Спаси и сохрани

Иногда мне кажется, что человек - это просто набор привычек и шрамов. Привычка вставать ни свет ни заря. Привычка проверять, заряжен ли револьвер. Привычка не верить ни единому слову, особенно когда тебе улыбаются. А шрамы… те, что на коже, и те, что внутри. Внутренние… они… они хуже. Ведь их не спрячешь под мундиром. Война научила меня Кейу Альбериха одной простой вещи: завтра может не наступить. А если и наступит… оно будет таким же дерьмовым, как и сегодня. Так какой смысл надеяться? Какой смысл верить в лучшее, когда лучшее - это просто когда никто в тебя не стреляет? Я сидел в своём кабинете, тупо глядя в заколоченное окно, и где-то на полпути между глотком кофе с виски и очередной пометкой в отчёте меня накрыло. Снова. Этот запах. Порох, сырая земля и кровь. Чья?  Уже не важно. Крик. Громкий, режущий. А потом тишина. Такая, что в ушах звенит до сих пор. — …Капитан? Капитан Альберих!  Я резко очнулся. Передо мной стоял Беннет. Взволнованный, бледный. Смотрит так, будто я сейчас застрелюсь или брошусь на него с ножом. Ни то ни другое мне не светит, парень. Я уже слишком стар для такого театра. — Чего тебе? — голос прозвучал хрипло. Я даже не заметил, когда успел сжать ручку так, что побелели костяшки. — Мисс Гуннхилдр просит вас зайти. Командор Варка вернулся. Варка вернулся?  Я моргнул. Выдохнул. Почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не от страха, скорее от раздражения. Потому что командор никогда не возвращается с хорошими новостями. И никогда не зовёт просто так поболтать о погоде. — Давно? — спросил я, поднимаясь. — Час назад. — И настроение? Беннет замялся. Красноречивее слов. — Понял. Свободен. Он кивнул и исчез. А я остался стоять посреди кабинета и смотрел на своё отражение в тусклом стекле разбитого шкафа. Чёрные волосы вечно лезут в глаза. Карамельная кожа, наследие от матери, чьё лицо я уже забыл. Синие глаза,холодные, пустые. Никогда не замечал в них ни искры того огня, который был на войне.  Может, он потух вместе с тем мальчишкой, которого разорвало в клочья у меня на руках? А может, его и не было никогда? Может я никогда и не жил? Может я и не человек? Кукла умеющая убивать?  Хуй поймёшь, кто я такой. И что я. То ли полицейский, который ненавидит полицию. То ли ветеран, который не может забыть фронт. То ли просто мужик, который устал настолько, что даже вставить стекло в окно не может уже пять лет. А может, я вообще никто. Просто человек в мятой рубашке, который идёт на вызов к начальнику с единственной мыслью: «Ну и похуй. Главное, чтобы кофе не остыл». Я поправил жетон, одёрнул пиджак и вышел в коридор. Варка ждёт. А значит, приятного мало. Я вышел в коридор. Он длинный, узкий, с облупившейся краской на стенах и запахом дешёвого табака, который въелся здесь ещё до моего назначения. Лампы горят тускло, экономия, мать её. Или просто всем насрать. Скорее второе. Я ещё не дошёл до конца, а уже услышал их. Эмбер и Мика, что-то яростно обсуждали, перебивая друг друга. Беннет стоял чуть поодаль, нервно поглядывая на часы. Увидели меня, вскинулись, выпрямились. Как по команде. Забавно. Я не генерал и даже не чёртов герой. Я просто капитан, который иногда дает поручения, или отчитывает если уж совсем херово работают. — Давно прибыл? — спросил я, хотя ответ знал заранее. Просто нужно было что-то сказать. Сломать эту гребаную тишину, что повисла между нами. — Час назад, — ответил Мика. Коротко, по делу. Она вообще не любит болтать. Хорошее качество. Редкое. — Очень раздражённый. Удачи. Я хмыкнул. «Удачи».  Ха. Удача - это когда тебя не убили на войне. А здесь… здесь удача не при чём. Есть только Варка и его настроение. Сегодня оно паршивое. Значит, паршиво будет всем. Я пошёл дальше. Коридор тянулся бесконечно. Знаете это чувство, когда идёшь на верную взбучку, а каждый шаг будто в болоте?  Ноги тяжёлые, в голове пустота, но при этом туда лезут всякие мысли. Ненужные. Свои. Вот, например: почему у нас в участке никогда не моют полы? Или моют, но чем-то таким, от чего воняет ещё сильнее? Или это просто мои тапки воняют? Надо купить новые. А может, купить новую жизнь? Говорят, в Америке всё иначе. Там нет Варки. Там есть солнце. И окна со стёклами. Но кто меня туда пустит? Одноглазый ветеран с кучей проблем в голове и с любовью к виски. Да они там таких на границе разворачивают быстрее, чем я успею сказать :«простите, я не буду стрелять в вашего шерифа». Ладно. Хватит. Я подошёл к двери кабинета командора. И тут же наткнулся на Сахарозу. Она стояла у своего столика. Маленькая, хрупкая, с вечно испуганными глазами.  Девочка-секретарь. Та самая, с которой я два месяца назад хотел закрутить интрижку. Почему? Потому что она была рядом. Потому что скучно. Потому что после войны я вообще перестал понимать, зачем нужны чувства, если можно просто потрахаться. Она бедняжка совершенно не поняла моих намёков. А может, поняла, но решила притвориться дурой.  Если так то… умная девочка. Я бы на её месте сделал то же самое. Теперь она предпочитает меня избегать. Отводит взгляд, краснеет, быстро говорит «доброе утро» и надеется, что я пройду мимо. — Доброе утро, капитан, — пробормотала она, уставившись в стол. Я сухо кивнул. Даже не улыбнулся, лишь толкнул дверь и вошёл. Кабинет Варки, отдельный круг ада. Не потому, что там страшно. А потому, что там душно. Всегда. Даже зимой, когда на улице минус, здесь почему-то жарко и пахнет потом, бумагой и старым деревом. Окна тоже забиты, но не досками, а плотными шторами. Варка не любит свет. Говорит, что режет глаза. Я думаю, он просто боится смотреть правде в лицо. — Альберих! — рявкнули с противоположного конца комнаты. Он сидел за столом. Массивным, дубовым, с кучей ящиков, где, наверное, хранятся грехи всего нашего участка. Он был в своей обычной манере, поджатый, злой, со шрамами, которые делали его лицо похожим на карту боёв, где он побывал. Я старался не смотреть на эти шрамы. Они напоминали мне о фронте. О месяцах, проведённых в грязи и крови. О том, как я держал парня, у которого не было лица, и слушал, как он шепчет «мама». Гадкие воспоминания. — Интересно, какая причина заставила тебя опоздать на собрание? — Варка сверлил меня взглядом. Обычно он начинает с кого-то другого. Сегодня, похоже, моя очередь. «Думы о выбитом окне и нежелание видеть присутствующих» — подумал я. Вслух, естественно, не сказал. Потому что я не самоубийца. — Простите, командор. Много документов, засиделся. — Садись уже. Я даже не взглянул на него. Просто прошёл к свободному стулу и плюхнулся. Сел рядом с Джинн. Она даже не повернула головы, но я кожей почувствовал её недовольный взгляд.  Джинн,правильная. Всегда была правильной. Она верит в закон, в порядок, в то, что мы делаем важное дело. Смешно. Важное дело - это не дать себе сойти с ума. А всё остальное - декорации. Я наклонился к Сидевшей слева Эоле чуть ближе, чтобы спросить шёпотом: — Что я пропустил? — Пока ничего важного, — так же тихо ответила она. — Ругал мэра. Эола. Капитан Лоуренс. Высокая, худая, с вечно сжатыми губами и взглядом, который может заморозить чай в кружке. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и крутила в пальцах ручку. Ей было скучно. Ей всегда скучно, когда речь не идёт об охране короля. Последнее время она работала с «важными людьми» и спустилась к нам только потому, что Варка приказал. Её место… там, где пахнет деньгами и властью. А здесь пахнет бедностью и отчаянием. Я окинул взглядом комнату. Большой стол - шесть стульев. В углу  старый сейф. Высокий, чёрный, с блестящей ручкой. Я иногда думаю, что там лежит. Деньги? Оружие? Компромат на мэра? Варка любит контролировать всё. Даже то, что не должен. У стены, вешалка с его плащом. Тяжёлым, чёрным, как душа у любого, кто пережил войну. И шляпа. Широкополая, как у детективов из дешёвых романов. Иронично. Мы живём не в романе. Мы живём в дерьме. Я перевёл взгляд на Варку. Он уже начал говорить. Что-то про территории, про левый берег Темзы, про пастора Пейджа… Я не слушал. Я просто сидел, смотрел на шрамы Варки и думал: «А насколько нам всем насрать друг на друга?» Эоле насрать. Джинн пытается делать вид, что нет. А я… мне насрать настолько, что я даже окно не могу вставить уже пять лет. Потому что какой смысл? Всё равно разобьют. Варка продолжал говорить. Я уставился в стол, рассматривая царапины на дереве. Их было много. Как у меня в голове. Как у всех нас.  — …в общем, ходить вокруг да около не буду, — командор откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Говорю сразу, дела у нас отвратительны. Я внутренне усмехнулся. «Дела отвратительны». Когда они были хорошими? Я что-то не припомню такого дня, чтобы Варка вошёл в кабинет, улыбнулся и сказал: «Ребята, всем по премии, расходимся». Нет. У нас всегда всё отвратительно. Это такой местный колорит. — К нашему подразделению добавилась территория за левым берегом Темзы, — продолжил он, барабаня пальцами по столу. — А там, как водится, большие проблемы с правопорядком. Левый берег. Господи. Да там даже крысы боятся ходить. Я бывал там пару раз после войны, по пьяни, конечно, потому что в трезвом уме туда не сунется даже самоубийца. Узкие улочки, грязь, нищета, и каждый второй готов продать родную мать за шиллинг.  И нам туда теперь ездить? Отлично. Просто отлично. Варка явно решил, что мы мало страдаем. — Поступило прошение от пастора Пейдж… Джинн вздрогнула. Я покосился на неё краем глаза. Она сидела с каменным лицом, но я-то видел, как побелели её костяшки на коленях. Каждое упоминание отца вызывает у неё только отвращение. А может, не только отвращение. Может, там ещё и страх. И боль. И тысяча других чувств, которые нормальные люди предпочитают закапывать поглубже. Я её понимаю. У меня с отцом тоже не сложилось. Только он меня не унижал морально, а просто свалил, когда я ещё в штаны гадил. Что лучше, хрен его знает. — В приюте, за которым он закреплён, начали пропадать дети, — Варка сделал паузу, давая нам переварить. В комнате повисла тишина. Такая, знаете, липкая. Когда все слышат слова, но никто не хочет их принимать. — Не удивительно, — высказалась Эола. Она даже не повернула головы, просто продолжала крутить ручку в пальцах. — Времена сейчас такие. Война, болезнь… Причины у этого понятные. Зачем ему привлекать полицию? Правильный вопрос, Лоуренс. Молодец. Я тоже подумал об этом. Пастор Пейдж -?старый хрыч, который всегда решал свои проблемы сам. Он не из тех, кто бежит в полицию при первых признаках беды. Значит, что-то пошло совсем не так. Что-то, что он не может контролировать. А когда такой человек не может контролировать ситуацию… это плохо. Очень плохо. — Подробности есть? — спросила Джинн. Голос у неё был ровный, но я почувствовал напряжение. Она была обеспокоена. В монастыре монахиней служила её младшая сестра. Барбара. Милая девочка с большими глазами и вечной улыбкой. Я видел её пару раз. Она совсем не похожа на Джинн. Мягкая. Добрая. Таких на войне убивают в первую очередь. — Месяц, — Варка поднял палец. — Шесть пропавших детей. И один выпотрошенный труп. Я замер. Шесть детей. За месяц. Это не просто «пропадают». Это система. Кто-то целенаправленно забирает их. Или уводит. Или… Варка передал Джинн конверт. Она дрожащими руками достала фотографии. Я краем глаза взглянул на первую. Мальчишка. Лет двенадцать-тринадцать. Худой, бледный, с открытыми глазами, которые смотрели в никуда. Глаза мертвеца. Пустые. Холодные. Я ничего не почувствовал. И это меня напугало. Не сам труп. Не то, что с ним сделали. А то, что я смотрел на обескровленное  тело ребёнка и чувствовал… пустоту. Ни отвращения. Ни жалости. Ни злости. Просто — «ага, ещё один». Как будто война выжгла во мне всё, что могло реагировать на смерть. Неужели я стал настолько чёрствым? — Война оставила свой след, — сказала Эола, наблюдая за тем, как Джинн перебирает фотографии. — У многих башку снесло. Не удивлюсь, если убийца бывший вояка. Я кивнул про себя. Эола права. После победы многих военных не отпускали воспоминания. Кто-то сходил с ума. Кто-то заливал травмы алкоголем. Кто-то начинал видеть врагов в мирных жителях. Не обходилось и без внезапных вспышек гнева и убийств. Так что да, я тоже придерживаюсь этого вывода. Но… ребенок без крови? Это не просто вспышка гнева. Это холодный расчёт. Кто-то знал, что делал. Кто-то умел обращаться с ножом. Или скальпелем. — У найденного тела не было печени и сердца, — Варка осел в кресло и налил себе воды из кувшина. Я видел, как дрожит его рука. Всего на секунду. Но я заметил. — Подозрительно. «Подозрительно»? Командор, это мать вашу не «подозрительно». Это «кто-то собирает детские органы, как сувениры». Или… я даже не хочу думать, для чего ещё могут понадобиться органы. Чёрный рынок. Трансплантация. Ритуалы. Всякое бывает. Война открыла такие ящики Пандоры, что лучше ими не интересоваться. — В общем, пастор Пейдж бьёт тревогу и надеется на нашу помощь, — закончил Варка. Эола закатила глаза. Я её понимал. Она совершенно не хотела заниматься делом какого-то там приюта. Последнее время Лоуренс работала с охраной короля и не хотела лишаться спокойного и сытного места. Кто бы хотел? Сиди себе во дворце, глазей на важных людей, получай хорошие деньги. А тут левый берег Темзы, трупы детей и старый пастор с проблемами. Джинн скорее всего согласилась бы. Но Варка держит свою любимицу рядом с собой. Не отпустит. Ей доверяет больше, чем всем нам вместе взятым. А значит… — Простите за опоздание! Дверь распахнулась с громким стуком, ударилась об стену так, что штукатурка посыпалась. В дверном проёме во всей красе сиял капитан Тарталья. В его руках —бутылка, предположительно с алкоголем, и небольшая коробочка, перевязанная бантом. Я усмехнулся. Прекрасно зная, кому он несёт этот подарок. Джинн, конечно. Тарталья тает по ней, как мороженое на солнце. Идиот. Не потому что влюблён, это нормально. А потому что не понимает… Джинн не из тех, кто клюёт на бантики и букеты. Ей нужен порядок, закон и чтобы всё было правильно. А Тарталья - это хаос на двух ногах. У них нет будущего. Но он всё равно продолжает. Надеется. Глупец. — Могу войти? — спросил он, сверкая улыбкой. Варка устало потёр переносицу. Я впервые увидел Аякса на фронте, в июле, через две недели после создания союза между тремя великими державами. Он был отправлен в отряд Варки после того, как войска империи прибыли к границам Германии. Мы с ним совершенно не поладили. Тогда русский мальчишка показался мне ненадёжным. Слишком громким. Слишком ярким. Слишком живым для места, где все вокруг умирают. Но я изменил своё мнение, когда раненый Тарталья вытаскивал меня из-под пуль. Волок по грязи, ругался на трёх языках, а потом, когда мы упали в воронку, просто сказал: «Ты ещё должен мне бутылку виски, урод». С тех пор я ему доверяю. Не во всём. Но в том, что он не бросит в беде -  да. А потом в его империи случилась революция. Он вместе с семьёй бежал в Лондон, где его уже ждал бывший сослуживец. Варка. Который сейчас смотрел на него так, будто готов придушить голыми руками. — Идиот, — прошептала Эола, не шевеля губами. Я согласен. Но идиот, наш идиот. — Командор, давайте продолжим? — сказала Джинн, даже не взглянув в сторону Тартальи. — Вы уже слышали про пропавших детей? — спросил Аякс, усаживаясь на своё место. Эола правда пыталась сдержаться, чтобы не ударить его. Я видел, как сжались её челюсти. Ещё немного, и она бы зарычала. — Мы как раз это обсуждаем, — голос Варки звучал ровно, но я чувствовал, что терпение у него на пределе. — Есть мысли? — Ну конечно! — подскочил со своего места Тарталья и энергично кивнул. — Благодаря своим связям с… в общем, неважно с кем, я узнал, что на чёрном рынке всплывало сердце, принадлежащее ребёнку четырнадцати лет. Продавца и покупателя, естественно, не разглашают, но есть некоторые мысли, что «товар» связан с приютом. Что за связи такие у Тартальи, я даже знать не хотел. Чёрный рынок - это вам не лавочка с углом. Там люди головы пробивают за информацию. И если Чайлд туда залез… значит, у него есть люди, которые работают по ту сторону закона. Или он сам с ними работает. Но они всегда выручали наш участок в самые тяжёлые времена. Так что я молчу. И делаю вид, что ничего не знаю. — Значит, не сумасшедший вояка, — сказал я, задумавшись. Сердце. Орган. Не просто убийство , извлечение. Кому-то нужно именно сердце. Для чего? Трансплантация? Но кто будет вшивать в себя сердце неизвестного ребёнка с левого берега Темзы? Или… ритуал. Я слышал про всякие культы, которые возникли после войны. Люди сходили с ума от страха, от потерь, от безнадёги. Начинали верить в любую чушь, лишь бы была надежда. А самые отчаянные приносили жертвы. — Нужно ехать в приют и опросить монахинь, — предположила Джинн. — Может, что-то видели? — Значит, Тарталья и Кейа займутся этим вопросом, — отрезал Варка. Я не показал своего недовольства. Прекрасно помня, как Варка поступает с теми, кто не следует его приказам. Один раз я попробовал спорить. Больше не хочется. До сих пор шрам на спине напоминает о том, что командор умеет убеждать. А вот Тарталья, кажется, воодушевился. Глаза загорелись, улыбка стала ещё шире. Вот он, идеальный полицейский. Жаждущий помогать людям. Жаль, что я не был таким. В полицию я пошёл только потому, что в армии больше не нужен был одноглазый ветеран. Может, стоило сменить деятельность? Купил бы себе небольшой бар, стал бы толкать дешёвое пойло работягам с завода… Вечерами сидел бы у стойки, протирал стаканы и ни о чём не думал. Ни о пропавших детях. Ни о Варке. Ни о войне. Но меня понесло не туда. Как всегда. Остальную часть заседания я уже не слушал. Голова была заполнена мыслями о приюте. О пасторе Пейдже. После того как Варка распустил нас, мы с Тартальей договорились отправиться в приют после полудня. Отлично. У меня будет время морально подготовиться. Из своих сотрудников я решил взять только Беннета. Мальчишка шустрый, задаёт правильные вопросы и не лезет под руку. Эмбер слишком резкая, Мика, бесполезный его тошнит от вида крови.  А я не хочу, чтобы приют превратился в балаган. До отъезда оставался час. А значит, я успею выпить ещё бокал вина. Неплохо… Я вышел из кабинета, прошёл мимо Сахарозы, которая даже не подняла головы, и направился к себе. В голове крутилась одна и та же мысль: «Почему именно дети?» Но ответа я не знал. И это бесило больше всего. *** До приюта мы доехали без приключений. Если не считать того, что Тарталья всю дорогу молол какую-то чушь про свои «связи» и про то, как он однажды раскрыл дело о контрабанде, даже не выходя из паба. Я слушал вполуха, кивал в нужных местах и думал о своём. О том, почему Варка отправил именно нас. О том, что мы найдём в этом чёртовом приюте. О том, что виски в термосе почти закончилось, а день только начался. Потом была грязь. Много грязи. Дорога к приюту разбита так, что казалось, будто мы едем не по Лондону, а по полю боя под Верденом. Машину трясло, Беннет на заднем сиденье побледнел и, кажется, молился всем богам сразу. Я его понимал. Я тоже молился. Только не богам, а тому, чтобы у меня хватило терпения не придушить Тарталью до того, как мы доедем. Когда мы наконец остановились, я вышел из машины и замер. Под ногами хрустнула ветка. Громко и зло. Прямо над головой заорала сорока, взлетели сидевшие на проводах воробьи, мелькнув серыми крылышками. Я затаил дыхание, глядя на старый, посеревший от времени монастырь. Это место было для меня родным. После того, как отец бросил семью, мать сдала маленького Кейю в приют на пару месяцев. Обещала забрать сразу же, как найдёт хорошую работу. Видимо, до сих пор ищет… Хотя, признаться, на мать я уже давно не злился. Прекрасно понимал, что жизнь у неё безрадостная и бедная. А с ребёнком так вообще стала бы невыносимой. Так что я надеялся, что без меня она смогла обрести счастье. Надеялся. Но не верил. — Пугающее место, — сказал Тарталья, выйдя следом и взглянув на покосившиеся ржавые ворота. — Давай быстрее закончим здесь и выпьем, а? Я кивнул. Хотя знал: Варка сразу потребует письменный отчёт. Боже, за что мне это всё? Ворота скрипели, как старая бабка с артритом. Двор был обнесён каменной стеной, местами обвалившейся, местами заросшей плющом. Внутри пахло сыростью, ладаном и чем-то ещё. Чем-то, что я не мог узнать, но что щекотало ноздри и вызывало смутное беспокойство. К счастью, нас уже ждали. Пастор Пейдж - сухой, жилистый старик с жёстким взглядом и тяжёлой челюстью вышел навстречу. Он оправился от травм, полученных несколько лет назад, и теперь уже мог самостоятельно ходить. Слегка прихрамывая, но уверенно. При виде старого подопечного он скупо улыбнулся и протянул мне свою шершавую ладонь. — Несмотря на обстоятельства, я рад тебя видеть, — сказал он. Как же он постарел. Лицо покрылось новыми морщинами, глаза потускнели. Но голос всё такой же, твёрдый, командный, как у человека, который привык, чтобы его слушались. — Я смотрю, ничего не меняется? — спросил я, пожимая его руку. — У приюта опять проблемы? — Пройдём во двор, побеседуем. Пастор Пейдж говорил как истинный англичанин старой закалки. Витиевато, с намёками, с паузами в нужных местах. И судя по выражению лица Тартальи, он не понимал и половины его речи. Аякс силился уловить смысл, хмурился, открывал рот, чтобы что-то спросить, но тут же закрывал. Я решил: надо отослать его осмотреть окрестности. И поговорить с бывшим опекуном наедине. Так и сделал. — Тарталья, — я кивнул в сторону сада. — Пройдись, посмотри, что к чему. Может, заметишь что-то подозрительное. Он кивнул с таким энтузиазмом, будто я отправил его не в грязный сад, а в бордель на Пикадилли. Идиот. Но полезный. Мы с Беннетом пошли за пастором. Я осматривался. И здесь… на удивление… царила радостная атмосфера. Странно. Для места, где пропадают дети, здесь слишком спокойно. Маленькие ребятишки играли в салки, визжали, падали в траву. Подросшие возились на небольшом огороде пололи грядки, поливали какие-то чахлые кусты. Монахини медленно плыли по каменным дорожкам, беседуя о своём. Их чёрные рясы мелькали между деревьями, создавая ощущение, что мы попали не в приют, а в какой-то другой, параллельный мир. Мир, где нет войны, трупов и чёрного рынка. Я попытался разглядеть знакомые лица. Вглядывался в каждую монахиню, в каждого ребёнка. И… к сожалению, никого не узнал. Те, кого я помнил, давно выросли, разъехались или умерли. Время отличный мусорщик. Оно вычищает всё, что было раньше, и заполняет пустоту новым. Мы уже почти дошли до скамейки, где пастор собирался начать разговор, как вдруг… Я её заметил. Она стояла у колодца, спиной ко мне, но я сразу понял… необычная. Слишком высокая для женщины. Слишком тонкая. Руки длинные, пальцы нервно перебирают край рукава. А волосы… Господи, волосы. Алые. Как пламя. Как кровь на снегу. Они выбивались из-под капора яркими прядями, спускались на плечи, горели на солнце да, даже в этом сером лондонском свете они горели, мать их. А потом она повернулась. И я забыл, как дышать. Лицо. Тонкое, острое, с высокими скулами и чётко очерченными губами. Бледная кожа, почти фарфоровая. А глаза… алые. Ярко-алые. Как спелая вишня. Как рубин. Как кровь, которую я видел на поле боя, но красивее. В сто раз красивее. Они смотрели на меня в упор, без страха, без смущения. И в них было что-то такое… древнее. Опасное. Хищное. А потом она улыбнулась. И я увидел клыки. Не как у нормального человека. Нет. Длинные, острые, чуть выступающие из-под верхней губы. Белые, как кость, которой обглодали все мясо. Необычные. Жуткие. И одновременно… чертовски притягательные. У меня внутри что-то перевернулось. И потекло. Вот чёрт. Слюни потекли. Буквально. Я сглотнул, но во рту всё равно пересохло. Я не мог отвести взгляд. Смотрел на неё, на это странное, андрогинное лицо, на эти алые глаза, на эти клыки, на эту ногу в разрезе рясы, длинную, стройную, обтянутую грубой тканью, и чувствовал, как где-то глубоко, под слоями усталости, цинизма и выгоревшего на войне энтузиазма, просыпается что-то давно забытое. Интерес. Желание. Охота. И страх? Нет. Не страх. Что-то другое. Что-то первобытное. Она тоже не отводила взгляд. Стояла у колодца, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Оценивала. Изучала. Будто решала, стоит ли со мной связываться. — Капитан? — голос Беннета прозвучал как из-под воды. — Что? — я резко обернулся. — Пастор Пейдж начал рассказывать. — А. Да. Слушаю. Я не слушал. Я краем глаза следил за ней. Она отвернулась, но я чувствовал её взгляд на своей спине. Жёсткий. Изучающий. — …в общем, дела у нас хуже некуда, — донеслось до меня. Пастор говорил со мной? А я всё прослушал. Зато слушал Беннет. Мальчишка делал пометки в своей записной книжке и активно задавал вопросы. Хоть кто-то тут работает. — Что-то странное замечали? Может, подозрительных людей? — спросил Беннет, видя, что капитана совершенно не волнует этот разговор. — Я нет, — пастор покачал головой. — Всё свободное время мы с сёстрами тратим на восстановление монастыря. Но наш доктор говорил о… в общем, не буду врать, вам лучше поговорить с ним. — Доктор? — переспросил я, наконец возвращаясь в реальность. Откуда в нищем приюте доктор? Насколько я знал, все врачи стремились в королевский госпиталь или, в крайнем случае, переезжали в Америку в поисках более высокой зарплаты. Кто вообще в здравом уме согласится работать здесь? Тут на ум приходило два варианта: либо этот доктор очень уж любит детей, либо… либо прячется от закона. Подозрительно. — Что за доктор? — Иль Дотторе, — ответил пастор. — Итальянец. Итальянец. Подозрения только усиливаются. — Знаю, что ты подумаешь, — пастор посмотрел на меня с укоризной. — Но нет, Кейа, не стоит его подозревать. Он великодушный и жертвенный человек. Любящий детей. Он помог нам с болезнью. Я доверяю этому человеку. — Зря вы так, пастор, — я театрально развёл руками. — Я сегодня только собираю информацию и всё. Выводы будем делать по ходу расследования. Я снова скользнул взглядом в сторону колодца. Её там уже не было. Только девочка с перевязанной ногой стояла одна, смотрела на меня большими испуганными глазами. Куда она делась? — С вашего позволения, я бы хотел поговорить с сестрой Розарией, — сказал я пастору. — А Беннет запишет ваши показания. Пастор кивнул. — Она внутри. Я наклонился к подчинённому и прошептал на ухо: — Как закончишь — возвращайся в машину. Не маячь на виду. Мальчишка кивнул. Я развернулся и пошёл к зданию. А в голове крутилась только одна мысль. Эта монашка. Алые волосы. Алые глаза. Клыки. Нога в разрезе рясы. И улыбка. Эта гребанная улыбка, от которой у меня сейчас стояк, как у салаги в борделе. Вот чёрт. Вот чёрт, чёрт, чёрт. Я даже имени её не знаю. А уже хочу подойти поближе. Нарушить все границы. Заглянуть за воротник этой дурацкой рясы и понять… кто она такая. Потому что монахини с клыками не бывают просто монахинями. Я пошёл быстрее. Внутри здания пахло старым деревом и ладаном. Тусклый свет пробивался сквозь узкие окна. Я прошёл мимо алтаря, заваленного обломками крыши, затянутого тканью, на ремонт денег не было, как и пять лет назад. Монахини мельтешили в проходах, но я не смотрел на них. Я искал её. — Альберих? Я обернулся. Розария. Стояла у лестницы, скрестив руки на груди. Выглядела старше своих лет. Война, голод, работа. Ужасная монахиня. Не верит в бога, много пьёт, нарушает запреты. Но если бы не она и её связи, приют не продержался бы так долго. — Ну и рожа! — усмехнулась она. — Война тебя потрепала. — А ты как всегда мила, — буркнул я, подходя ближе. И тут же, не удержавшись, спросил. — Кто эта? С алыми волосами и клыками? Розария усмехнулась. Достала из-под рясы пачку сигарет, протянула одну мне. Я закурил с благодарностью. Сделал глубокую затяжку. Выдохнул дым. — Лу, — сказала она. — Моя новая головная боль. — Лу, — повторил я, пробуя имя на вкус. Короткое. Острое. Как клыки. — Откуда взялась? — Приехала вместе с доктором. Вроде бы он ей жизнь спас. Теперь она везде сопровождает его. Пойти-то больше некуда. А Пейдж и рад, работы много, лишние руки не помешают. Она, кстати, на редкость трудолюбива. — Трудолюбива, — повторил я, не сводя глаз с двери, за которой скрылась Лу. — И очень странная. — Ты бы видел её лицо, когда она первый раз переодевалась в келье, — хмыкнула Розария. — Все сестры повыскакивали. — В каком смысле? — В прямом. Там есть… нюансы. — Какие нюансы? Мы сели на лавку у стены. Где-то сверху доносилось пение, девочки репетировали хор. Голоса тонкие, высокие, почти небесные. И на этом фоне голос Розарии звучал как наждак. — Она... странная, — начала монахиня. — Я в жизни не видела таких людей. И я не про цвет глаз и волос. Я про... строение. — Конкретнее. — Плечи. Широкие. Слишком широкие для женщины. Руки... мужские. Не накачанные, нет. Длинные, жилистые. И пальцы. Длинные пальцы. Как у пианиста. Или у убийцы, — она усмехнулась. — я подумала, может ладно, тяжелый труд, физическая нагрузка, а потом как-то раз заметила… адамово яблоко. Я замер. — Что? — Адамово яблоко, — повторила Розария. — Кадык. Я видела, когда она пила воду. Запрокинула голову, и... ну, понимаешь. У женщин он не так заметен… а тут явно мужской. Да и у неё голос... низкий. Она старается говорить выше, но иногда срывается. На полтона. Еле заметно. Но я слышала. Я молчал. В голове щёлкали детали, как пазлы, которые никак не хотели складываться в картинку. — Ты думаешь, она... — начал я. — Я ничего не думаю, — перебила Розария. — Я тебе говорю, что видела. А выводы делай сам. Ты полицейский, а не я. — И давно ты это заметила? — С первой недели. — она пожала плечами. — Я же не слепая. Но я никому не сказала. Потому что, Кейа, какая разница? Человек работает, не ворует, детей не обижает. Если ей удобнее притворяться женщиной,ради бога. Может, от армии бежит. Может, от долгов. Может, от грехов, или папаша дома насиловал, мордаха то симпатичная.  — Или от закона. — Или от закона, — кивнула Розария. — Но ты посмотри на неё. Она же... хрупкая, что ли. Несчастная. В глазах такая тоска, что мне иногда страшно становится. Думаю:«Господи, что ж с тобой сделали, что ты даже имя своё настоящее боишься назвать?» Имя. Лу. Лу. Сокращение от Лука? Люций… Люк… Дилюк? Знавал он одного мужчину у которого был маленький сын по имени Дилюк. Мальчик… я стал думать… Я вспоминал её улыбку. Клыки. Глаза. И этот кадык, который я не заметил, но теперь, когда Розария сказала... Как я мог не заметить? Потому что смотрел не туда. Смотрел на губы. На изгиб шеи. На ногу в разрезе рясы. Идиот. Лу. Юноша под видом монахини. Или девушка, которую природа наградила мужскими чертами? Второе, редкость, но бывает. Первое - это уже ложь. А ложь всегда что-то скрывает. И что скрывает эта алоглазая тварь с клыками? Или не тварь? — Она с доктором в одной келье? — спросил я. — Нет, — Розария покачала головой. — У неё своя. Маленькая, в конце коридора. Доктор спит на первом этаже, рядом с лазаретом. На случай, если кому-то ночью станет плохо. — А ночью она выходит? — Откуда я знаю? Я сплю по ночам. В отличие от некоторых, я не сова. Розария затушила сигарету о подошву ботинка и поднялась. Хрустнули колени. Она поморщилась, но вида не подала. Гордая, как и всегда. — Слушай, Кейа, — сказала она, глядя куда-то мимо меня, в сторону сада, где уже не было ни души. — Я тебе всё рассказала, потому что ты свой. Потому что я помню тебя пацаном с разбитыми коленками, который орал на весь приют, что ненавидит бога. Но это не значит, что я даю тебе карт-бланш.  — Я и не просил. — Ага, как же, — она усмехнулась. — Ты всегда просишь. Иногда даже словами. Повисла пауза. Ветер донёс запах сырой земли и прелых листьев. Где-то на колокольне ударил колокол. Не к службе, просто время отмечать. Глухой, надтреснутый звук. Как всё в этом месте. — Я присмотрю за ней, — сказала Розария тихо. — Не потому, что ты попросил. И не потому, что я ей не доверяю. А потому, что если она действительно что-то скрывает... лучше мне узнать первой. Чем потом её будут допрашивать такие, как ты. Я хотел возразить. Сказать, что я не зверь. Что я умею задавать вопросы, не ломая людей. Но Розария меня опередила. Она положила руку мне на плечо, тяжёлую, мозолистую, пахнущую табаком и йодом. — Ты не иди к ней сейчас, — сказала она. Не спросила. Приказала. — У тебя глаза горят. Я вижу. Ты хочешь её разговорить, расколоть, заставить смотреть прямо. И она сломается. Не потому что слабая. А потому что... она и так держится на нитке. А ты придёшь и перережешь эти нитки. Не со зла. Просто по привычке. Я промолчал. Потому что она была права. — Дай мне пару дней, — продолжила Розария. — Я понаблюдаю. Поговорю с ней сама. Без формы, без жетона, без этого твоего... — она махнула рукой в сторону моей кобуры. — Она девчонка. Или парень. Или кто там. Но она молодая и напуганная. А я старая и противная. Меня бояться смысла нет. — Ты не старая, и не противная, вполне хорошая, — сказал я. — Иди ты, — беззлобно ответила она. — Ступай уже. Я кивнул. Встал. Плечо всё ещё хранило тепло её ладони. — Розария, — сказал я уже на полпути. — Ты осторожнее. — С чем? — С ней. Если она действительно... не человек. Или человек, но с секретами, за которые убивают. Она посмотрела на меня долгим взглядом. Глаза выцвели, но не потухли. В них всё ещё горел тот огонь, который я помнил с детства. Упрямый. Бесстрашный. — Если меня убьют, — сказала она спокойно, — ты заплатишь за мои похороны. Понял? — Понял. — И поставь мне нормальный памятник. Не этот дешёвый гранит, как у всех. — Поставлю. — Иди уже. Я пошёл. Не оглядываясь. Но чувствовал её взгляд на своей спине до тех пор, пока не свернул за угол.  Двор встретил меня серым светом и сырым ветром. Я сделал несколько шагов к калитке, как вдруг замер. Дети. Они сидели на пожухлой траве кружком, прямо посреди двора. Семь или восемь малышей. Грязные коленки, спутанные волосы, платья с заплатками. В центре кружка сидела девочка постарше, лет двенадцати, с рыжими косичками и веснушчатым лицом. В руках у неё была потрёпанная книга, страницы пожелтели, обложка держалась на честном слове. Она не читала вслух. Она рассказывала. Своими словами. И дети слушали, раскрыв рты. — ...Вампира не убить пулей, — говорила девочка, и голос её звучал так уверенно, будто она сама видела. — Пуля выходит наружу, а рана затягивается за секунду. Нож тоже бесполезен. Колотые раны для него как укус комара. Она подняла палец. Серьёзно, как учительница. — Огонь. Вампиры горят. Но не сразу. Сначала дымятся, потом тлеют, потом уже бегают с горящей шкурой и орут. И пока он орет, у тебя есть шанс сбежать. — А сердце? — спросил мальчишка лет восьми с заклеенным ухом. — Я слышал, если сердце проткнуть... — Колом, — кивнула рыжая. — Осиновым. Потому что осина, проклятое дерево. Христова осина, на которой Иуда повесился. Вампиры её ненавидят. Но кол должен быть острым и толстым. И бить надо точно в грудь. С первого раза редко получается. Они верткие, как змеи. Дети замерли. Девочка понизила голос до шёпота: — А ещё они не отражаются в зеркалах. И не отбрасывают тени. Потому что у них нет души. Зеркало показывает душу, а у них пустота. Я стоял у столба калитки, прислонившись плечом к ржавому металлу, и слушал. Брови сами собой полезли на лоб. Вампиры. Серьёзно? — Внешность, — продолжала рыжая, обводя рукой круг. — С виду вампира не отличить от обычного человека. Если он сытый. Сытый, румяный, улыбчивый, красивый. Красивее любого человека. Это чтобы жертва не боялась. Идёт к тебе красавец с алыми губами, улыбается, глаза горят, а ты и не знаешь, что внутри него, одна тьма. Девочка сделала паузу. Сглотнула. Малыши придвинулись ближе. — Голодный вампир, другое дело. Глаза становятся красными, как угли. Клыки удлиняются. Кожа бледнеет так, что сквозь неё видны синие жилки. И они худеют. Быстро. За ночь могут скинуть полпуда. Всё тело, кожа да кости, а глаза горят. Голодный вампир опасен. Он уже не думает, он охотится. На всех подряд. Даже на своих. — А как он убивает? — спросила девочка с помладше, прижимая к груди тряпичную куклу. — Кусает, — ответила рыжая. — В шею. Или в запястье. Клыки тонкие, как иглы. Укус почти не чувствуется. А потом он пьёт. Кровь. А после... после он ест сердце и печень. Обязательно. Потому что в сердце - жизнь, а в печени - сила. Без них он не проживёт следующую ночь. — А он бессмертный? — спросил мальчик с заклеенным ухом. — Нет, — рыжая покачала головой. — Стареет. Но медленно. Говорят, один вампир может жить триста лет. А потом превращается в пыль. Если, конечно, его раньше не убьют. Или он сам не сойдёт с ума от голода. — А если он напьётся, он добрый становится? — спросила маленькая девочка с куклой. Рыжая задумалась. Потом покачала головой: — Нет. Сытый вампир просто спокойный. Как удав, который съел кролика. Он никого не тронет, пока его не трогают. Но добрым он не становится. Потому что добро - это про душу. А души у него нет. Только голод. И хитрость. И терпение. Она закрыла книгу. Хлопнула обложкой и пыль полетела во все стороны. — Всё, на сегодня хватит. Потом дорасскажу. — А про клыки? — заныл мальчишка. — Ты не сказала про клыки! — А что клыки? — рыжая усмехнулась. — Клыки длинные, острые. Когда рот закрыт, не видно. А когда вампир улыбается, они вылезают из дёсен. Белые, блестящие. Говорят, если поцеловать вампира можно порезаться о его клыки. Но кто ж такого целовать будет? Дети захихикали. Кто-то испуганно, кто-то восхищённо. А я стоял и смотрел на рыжую девочку. Она говорила так уверенно. Так подробно. Как будто читала не сказку, а инструкцию. Как будто сама видела всё это. Или слышала от того, кто видел. В моей голове щёлкнуло. Лу. Алые глаза. Клыки. Бледная кожа, сквозь которую видны синие жилки. Кадык. Широкие плечи. И эта улыбка… красивая, опасная, от которой внутри всё переворачивается. «С виду вампира не отличить от обычного человека. Если он сытый». «Голодный вампир - глаза красные, клыки удлиняются, кожа бледная». «Ест сердце и печень». В приюте пропадают дети. У найденного трупа нет сердца и печени. Я хмыкнул. Громко, резко. Дети обернулись. Рыжая девочка подняла на меня глаза спокойные, взрослые, без тени улыбки. — Добрая сказка, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. — Это не сказка, господин капитан, — ответила она. — Это бестиарий. Монахини дали почитать. Там всё правда. Я посмотрел на книгу в её руках. Потрёпанная, старая. На обложке, тиснёный крест и латинская надпись, которую я не смог разобрать. — Правда, значит, — повторил я. — Правда, — кивнула девочка. — Монстры существуют. Мы их просто не замечаем, потому что они прячутся. А когда перестают прятаться, уже поздно. — Ты большая, а в сказки веришь… — произнес я. Она отвернулась. Поднялась с травы, отряхнула платье. Дети потянулись за ней, как цыплята за наседкой. Я пошел к машине В голове крутились обрывки. Клыки. Сердце. Печень. Алые глаза. Доктор без имени. Лу, которая прячется в келье. Дети, которые пропадают по ночам. И бестиарий. Старая книга с латинской надписью, где написано, как убить вампира. Я не верю в сказки. Никогда не верил. Но я видел Лу. Я видел её клыки. Я видел её глаза… ярко-алые, как кровь. А ещё я видел труп ребёнка, у которого не было сердца и печени. И сейчас, стоя посреди грязного двора, глядя на серое небо и слушая, как где-то за стеной каркают вороны, я впервые за много лет подумал: «А что, если они не врут? Что, если всё это правда? И монстры действительно ходят среди нас?» Я достал из кармана смятую пачку сигарет. Закурил. Руки дрожали. Не от страха. От злости. От бессилия. От того, что мир, который я привык считать понятным, вдруг дал трещину. — Капитан? — Беннет стоял рядом, заглядывал в лицо. — Всё в порядке? — В полном, — ответил я. Затянулся. Выдохнул дым в небо. — Поехали. Я шел чувствуя на своей спине взгляды детей. И где-то там, за стенами приюта, в маленькой келье в конце коридора, сидела она. Лу. Или тот, кто притворяется Лу. И у неё были клыки. Я выбросил окурок в грязь, сел за руль и завёл мотор. Тарталья сопел на заднем сидении, вот блядь работничек. Беннет пристегнулся на заднем сиденье и уставился в окно. Мы выехали за ворота. Приют остался позади. Серый, мрачный, с заколоченными окнами и ржавой калиткой. Но мне казалось, что я всё ещё вижу в зеркале заднего вида алую точку у окна. Она смотрела. Я вдавил педаль газа и уехал. Глава закончена. Но дело только начиналось. И где-то глубоко внутри, под слоями усталости, цинизма и выгоревшей на войне надежды, я чувствовал: эта история не закончится хорошо. Она не может закончиться хорошо. Потому что в историях про монстров никогда не бывает хорошего конца… Бывает только выживание. Или смерть.