Лазаре, гряде

      Когда наследный принц вернулся к жизни, праздничный пир в Красном замке длился три дня и три ночи, и королевские погреба с дорнийскими винами были опустошены почти вполовину. На торжество потянулись и лорды самых отдаленных северных земель, и таинственные заморские купцы из Тироша. И даже сам старик-король так преобразился от радости и так засиял молодостью, что заставил подданных и домочадцев добродушно подшучивать между собой. Принц же сидел от того по правую руку, одетый в шёлк и парчу, в серебро и драгоценные фамильные рубины, так хорошо оттенявшие его странную бледность. И лорды великих домов подходили к столу с пожеланиями и подношениями, и тот отвечал им молчаливой, благородной улыбкой. Три дня и три ночи площади Королевский гавани были засыпаны цветами, а порт ломился от судов торговцев и авантюристов, приехавших засвидетельствовать великое торжество жизни.       Праздничный пир в Красном замке длился три дня и три ночи, и только никто за все три дня не увидел на нём младшего принца. Ходили слухи, точно с того самого дня, как кавалькада вернулась в столицу, тот не покидал своих покоев. Иные же божились, что видели того глубокой ночью блуждающим по коридорам подобно призраку. Поговаривали, что каждый, кто засвидетельствовал тот роковой суд, вернулись неузнаваемыми. Точно бы ненароком узрели то, чего человеку благочестивому узреть не полагается. Детей младший принц в столицу с собой не привез, а оттого и допросить было некого. Гвардейцы, что сопровождали принцев на турнир, были отосланы– кто в Саммерхолл, кто на Драконий Камень, кто по своим отдаленным феодам. И не было никого, кто смог бы утолить растущее любопытство двора. Но пока ещё, ослепленный радостью и светлым, наивным трепетом, народ не видел тех страшных изменений, которые со временем стали лишь множиться.         Говорили, что младший принц беседовал с королём лишь единожды, и случилось это даже не в первый, а на второй день их приезда. Беседа эта, как говорили случайные очевидцы, длилась недолго, а когда король вышел, то сразу вернулся к праздничному столу, и ничто в его лице не выдало ни смятения, но даже мрачноватой задумчивом, какой можно было ожидать. Но принц в своей нелюдимости оставался непреклонен. Никогда он не отличался набожностью и септонов предпочитал избегать, но одна из служанок заверяла, точно видела того близ дворцовой часовни– белого и сурового, как зимнее небо. Раз-другой тот появлялся подле брата, но никогда не пытался заговорить, а только наблюдал. И наблюдал так странно и так недобро, что неосознанно породил новые слухи. Стали говорить, что, в сущности, тот всегда был тайным завистником своего венценосного брата, что вынашивал мысль об убиении уже давно и на турнир выходил с той же страшной мыслью наготове. Говорили, что неспроста бродит он по замку в безлюдные часы, и что только ночь приятна его тяжелой, сумеречной натуре. Да, принц Мейкар– человек сумеречный. Сумеречный и склонный к скрытности, а, значит, и ко злу. Так, во всяком случае, поговаривал народ.        Но мало кто пока это замечал, потому что в Красном замке был большой праздник. Была музыка и дорнийские вина. Были подношения и пожелания и цветы на площади. И радостный смех звучал три дня и три ночи. И на третий день старик-король вызвал младшего сына к себе, и в тот же день тот покинул столицу– так же скоро и таинственно, как и приехал. И все на некоторое время о нём забыли. 

***

      На четвертый день королевская семья ушла на покой, и двор стал понемногу приходить в себя. Ещё звучали воодушевляющие тосты, и барды под дворцовой стеной распевали хвалебные баллады. Внутри же, в коридорах и открытых галереях наконец воцарился покой. Жизнь возвращалась на круги своя. Жаркий летний ветер ворошил садовую зелень, шуршали фонтаны, и ароматы цветения и масел сгущались в тени колоннад. На четвертый день было объявлено собрание Малого совета. В малом зале уже собрались мастер над законами, Лорд-командующий и Великий мейстер. С самого утра присутствующие пребывали в нетерпеливом расположении, обменивались замысловатыми взглядами и осторожными домыслами. Едва ощутимое беспокойство витало в воздухе– каждый его чувствовал, но ни один не осмеливался озвучить и отгонял от себя, как назойливую муху. Когда в дверях появился принц-Десница, Совет склонился в почтении. Какое-то неясное чувство тронуло сердце Ведикого мейстера, и тот первым поднял глаза. Но что это было? На несколько неподвижных мгновений дыхание у старика попросту перехватило, а руки, несмотря на жару, предательски похолодели. Когда было покончено с формальностями, тот молча отступил и занял свое место по левую руку от принца. Только теперь он наконец смог ухватиться за это мимолетное ощущение тоски и ужаса, что как стрела пронзило его при первом мимолетном взгляде. Что-то в принце изменилось и изменилось решительно. Старик не замечал этого раньше– ни в тронном зале, ни на пиру. Но теперь принц был облачен в привычный черный дублет, подпоясанный багровым кушаком, у плеча поблескивала брошь Десницы, а на челе– тонкий серебряный венец. Совсем как погребальный, ненароком промелькнуло в голове у старого мейстера. Но не это поразило его более всего, а страшная матовая бледность, впечатавшаяся в лицо принца как маска. Да, теперь она выступала явно как никогда. И ни цветные шелка, ни рубины не смогли бы перекрыть её.       Принц начал свою речь, и голос его не дрогнул. Принц начал свою речь, его губы двинулись, но слова казались ужасно далёкими, равнодушными и точно бы заученными. Что-то в принце изменилось, и продолжало меняться необратимо. Когда же тот наконец поднялся, обозначая тем самым роспуск собрания, Великий мейстер точно бы пробудился ото сна. Поспешно сморгнув рассеянность, он вдруг обнаружил себя посреди малого зала. Солнце поднималось над гаванью– тяжелое и раскаленное. Ветер шелестел зеленью, и внизу под балконом слышались отдаленные женские голоса. Принца в зале уже не было. Старик медленно огляделся кругом себя и собрал поочередно взгляды присутствующих– взгляд мастера над законами, Лорда-командующего… На несколько минут между присутствующими установилась тишина. Такая недобрая, скребущая тишина, которую хотелось скорее содрать с кожи как заразу. Взгляд мастера над законами, Лорда-командующего...       Старый мейстер испустил выдох, который, оказывается, уже давно удерживал. Беспокойство витало в воздухе... нет, не витало– гудело. Каждый в то мгновение его почувствовал, но ни один не осмелился озвучить. Ни один не проронил ни слова. И лишь одна дикая, хотя и столь очевидная мысль тогда закралась в головы присутствующих. Общее осознание тронуло затуманенные умы: если их принц чудесно вернулся к жизни, где же он был до этого? 

***

      На пятый день поползли слухи. Первыми зароптали внимательные до мелочей служанки. Одна из них, молодая девица из Речных земель, что всегда сопровождала принца при утренних процедурах, рассказала об одном необъяснимом и пугающем наблюдении. В правдивость этого рассказа можно и нужно верить с той или иной степенью скепсиса, но описанные явления показались свидетелям достаточно необычными, чтобы прийти к выводу, что простушка не смогла бы выдумать этого сама.       Следуя её словам, давеча посетив покои Его Высочества, она вдруг обнаружила того бодрствующим, хотя час был ещё предрассветный. Принц сидел на постели совершенно нагой и задумчиво рассматривал себя. Служанка знала, что так бывает иногда, когда человек видит кошмар и, проснувшись, ещё не вполне осознаёт, что он снова в своем теле, и опасность миновала. Но здесь таилось что-то куда более странное, что-то ощутимо зловещее. Появления чужачки в своих покоях принц, казалось, не заметил совершенно. А когда очевидица скромно поинтересовалась, всё ли хорошо у Его Высочества и не нуждается ли тот в лекаре, то тот лишь мотнул головой и рассеянно пожаловался, что кровоподтёки не проходят, а, кажется, даже наоборот. Очевидица в свою очередь заметила, что со дня того страшного и загадочного турнира прошло не так много времени. Но и это замечание не убедило принца. Он даже не поднял глаз. Молодая женщина почувствовала, как в то самое мгновение что-то в ней безнадежно отмерло, что-то похолодело в груди, а волосы на затылке вдруг встали дыбом. Словно бы она ненарочно заглянула по ту сторону вуали и за приоткрывшийся истиной ощутила дыхание тьмы.        Не в силах больше наблюдать, женщина спешно покинула комнату. А через некоторое время, когда уж едва рассвело, явился царский лекарь– тучный мужчина с ясными и цепкими глазами. Лекарь прошел, вбивая шаги в пол, от двери к окну и отбросил тяжелые шторы. Тусклое утреннее солнце пролилось в комнату, но стало как будто даже мрачнее. Взглянув на принца, лекарь подавил нервную тошноту. Он был человек искушенный и до того, как стал служить короне, много лет путешествовал по югу, посещая лепрозории, и даже написал большой трактат о проказе, которым и прославился, и который хранился теперь в Цитадели.       Да, лекарь был человек искушенный, а потому не поддался суеверному предчувствию и бесстрашно подошел ближе. Ясные глаза его сосредоточенно забегали по телу прохворавшего. Забегали, а потом вдруг остановились и медленно потухли, как солнце, окутанное тучами. Лекарь не хотел бы говорить об этом вслух… да, он видел и цингу, и водянку, и раз даже помогал при излечении серой хвори, но то, что он наблюдал нынче перед собой, нельзя было подвести ни под один известный диагноз. Принц сидел неподвижно, и его красивое, едва тронутое возрастом лицо его было обращено к окну, туда, где день медленно одерживал победу над ночью. В бледном утреннем свете он казался совсем бескровным, а губы и ногти на руках нехорошо синели. Кожа казалась такой тонкой, что сквозь неё просвечивали сплетения вен. Но наиболее всего ужаснули лекаря уже упомянутые служанкой «кровоподтеки»– большие пятна сиреневые цвета, при даже легком нажатии на которые на коже появлялся желтовато-белый отпечаток от пальца. Лекарь отодвинулся и спросил, когда стали проявляться столь странные симптомы, на что принц ответил, что тогда же, должно быть, когда он лежал мертвый. Тогда лекарь вдруг ужасно смутился, отвел глаза и спросил уже совсем тихо– что же чудесно воскрешенный видел на той стороне, уж не сумеречно Неведомого. Совсем не суеверный был человек царский лекарь, но вопрос наведался к нему сам собою. Ведь бывает иногда, что и взрослые мужчины, прошедшие десятки и сотни битв, могут иметь иногда совершенно детские страхи. Вот и лекарь, вдруг почувствовав себя ребенком, задал этот неосторожный вопрос и похолодел всем телом, когда остался без ответа. Было утро пятого дня. Солнце почти взошло. Принц по-прежнему сидел на постели– равнодушно нагой, безмолвный и бесцветный. Как скульптуры в фамильной усыпальнице.

***

      К шестому дню до двора наконец начало доходить осознание– вялое, но всё растущее. Гости стали понемногу разъезжаться, корабли– покидать гавань. Лорды и их жёны улыбались долгими, напряженными улыбками и по незапамятной привычке засыпали королевскую семью благословениями. Барды уносили свои песни всё дальше от дворцовых стен, а цветы на площадях гнили под жарким солнцем. Лишь редкие союзники и тайные неприятели по-прежнему держались близко: кивали, улыбались и когда надо задерживались за светской беседой. Король тоже кивал и улыбался, но теперь уже как-то устало. Подданные снисходительно замечали, что празднование, должно быть, совсем сморило старика, а иные с таинственным видом говорили, что в замке поселилось зло, и все это чувствуют. 

***

      Со временем двор совсем затих. Однажды люди смеялись, и выходили в сад, и выезжали с торжественной процессией на охоту, а только теперь всё безнадежно померкло. Только тишина разливалась над замком, тишина да запах болезни. Будто бы в считанные недели обитателей и гостей его выкосило страшным мором, и залы и сады пустовали, глубоко погруженные в свою загадочную скорбь. Казалось, точно бы и сам город теперь опасливо отпрянул от него, отпрянул и попятился назад, прочь от этого чумного места. И сами крепостные стены его, чудилось, поблекли и покрылись пылью, и лишь изредка можно было увидеть, как вдоль них бродят призрачные часовые.        Наследного принца теперь откровенно сторонились. Служанки отказывались входить к тому в покои, жалуясь на неестественно холодный воздух и гниловато-сладкий запах, который как ни старайся, невозможно было выветрить. Малый Совет совсем позабыл о насущных делах. Собрания его проводились в назначенные дни и часы, да вот только никто после их роспуска не мог вспомнить, о чем шла речь, точно бы последние несколько часов попросту стирали из памяти.       Великий мейстер никак не находил себе покоя и всё проклинал худую стариковскую память. Да вот только однажды мастер над монетой неосторожно обмолвился, что уже долгое время изводится тем же недугом, и что дошел в своем несчастье до того, что совершенно не помнит об объеме королевской казны. Тогда мудрый мейстер пришел к выводу, что виной их общему состоянию– состояние самого принца. И в этом была своя правда, ведь каждый раз, как Десница появлялся в малом зале, облаченный в тьму и багрянец, всех присутствующих вдруг охватывала страшная сонливость и апатия. Мягкий голос его внушал тоску и ужас, а взгляд так и вовсе невозможно было выдерживать. Однажды этот взгляд был просто мудрым и смешливым, теперь же глаза точно бы заволокло дымкой, как бывает иной раз у страдающих слепотой, и цвет совершенно пропал из них. Цвет совершенно пропал из них, и там, где один глаз темнел янтарем, а второй переливался пурпуром, теперь были два одинаково грязных пятнышка с неподвижным зрачком посередине.        Страшная бледность принца также никуда не пропала. И не помогали ни отборные заморские вина, ни жаркое солнце столицы. Когда-то принц увлекался картографией и с большим удовольствием принимал у себя путешественников из Волантиса и далёкого пустынного Миэрина. Теперь же кабинет его пришёл в полное запустение– книги пылились в шкафах, а упавшие со стола свитки лежали развернутые на полу. Так и не была дорисована карта Эссоса. Не дорисована и даже не убрана, так и оставленная выцветать на солнце. Совсем позабыл принц о прежних увлечениях, и народ теперь ясно видел те страшные изменения, которые со временем только помножились.        Семья по-прежнему держалась с ним рядом, и старалась воззвать к нему лаской и добрым словом. Сыновья, как могли, окружили отца вниманием и заботой. И хотя старший, как и полагается рыцарю, держался мужественно и твёрдо, а всё же не скрыть было странного выражения замешательства, которое вросло теперь в него, как второе лицо. Младший же, подвижный и лукавый юнец, со временем совсем притих, а только озирался и дрожал как девица всякий раз, как слышал где-нибудь хлопнувшую дверь. И зазря строгие септоны бранили того за малодушие– мальчик совсем их не слушал. И бесполезны были назидательные беседы о сыновнем долге, милосердии и чести, ведь по итогу их не удавалось добиться даже короткого, понимающего кивка, а сами учителя уходили с таким странным, скребущим чувством на душе, от которого было уже не отмыться.       А, может, прав тот, кто проявляет малодушие, думали премудрые септоны. Может это и не малодушие вовсе, а зрячесть, размышляли смущенные септоны и, почесывая лысину, спешили прочь. Мечом или проповедью, а не искоренять было отныне страха, отравившего воду, пищу и сам воздух Красного замка. Когда-то чествовал и любил принца народ и возлагал большие надежды, а теперь лишь сторонился. А принц точно и не замечал волнений. Как и раньше, посещал он Совет и покои короля-отца. Ходил, как человек, и говорил, как человек, а только каждого при этих речах охватывал совершенный ужас. И шептался и божился суеверный народ, что не принца привезли в Королевскую гавань тем днём, а кого-то ещё. Что в самом деле и не возвращался он к жизни, а был по-прежнему одной ногой мрачном и вековечном Там. И неспроста носил он этот странный погребальный венец, и неспроста вяли цветы под окнами его покоев, и неспроста одежды его так тщательно окуривали лавандой и сандалом. Ох, неспроста.

***

      Никто не удивился, когда стал хворать старик-король. Сперва болезнь протекала незаметно, выражаясь в продолжительных эпизодах вялости и недомогания. Часто и подолгу прохаживался седовласый монарх вдоль дворцового портика, прячась в тени от палящего морского солнца. Прохаживался от одного края к другому и опускался на мраморную скамью. Сидел некоторое время, запрокинув голову и тяжело дыша, потом поднимался и шёл обратно. Старик угасал. И угасал так, как, в сущности, и свойственно старикам– медленно и скромно. А всё же ни у кого не оставалось сомнений, что болезнь бессилия овладела им сразу после приезда старшего сына. Что великая тоска, охватившая людей, как бы протянулась тысячей тонких веревочек к сердцу государя и теперь медленно убивала.       Но не столько возможная кончина короля тревожила и омрачала людей, сколько предчувствие непременно последующих за ней событий. Ни на мгновение ни усомнился старый монарх в своём наследнике, ни единым словом или жестом не выразил беспокойства или пренебрежения. И какими бы увещеваниями ни старались вразумить верные советники и просто добрые люди, тот лишь качал головой и повторял с печалью и нежностью, что Бейлор со всем справится. И советники скромно уступали, хотя и не было веры этим словам. И вздыхали, и роптали советники, что с царствованием наследника наступит эпоха скорби. И так велика и чудовищна будет эта скорбь, что ночь поглотит день, и погаснут в небе все звезды. И не будет больше никакого времени, и боги проклянут весь род людской за то, что дерзнули мешать жизнь со смертью.         Тогда одним днём собрались советники, а с ними и Великий мейстер, уже давно ставший невольным наблюдателем событий. Собрались и разослали три тайных письма по разным концам королевства и пометили эти письма тяжелой печатью. Гонцов отправили в ночи по особым маршрутам, без флагов и опознавательных знаков, и стали ждать. Но не отозвались на просьбу ни кроткий Эйрис, ни безумствующий Рейгель, но зато через неделю вернулся в Королевскую гавань сумеречный принц Мейкар. И встретили его с боязливым облегчением, как встречают ни самых приятных, но всё же союзников. И даже слухи, какими была овеяна его воинственная фигура, на какое-то время рассеялись.       Сильно изменилась столица за время его отсутствия. Как мором выкошена. Как войной выжжена. И, казалось, прошло здесь ни несколько месяцев, а много долгих и беспощадных веков. Да, принц Мейкар– человек черствый. Но встречающие его в тот день советники готовы были поклясться, что на короткое мгновение увидели в его лице странную, неизвестную раннее эмоцию. Такую хрупкую и неуловимую, как рябь на воде.