под ним прятались полупрозрачные чулки на подтяжках и трусы из одного комплекта с лифчиком, которые едва удерживали член слабой резинкой. Он хотел, чтобы Хару сам залез под юбку и порвал на нём эти трусы. Он признался: — Я тоже этого хочу. Но он не был готов быть отвергнутым. Не стал снимать, но залез рукой под юбку. Она поднялась, оголив ноги до края чулок, где цеплялись подтяжки. Ладонь плоско легла на член, Умути поморщился. От абсолютной невозможности открыто кончить здесь на глазах самого желанного человека сводило мышцы живота. Хару смотрел, прикусив губу, поэтому Умути попытался двигаться, как это делала бы девушка, но быстро разочаровался в этой идее. Получится неискренне. Вместо этого он щедро смочил пальцы слюной, завёл руку за спину и с лёгким давлением проник в анус, что привык к чему-то большему. Хару проследил это движение как завороженный. Умути мысленно поставил себе высшую оценку по очаровыванию. Он снова сунул пальцы в рот, теперь до основания, втягивая щёки. Он приподнялся, осторожно проник в себя двумя напряжёнными пальцами, стенки сжались вокруг них. Он удовлетворённо выдохнул, толкнулся глубже. — Что ты… — его объект любви наконец потерял спокойствие, оторвал спину от подушек, будто сможет увидеть хоть что-то, если приблизится. В полумраке его глаза казались чёрными, Умути поймал его взгляд своим, горячим, ослеплённым обожанием, и нашёл ответное обожание и нетерпение. Для лучшего эффекта он поднимал и опускал бёдра с амплитудой большей, чем требуется, наблюдал, как у Хару белеют костяшки пальцев, сжимающих покрывало. Умути подавил всхлип. Уголки губ торжествующе поднялись. — Почему вы всё ещё не касались себя? — он интересовался искренне, ведь для этого Хару попросил раздеться. — Я вам не нравлюсь? — он заправил за ухо прядь волос. Получилось скорее пошло, чем мило и женственно, хотя значения это больше не имело. — Нравишься, — он разжал руки, подался вперёд, как к источнику сладкого аромата. — Может, мне всё-таки можно прикоснуться к тебе? — Нельзя, — Умути даже не дал помечтать, ответил быстро. Хару замер, так и не приблизившись. Его губы напряглись — он искал слова, которыми можно сторговаться. Перед глазами предстала картина, как по его губам размазывается помада. Умути не выдержал, свободной рукой сжал член сквозь скомканное платье. — Ах… — Умути толкнул пальцы до основания. — Боже, — Хару отвёл взгляд. Сухие губы схватили воздух. — Не отворачивайтесь, — он хотел, чтобы Хару сходил с ума. — Иначе я уйду. Хару послушался. Он не двигался, только через силу повернулся обратно к Умути, что звучно вздыхал сквозь зубы, ласкал и себя спереди, и сзади, но не показывал, как. — Вот так. Расслабьтесь, — голос не успокаивал, он угрожал. Когда Хару вернулся в нужное положение, Умути замедлился, убрал руку из-за спины, — Давайте посмотрим, что там у вас. Он пересел так, чтобы освободить ноги. Одну оставил согнутой около себя, другую протянул вперёд. Острый конец туфли остановился в сантиметре от колен Хару. Он напомнил: — Мне никто не запрещал трогать вас. И не встретил протеста. Когда глянцевый носок пролез между его ног, Хару поддался, развёл колени. Умути поправил платье, подтянул больше ткани к паху. На нём повсюду останутся мокрые следы. Туфля нежно проскользила по внутренней стороне бедра. Хару снова не выдержал, отвернулся, но на эту секунду Умути остановился, напоминая, что отворачиваться запрещено. Он сам едва сдерживался. То ли от того, чтобы убежать и наказать себя за непростительную вольность, то ли от того, чтобы запрыгнуть прямо сейчас на член. Пока он только нашёл его очертания подошвой. Хару прошипел. Показалось, что он двинулся навстречу. В глазах потемнело, но Умути не мог позволить себе слабость. Он надавил на молнию на штанах, ставших слишком тесными. Палитра эмоций от страха до безумной любви украсила лицо Хару. Он откинул голову на изголовье кровати. — Расстёгивайте штаны, господин, — Умути давил сильнее, лишь бы и дальше видеть эти эмоции. Он сжимал свой член, чтобы не кончить от одного вида и трения об ткань. — Если вы смущены, я могу не смотреть. Не обрисовав идею и не получив одобрения, он перешёл к воплощению — перетёк вперёд, вставая на колени вплотную к Хару. От резкого движения бретелька лифчика съехала на плечо, Умути коснулся кончиками пальцев коленей Хару и взглядом указал вниз. — Так я буду видеть только ваше лицо, — пояснил он. Хару выпрямил ноги, как ему было велено, и получил в награду рваный выдох и румянец на щеках Умути. Тот прополз вперёд, пока его колени не оказались по обе стороны от рёбер Хару, а руки могли коснуться скул. Юбка струилась по груди и животу. Умути решил, что умрёт тут же, как за его спиной расстегнётся молния. Он зажал себя в клетке между членом Хару и лицом Хару, и не мучался от невозможности выбрать, куда он хотел бы сесть сначала. — Я не смущён, — запоздало ответил Хару. Он и правда рассматривал без смущения всё, что перед ним предстало, впитывал тепло чужого тела. Его дыхание щекотало низ живота. Позади зашуршала ткань, едва слышно хлопнула мягкая резинка. — Продолжай. Закружилась голова. Умути укусил губу, чтобы не захныкать. Как назло, Хару больше не прятался, а смотрел в лицо. Это он теперь фантазировал о губах и ловил невидимые слёзы. Влажные звуки за спиной нашли медленный ритм. Умути потянул пальцы в рот, чтобы продолжить, как ему было велено. На секунду он отвернулся, чтобы перевести дух, и в поле зрения попали механические часы на тумбочке. Стрелки только что завершили очередной круг. Сердце сделало кульбит. — Господин, — он установил зрительный контакт. — Мой рабочий день окончен. Стало тихо, будто в разгар вечеринки разбили стеклянную бутылку. Умути получил нужные ему эмоции — разочарование, бессилие, яростное желание, и тогда продолжил полушёпотом, почти своим настоящим голосом: — Теперь вы можете меня трогать. Он бы взорвался, если бы не ощутил прикосновение Хару, и его добрый господин дал его — положил ладонь на бок, погладил кончиками пальцев, дал время их телам познакомиться друг с другом. С температурой, твёрдостью мышц, шероховатостью кожи. О большем Умути и не мечтал, но Хару приподнялся и легко коснулся губами впадины между рёбрами. — О, нет, — выдохнул Умути, имея в виду, что больше не готов терпеть затеянный им самим компромисс. Хару притянул его к себе за спину, мягко поцеловал. — Хочу, чтобы вы потрогали меня там, — Умути зажмурился. — Пожалуйста. Он открыл глаза. Посмотреть, как Хару близко, как он втягивает запах его кожи и, возможно, любит его хоть на стремящееся к нулю мгновение — этого достаточно, чтобы отплатить за бесконечную любовь Умути. — Хорошо, — Хару спустил руку со спины на бёдра, как бы удерживая от возможного падения. Другой нашёл колено и повёл вверх по чулкам. На границе с кожей нашёл подтяжку, оттянул, испытывая на прочность. Умути хотел кричать «быстрее», но в то же время радовался, что Хару успел оценить его наряд. А за последние оставшиеся сантиметры по ноге Умути в ужасе смахнул с глаз пелену, сжал плечо Хару, чтобы он тоже проснулся и отпустил его, ведь только так они смогут дальше видеться в этом доме, но Хару не успел понять, что от него хотят — он уже добрался до кружева трусов. Ладонь замерла в области мошонки, член предательски дернулся вверх. Умути так и держался за плечо, но смотрел сквозь Хару, на дерево, из которого сделана кровать. Он не мог двигаться, потому что не мог решить, отстраниться ему или толкнуться в руку. Хару не давал намёков кроме того, что не двигался в ответ. Он медленно вдохнул, так же медленно выдохнул, выпустил из лёгких всё, что мешало действовать и говорить. Он спросил, не поднимая взгляда от края платья, что болталось на бёдрах: — Так как к тебе лучше обращаться? — так тихо, что невозможно распознать эмоцию. Больше не было смысла притворяться кем бы то ни было. Умути расслабил связки, пропел соблазнительно-глубоким голосом: — А как надо, чтобы ты меня трахнул? Вокруг члена сжалось кольцо из пальцев, бёдра инстинктивно толкнулись в него. Хару до боли стиснул ягодицу, которая оказалась в его руке. — Снимай грёбаное платье, — не дожидаясь реакции, он потянул юбку вверх, не вполне понимая, как это делать. Умути спешно снял его через голову, потянулся за спину, чтобы расстегнуть лифчик, но ему не позволили: — Нет. Оставь. После выброса адреналина от страха разоблачения, перемешанного с восторгом, Умути мог только слушать инстинкты и следовать за самым красивым голосом. Голос сказал: — Пошарься в тумбочке, — чуть похлопал его по бедру. — Быстрее. Хару снял футболку, пока его руки ненадолго освободились. Умути убирался здесь каждый день, поэтому без дополнительных инструкций определил, в какой тумбочке и на какой полке хранилась смазка. До неё легко дотянуться, не вставая с кровати. Пока доставал и открывал баночку, обнаружил, что его не выгнали, не убили, не обругали, а обнимают за спину, целуют в шею и просят «быстрее». Быстрее. Он щедро выдавил прозрачный гель в подставленную Хару ладонь. Пока тот распределял смазку по члену, Умути воплощал свои мечты. Провёл большими пальцами вдоль острых скул, коснулся губ, которые тут же оставили на подушечках поцелуй, — нежный, но взгляд обещал, что Хару будет нежным, пока Умути его собственность, и выбора у него нет. Он уже давно принадлежит Хару, только теперь Хару его принял. Умути мечтал оставить на губах Хару след помады, но поцеловал не ради этого, а в благодарность. Хару притянул его к себе за затылок, вторгся языком в рот, мягко укусил. Красный цвет оставался на местах поцелуев. На бедро легла ладонь, влажная от смазки и настойчивая. Хару вошёл легко. Если Умути и было больно, он не заметил этого за абсолютной эйфорией, когда в голове нет ни единой мысли. Частое дыхание, шуршание чулок о покрывало и липкие звуки перемешивались с играющей в голове вымышленной песней о встрече, на которую не надеялись, но мечтали о ней долгие годы. Умути держался за плечи Хару, бретельки сползли до локтей. Его тихие стоны на ухо синхронизировались с жёсткими толчками, доказывающими любовь Хару. Он представил ненадолго, что это правда может быть любовь. Хару кончил глубоко внутри, вжимаясь в Умути бёдрами, грудью, руками. Тогда и Умути позволил себе излиться между ними. Он не отстранялся ни на сантиметр, пока мышцы не перестали сокращаться, и тогда тоже не отстранился, потому что его не прогнали. Хару гладил его по спине, прижимался к груди так, что мог слышать сердце, которое всё не успокаивалось — ждало приговора. Стоит дать повод родителям Хару усомниться в его половой принадлежности, Умути покинет этот дом. — Хару, — он сказал на ухо, хотел ускорить принятие решения. — Вы расскажете, что… — «что я не девушка», он хотел сказать, но между ними этого ещё не было произнесено, так что он оставил выбор за Хару. — Глупый, — он улыбнулся. — Знаешь, как семья обрадуется, что мне наконец понравилась девушка? Умути и правда почувствовал себя глупым в том очаровательном смысле, который Хару вложил. Он хотел смеяться. Убегая от смущения, он привстал с бёдер, посмотрел по сторонам, сказал: — Я здесь уберу, — приподнялся на колени, но тут же оказался притянутым обратно. — Нет, — его шёпот осязался губами, — твой рабочий день окончен.