Уязвимость

Белая облупившаяся краска. Стены, которые совсем недавно были сделаны на совесть, сейчас поела плесень. В углу виднелись чёрные нити. Уборщикам стоит от этого избавиться, пока оно не пошло дальше и не укоренилось основательно. Потому что потом любые средства будут бесполезны. Всё как в жизни. Не каждому удаётся поймать наиболее благоприятный момент. Слово, брошенное не в попад, действие, которое может иметь катострофические последствия. А справляться с ними придётся, как бы того ни хотелось. Твои ошибки рано или поздно настигнут тебя. И сожгут заживо. Именно так Пианист себя чувствовал. Тупая ноющая боль где-то около сердца, разливалась по груди, животу, опоясывала. По ощущениям это было нечто мерзкое, такое липкое и мягкое, словно раздавленный гнилой фрукт. Ещё немного и полезут черви. Глупо думать об этом уже постфактум. Когда то, что было сказано, вылетело изо рта по невнимательности. Проросло, словно эта глупая плесень. Он шёл просто куда глаза глядят. В штабе почти пусто. Середина дня, все расселись по кабинетам. Бухгалтерия составляет зарплатные квитанции, низший класс чистит оружие для дальнейших миссий, а некоторые придумывают сложные схемы того, как бы отмыть побольше денег с подконтрольных организаций, какие поставки совершить, и кого пустить в расход. Они столкнулись случайно. В середине коридора. Пианист сразу внутренне напрягся. Его рука инстинктивно стиснула папки, которые он нёс, прижав те к груди. Отчётность о количестве фальшивых купюр, произведённых за месяц. Довольно важно для него. Но ещё важнее был человек, стоящий перед ним. От него пахло сигаретами. Сильно. Такой родной, но вместе с тем и болезненно-ностальгический запах. Заправив волосы за ухо, Пианист поздоровался: — Здравствуй. По лицу Айсмена прошла волна неясной эмоции. Боль или отвращение, а может быть ненависть, но она точно там была. Совсем не похоже на его обычное холодное поведение. Но по итогу, он тоже сухо бросил: — Здравствуй, — а затем, кивок головой. И всё-таки Айсмен не полностью проигнорировал. Хотя мог бы. Особенно учитывая вчерашний инцидент. Не простит. Даже любя, это невозможно сделать. Загладить вину будет тяжело. Здесь не поможет дешевизна, которой Пианист обычно пользовался. Вот же влип. Ему не столь было жаль самого наёмника, сколь стыдно признавать собственную ошибку. Пианист был до того мерзкий в этом плане, что порой его воротило от самого себя. Айсмен слишком долго терпел подобные выходки. Подняв глаза, с прямыми плечами, он спросил: — Злишься? Но ответа не было. Вместо него лишь отторжение, нежелание отвечать. И раньше слова вытягивать сложно давалось, но сейчас особенно. Почему-то его это сильно разозлило: — Дуй губы сколько влезет, — с тихим раздражением бросил Пианист. — Я этот детский сад терпеть не намерен. Или возьми себя в руки, или– — Или что? — перебил его Айсмен, глядя прямо в глаза. Он застопарился. Прикусил губу. Черт. Не стоило так говорить. Ведь ему помогли, а в ответ получили ушат помоев на голову. И не сказать, что здесь сыграли их рабочие отношения. Нет. Айсмен помог просто так. Он едва ли не напрямую заявил при всех, что готов прикрыть спину Пианиста. А тот, в порыве эмоций, не только не поддержал этот жест, но и обернул против. Было ли стыдно? Было. Но гордость не позволяла признать поражение в этой битве. Однако ему и вовсе не стоит воспринимать Айсмена как соперника. Он никогда им не был. Судорожно выдохнув, Пианист сделал шаг ближе, будто бы готовясь к примирению. Будто бы делая одолжение, произнёс: — Признаю, поступил не лучшим образом. Айсмен лишь разочарованно глянул на него, изогнув бровь. И это всё? И этому человеку он открыл душу, на которой шрамов больше, чем на теле? Ему она разве сдалась? Судя по поведению — нет. Вздохнув, Пианист протянул руку, касаясь ею локтя наемника. Почти что покаянно опустил плечи. Порывисто начал объясняться: — Ох, ну прости. Прости меня, правда, прости. Но Айсмен чуть ли не с отвращением сбросил его руку. Раздражённо дёрнул щекой. Выпалил: — Всё, хватит. Мне это надоело. Тот аж опешил. Не такой реакции он ждал. Особенно когда решился переступить через себя, искренне, как ему казалось, попросить прощения. Но нет. Видимо, этой доли ему было недостаточно, чтобы поверить в то, что Пианисту действительно стыдно. И, нещадно продолжив нападать, Айсмен продолжил: — Я слишком долго терпел твои выходки. Это и так большая роскошь для такого куска дерьма, как ты. Казалось, почва ушла из-под ног Пианиста. Он просто смотрел на то, как человек, которому было дело до его души, сейчас вонзал в неё нож. Заслуженно, но не менее больно. Сам облажался. Но пусть так. Лучше, чем быть одному. Он действительно этого не хотел, и знает, что является куском дерьма, но у него появилась хоть какая-то надежда стать лучше. Рядом с ним. А теперь он уходит? Нет, так не пойдёт. Пианист почти что отчаянно взмолился: — Ну подожди, Айсмен, пожалуйста, дай мне всё объяснить. Однако тот был неприклонен. Вновь холод обжёг сердце. Чёткий, отчеканенный ответ, без тени сомнений: — Нет. Даже не желаю слушать. Он обижен. Глубоко. Это не исправить в одночасье. Отодвинув его с пути, наёмник зашагал дальше по коридору. Пианист позвал: — Айсмен! А ну вернись! Но в ответ послышалось довольно чёткое, громкое и ясное: — Пошёл к чёрту. И Пианист уж больно хотел за ним побежать. Однако не стал. Ему теперь плевать на то, что между ними было. Сколько ночей, сколько разговоров. А на то, что он его подчинённый и подавно. Здесь уже поздно о чем-то жалеть. Надо было думать раньше. Следить за своим поганым языком, за поведением. Он всё исправит. Переломается, будет унижаться, но исправит. Ведь Айсмен единственный, кто действительно мог терпеть его скотский характер, нормально переживать разрушительные даже для самого Пианиста порывы эмоций. За такого человека стоило держаться. А для этого было необходимо хоть чем-то пожертвовать.

***

Холодало. Была поздняя осень. Время шло своим чередом. Дела и работа съедали обыденные тревожные мысли. Их немало накопилось за несколько месяцев, особенно если учитывать недавний разлад в его маленьком мире. Это не смертельно, пережить можно, тем более, что они до сих пор находятся рядом, делят одно помещение. Но им ни разу ещё с того дня не удавалось выиграть момента уединения. Или же, по вполне логичным доводам Пианиста, Айсмен его попросту избегал. И, надо сказать, промышлял этим довольно давно. Он не похож на тот тип человека, который будет играть чувствами намеренно. Скорее, просто не показывать свои. Но ему было тошно. Всё казалось не тем, не то и не так сходилось. От этого несовпадения Пианист только больше накручивал себя. Он, не сказать, чтобы сильно страдал уже по самой ситуации, нежели от её последствий. В обычной фразе находил подтекст, придавая слишком большое значение интонации, языку тела. И совершенно не следил за своим. Айсмен действительно ощутимо отстранился. В общении из него и так больше двух слов не вытянуть, а теперь — и подавно. Однако больше всего по Пианисту било то, что с другими Флагами тот общался считай, что на равных. Ему эта ситуация — всё равно, что капля в море. Совершенно никак не задевает. Или, по крайней мере, так казалось. Он не был отнюдь пустой оболочкой от человека. Видел, что Пианист будет гордо задирать нос, страдая молча, не скажет ведь, что болит. Сам подойти и спрашивать не хотел. Если до конца быть честным, то мешала обида. Вполне уживаясь со своей головой, Айсмен сделал для себя выводы. Но что делать с ними дальше не решил. Просто пока плыл по течению, ожидая, куда же оно его вынесет. Раз уж Пианист публично унизил важного для него и близкого человека, пусть пожинает плоды. Не каждое обращение обходится безнаказанно. Он, конечно, права поучать и наказывать, не имел. Просто искренне не желал контактировать. Потребность со второй стороны. И первая не заставила себя долго ждать, учитывая присущую нетерпеливость. Поздно ночью Пианист стоял у дверей в многоквартирный дом. Он не знал, дома ли Айсмен, не знал, что будет, да и в конце концов, зачем вообще наведался сюда. Это был отдалённый квартал Йокогамы. Там имущество дешевле. Наёмнику платили много, но деньги не волновали. Важно другое — местоположение. Здесь оно наиболее выгодное. Он поднялся пешком на третий этаж. Постучал в дверь с набитой на ней тройкой. Стал ждать. И, по правде говоря, мысленно готовил себя к тому, что перед его носом её и захлопнут. Либо же вовсе не ответят. Но нет. Айсмен открыл. Лицо осталось таким же. Ничего не изменилось. Прикусив внутреннюю сторону нижней губы, Пианист взглянул на него, на широкие плечи под рубашкой, ослабленный галстук. Спросил: — Впустишь? Этого делать не хотелось. Но поздно давать заднюю. Раз уж он здесь, то не отстанет от него, покуда не получит желаемого. Айсмен всё-таки не собирался любезничать. Задал ответный вопрос: — Зачем пришёл? И по лицу сразу стало понятно, что не такого ответа Пианист ждал. Его опять что-то не устроило. Подавив порыв послать того к черту, тот зыркнул в сторону, скривив губы: — Хочу прояснить некоторые вещи. Но даже это не помогло убедить строгого наемника: — А если я не хочу? Резко выдохнув, Пианист опять посмотрел на него снизу вверх. Услужливо поинтересовался: — А вообще хочешь? Теперь он идёт на уступки. Ну надо же! Всего-то стоило показать зубы, как ему стало ясно, что в ответ тоже может нехило прилететь. И эта боль стала отрезвляющей. Заставила взглянуть на вещи иначе. Айсмен только хмыкнул. Отошёл, небрежно бросил, заходя вглубь квартиры: — Дверь закрой на щеколду. За ним тихо зашуршали шаги. Замок закрылся. Ночь обещает быть долгой. Дойдя до гостиной, он сел в кресло, напротив маленькой тумбочки с книгами. Посмотрел на человека в проходе. Тот без лишних слов подошёл, опустился в противоположное кресло. Айсмен смотрел на него прямо. Ждал. Пианист должен заговорить сам. Либо же — тянуть придётся из него долго. Сглотнув, тот опустил взгляд на свои сцепленные руки. Тихо, но чётко начал: — Полагаю, мне стоит извиниться как следует. Его слушали, не перебивая. Айсмену действительно было интересно, к каким выводам он пришёл за эти несколько месяцев, пока между ними был раскол. Монолог продолжился, поскольку не был прерван: — Прости меня. Я сожалею, что так поступил. Что выставил тебя перед другими людьми ведомым. Указал на место, как паршивой собаке. И после этого все слова как будто исчезли. Потерялись у него в горле. А пока тот ехал сюда, думал о многом, о чём хотел сказать. Но, к счастью, Айсмен подхватил диалог. Рассудил: — Мне важно не это. Ситуация всё равно быстро сошла на нет. Пианист от неожиданности поднял на него глаза. Нахмурился. Но ничего не сказал, дав другой стороне высказаться: — Это сделал ты. Тот, от которого я меньше всего ожидал. — И поэтому ты обижался, морщил нос? — скривив губы, саркастически спросил Пианист. — Нет. Не поэтому. — А почему? Он смотрел на него прямо. Голос был ровный: — Потому что ты ударил по самому больному. По моей уязвимости к тебе. Я слаб перед тобой. Эти слова прозвучали как приговор. Удушливая волна стыда накрыла Пианиста. Тем временем Айсмен продолжал подливать масла в огонь: — А ты? Что сделал ты, когда я решился пойти против себя самого? — А я… — начал тот, но почти сразу же запнулся. Порыв послать становился всё привлекательнее. Раз уж он такой рациональный, пусть мирится с последствиями. Или, если не устраивает хотя бы что-то, отваливается окончательно. Пианист не долго сидел в замешательстве. Пару секунд спустя перешёл в оборонительную позицию: — Хочешь сказать, я недостаточно для тебя хорош? Выбери тогда другого, отчего же оставаться с тем, кто не ценит? Умом Айсмен понимал, что подобные фразы исходят не от сердца, а от чего-то куда более примитивного. Желания психики сохранить себя в целости. Не разрушить картину, которую она себе выстроила. И пробиться через подобные преграды ему будет непросто. Это зависит не от правильных слов. Скорее от того, готов ли Пианист посмотреть в это и не отвернуться. Если ему действительно не всё равно, а будь оно иначе, они бы тут не сидели, то он послушает: — Я хочу понять, почему ты так поступил. В чём была моя ошибка? — вопрос звучал мрачно, устало. Но после него воцарилось молчание. Тяжёлое такое. Ножом можно резать. Сцепив зубы, Пианист решил, что лучше прикусить язык. Не начинать опять ту же схему. Но оправдываться уже поздно. Слова сказаны. Опустив глаза в пол, тот резко выдохнул: — Я не., — и вновь у него не нашлось, что сказать. Сердце сжала ледяная рука. Страх, что Айсмен сейчас просто перестанет слушать и выгонит. — Нет, не то, я… — он растёр глаза ладонями, сожалея о резком выпаде. — Я испугался. — Чего? — спросил Айсмен, глядя прямо на него. — Подожди, — выставил Пианист руку вперёд, прерывая его, — не дави на меня. — Я не давлю. И не перебивай меня, — интонация хоть и была строгой, но в ней не ощущалось враждебности. Он нахмурился, вновь пожалев о своей резкости. Прикусил губу: — Извини, — намерение вроде было благородное, прийти, искупить вину, восстановить разбитое. Но почему-то из раза в раз приходилось наступать на горло своей песне. И если Пианист хотел что-то поменять, то придётся поработать, сделать шаг в другую сторону. Прочь от того, к чему привык. Он снова начал, на этот раз уже аккуратно, стараясь не ранить: — Я не собираюсь оправдываться за свои слова. Язык у меня поганый. И то, что твоё терпение оказалось на исходе — вполне разумно. Извинения уже ничего не загладят, поэтому я здесь. Бездействие убивало меня. Айсмен кивнул. Услышал. Решил уточнить: — Бездействие или отсутствие костыля в виде меня? Пианист поднял глаза. Но в них не было злости. Отчаяние, раскаяние, вина. Признание ошибок всегда тяжёлый процесс. То, о чём была речь сейчас, как никогда соответствовало картине действительности. Когда ему не хватало уверенности, он брал её, когда не хватало сил, он брал их. И вот, в конце концов, брать стало неоткуда. Как бы с Айсменом они ни были близки и важны друг другу, нельзя всё время только черпать из этого сосуда. Но он уже настроил себя. Был готов признать: — Отсутствие. Я привык, что ты рядом, дёргаешь меня, а потом… тебя не стало и от меня будто оторвали кусок. — Мне стало в тягость постоянно латать то, что ты сам не можешь. Пианист пусто кивнул. Он всё ещё не признал этого полностью, но если ничего не делать, то ничего и не изменится. — Приму. И те извинения, я… просто заистерил, побоялся, что ты уйдёшь и некому будет прикрывать меня. — И? — выжидающе поинтересовался Айсмен. — И тогда я понял, — он сделал паузу, сцепив руки в замок, словно пытался таким образом поддержать себя, — в этом и суть. Я должен сам. Я не хромой, а ты — не моя сиделка. Ему в ответ кивнули. Одобрительно и утвердительно. Но здесь нет места оценкам. Он просто видел, что Пианист идёт другими путями, пытается разобраться и поддерживал этот порыв как мог: — Слышу. Но и я делал это не со зла. — Тебе было больно, — закончил за него Пианист. — Было. Единственное, что я увидел — это то, что я тебе важен меньше, чем чужое признание. Тот покачал головой. Пепельные волосы пошли волнами. Он взглянул на лицо наёмника: — Это не так. Ты мне нужен. — Зачем? — хмурился Айсмен. — Просто нужен, ясно? — взвился он опять, но теперь уже от того, что его не понимают. — Не потому, что умеешь спустить с небес на землю. Это не та причина, которая определяет важность, — теребя пальцы между собой, продолжал. — Мои мысли заняты тобой, тем, жив ли ты, и если я когда-то позволил себе пренебречь тобой, это не значит, что стал ненавидеть. Я неверно расставил приоритеты, чего не скажешь о тебе. Ты всё верно сделал, встал на мою сторону, потому что так и поступают дорогие люди. А я, — Пианист набрал в грудь воздуха, чувствуя, как застрявший ком тает, — не осознал этого вовремя, чтобы подавить своё чёртово тщеславие. Айсмен вздохнул. Подался вперёд, упёршись локтями в колени. Кивнул: — Слышу. Но не сужу. Говорю, что думаю сам. — Понимаю, — уже более спокойно звучал его голос, — не обвиняешь. Я тоже… постараюсь. Хочу стараться. Высокая фигура встала, разминая плечи. Хозяин квартиры оглядел апартаменты своим единственным глазом. После удостоил гостя вниманием. Утвердил: — Один не будешь. Две головы лучше. И впервые за вечер после этих слов на губах Пианиста появилась улыбка. Он поднялся с кресла. Приблизился. Вздохнул: — Лучше, не спорю. Мне свою бы в порядок привести. Айсмен на это покачал головой. Рассудил: — Нет объективности, правильного или неправильного. Делай так, как умеешь. Но его тут же поспешили осадить, дав понять, что этого и не требуется: — Да, да, просто… хочу, чтобы ты был рядом. Уже по другим причинам, — теребя концы своей перчатки, защипывая её другой рукой, проговорил Пианист. Айсмен сделал пару шагов к нему. Медленно, проверяя, готовы ли его впустить, а не снова защищаться. И ему ответили мягкостью. Пассивной, но, тем не менее, отсутствие нападения — уже результат. Он тихо попросил: — Останься. Поздно домой ехать. Пианист поднял на него глаза. Ослабил контроль. По нему тоже скучали. Это воссоединение не только одного его волновало. Айсмена тоже. Просто другой он человек. И в этом нет ничего плохого.