Зайкино гнездо

      На улицах уже включается освещение и подсветка вывесок, что отражаются в рябящих лужах. Капли майского дождя отлетают от зонтика и ещё больше мочат длинный кошачий хвост, торчащий из-под него и виляющий в противовес быстрым поворотам. Минхо прижимает пакет с долгожданной посылкой к себе и прибавляет шагу, спеша домой. Туда, где его ждут, где в нём нуждаются, пока он пропадает на работе. Свой отпуск в несколько недель он исчерпал накануне, пока ухаживал за своим ещё беременным омегой, каждую секунду бдя его самочувствие, поддерживая и помогая всем, чем может. Все мысли сейчас только о его мальчике, о его Джисони, и об их детках, которые совсем недавно появились на свет, но ещё не видели его — не готовы.       Наконец закрывая за собой дверь родного дома, Минхо вдыхает сладковато-фруктовый аромат, витающий в воздухе. Каждый раз по возвращении домой его переполняет нежность. И каждый раз, видя своего омегу вот таким, он завороженно застывает, не в силах оторвать взгляд безумного обожания.       Джисони сидит так же, как Минхо его и оставил: на гнезде, которое он свил на диване, покрывая своим теплом их дозревающее потомство. Ручки сложил перед собой, сгорбившись, а ноги — по бокам, немного выворачивая колени. Его милые большие кроличьи ушки с молочной шёрсткой расслабленно стекают с плеч, а носик иногда двигается. Такой хорошенький, мягонький, кругленький. Белая футболка оверсайз со смешным принтом не кажется такой уж и большой по сравнению с нижней частью тела, собираясь складками внизу на коротеньких чёрный шортах, которые аж трещат от напряжения. Крупные мясистые бёдра Джисони, раздавшиеся вширь от гормонов, идеально укрывают собой всю кладку, чтобы каждому яйцу досталось его тепло. Минхо тоже свой вклад сделал: утирая пот со лба, он упорно торчал у мартена неделями, наготавливая для любимого вкусностей, чтобы как следует откормить его перед несением. У Джисони и так рос животик от яиц внутри него, а с плотным питанием он сам стал как большой пирожочек, особенно внизу. Минхо так и хочется его укусить. Он даже сейчас облизывается и сглатывает слюну. Этот омега сводит его с ума.       У него много фетишей, связанных конкретно с Джисоном, и один из них — он обожает смотреть, как его зайка кушает. Как надуваются его щёчки, когда он уплетает очередную тарелку пасты или пибимпаба, после заедая тортиком. Как его ушки полностью прижимаются к голове чуть назад, а маленький пушистый хвостик в виде шара периодически мелко трясётся, словно до него докатывается волна по позвоночнику. Как он закрывает глаза и сводит бровки, постанывая от удовольствия, что дарит ему вкусная еда. Минхо аж грудь выпячивает, его распирает гордость в эти моменты, ведь он способен заставить любимого стонать столькими способами, и даже еда из-под его руки приносит Хани наслаждение.       А ещё полезную наполненность, сытость и здоровую массу его роскошным бёдрам и шикарной заднице. Сейчас он дремлет, но Минхо не может удержаться и подходит к нему, аккуратно касаясь его мягкости, чтобы не напугать. Джисон слабо мычит, надувая губы и слегка ворочается в гнезде, но пока не просыпается, дрейфуя в полудрёме. Минхо увереннее кладёт руки поверх его бёдер по бокам, сжимая упругую мягкость тела, наслаждаясь ею, наглаживая до самых согнутых коленок и обратно к складочке между ногами и животиком, напоследок жмякая и любимую попку, которой, к его радости, стало в несколько раз больше. Восхитительно. Тело Джисона просто божественно, ему хочется поклоняться за его формы, которые, к тому же, выносили и родили ему детей, которых его чудесный мальчик сейчас высиживает.       Роды были непростыми: яйца лишь вполовину меньше его головы, а их целых шесть! Его любимый омега часами лежал и тужился, выталкивая их из своего животика по одному, повторяя эту тяжёлую процедуру снова и снова, пока Минхо всё не мог усидеть на стуле, места себе не находил, и после каждого вскакивал и подбадривал своего крольчонка. Подумать только, какие гибриды намешались в родословной Хани, чтобы он выглядел и вёл себя совсем как кролик, но размножался как утконосы и ехидны! Настоящий пасхальный зайчик.       Джисон снова мычит, уже чуть громче, чувствуя чужие поглаживания. Его обмякшие ушки вздрагивают и отводятся чуть назад, когда он зевает и потирает глаза, медленно поднимаясь на поверхность сознания.       — Привет, моя прелесть, — воркует над ним Минхо, зарываясь носом ему в макушку и оставляя небольшие поцелуи.       — Мх-х, Хоша, — хриплым ото сна голосом выдыхает Джисон, тут же снова прикрывая глаза и подставляясь под ласки, когда его крепче обнимают со спины и целуют в висок, выводя круги на животике.       — Как ты тут? Не сильно скучал? — он смотрит на отложенные в сторону телефон и приставку и на свою помятую объятиями подушку рядом.       — Очень скучал. И очень устал, — утомлённым, хнычущим голосом жалуется Хани, вздыхая и тычась носиком в шею Минхо и кладя руки поверх его. Он весь воздух выжал из подушки альфы, пока глушил одиночество в ожидании, поэтому сейчас наслаждается родным теплом своей пары и вдыхает его успокаивающий аромат хвои. — Спина уже ноет, и я всю попу отсидел. Мне нравится их высиживать, но так хочется сделать перерыв.       Это правда — его омежьи инстинкты просто зашкаливают от удовлетворения. Он выносил их детей под сердцем и теперь всем сердцем обожает их. Ему нравится ощущать связь с ними. Ему нравится, что он чувствует тепло каждого яйца под собой. Уже скоро они зашевелятся, и Джисон почувствует, как они пинаются под ним. Они с Минхо уже ждут не дождутся, когда вылупятся их детки и издадут свой первый в жизни писк.       Только Джисон ждёт этого немного больше. Он почти весь день спал, но всё равно так устал. Высиживать яйца не так-то просто, ведь их нельзя оставить ни на минуту, чтобы не упала температура и не дай бог чего не случилось с малышами. Пока они были в роддоме, яйца поместили в инкубатор, который обычно используют для рептилий, но после выписки их буквально пришлось завернуть в фольгу и скорее везти домой, где, к счастью, уже было готовое гнездо, сооружённое в очередном порыве инстинктов. Вот уже несколько дней он отходит разве что в туалет, а потом снова пошире усаживается на гнездо, подгибая колени и укладывая икры по бокам, и только слегка покачивается, находя баланс, чтобы заснуть и скоротать время, заодно сохраняя энергию. И всё, что он может, это привстать на коленях, немного разогнуть ноги, отводя их по очереди назад, размять спину и снова поскорее сесть, плотно закрывая собой их инкубатор и отдавая своё тепло.       Так тепло. Температура его тела заметно повысилась в связи с необходимостью заботы о потомстве. Минхо даже сверху чувствует, как его любимый пышет жаром от располневших плотных бёдер и ягодиц, а уж каково оно там, внизу, под ним… ох, он завидует их деткам. Он ругает себя за эти мысли, но как бы он хотел оказаться яйцом в их кладке, чтобы Джисон высиживал его, придавливая своим шикарным телом, чтобы почувствовать эту жаркую, мягкую тесноту. Минхо так-то чистокровный кот, но рядом с Джисоном он превращается в ненасытного кролика. Однако он знает, что не должен приставать к омеге со своими дурацкими потребностями и фантазиями, поэтому трясёт головой и прогоняет их, ведь Хани сейчас как никогда нуждается в трепетной заботе и отдыхе. И Минхо с удовольствием заботится: переодевает, обтирает, буквально с ложки кормит своё чудо.       — Смотри, что я нам принёс, — довольно тянет Хо, демонстрируя Джисону свою находку. — Термоодеяло с контролем температуры.       Непросто было найти именно такое, ведь таких замудрёных метисов, как Джисон, здесь водится очень и очень мало. В основном гибриды рожают малышей обычным для млекопитающих способом — прямыми родами. Одеяла для гнездования продаются разве что в качестве материала для гнезда, а не его покрова, а в обычных одеялах с подогревом нет функции точного контроля температуры. Он даже присматривался к инкубаторам для рептилий, но они рассчитаны на размеры поменьше, а большие — доступны только в больницах.       — Теперь ты сможешь отдохнуть, и наши детки не замёрзнут, — он снова целует любимого в щёку, и ещё, и ещё, тычась в неё носом и притираясь, мурча от удовольствия.       — О, боже, наконец-то! — радостно восклицает Джисон, обнимая супруга.       Он пытается раскачаться и подняться, но у него уже ноги затекли — постоянное сидение в одной позе заставляет тело закаменеть. Поэтому Минхо крепко берётся за его талию, которая всё так же чётко прослеживается, как бы сильно Джисон ни полнел, и аккуратно приподнимает его. Минхо позволяет себе пару секунд полюбоваться большими красивыми розоватыми яйцами и быстро накрывает их, плотно подтыкая одеяло под гнездо из одежды и полотенец со всех сторон и настраивая нужную температуру.       Джисон поднимается с насеста и измученно ноет, заваливаясь на бок и чуть отпружинивая на разложенном диване, специально выделенном под гнездо. Минхо помогает своему зайке уложиться удобнее на спину и подкладывает ему подушку под голову. Массирует его затёкшие ножки, утешая. А после провожает в душ, поскольку с некоторых пор бедный Джисони перестал влазить в ванну, которую так любит. Минхо уже запланировал установку новой, но пока что у него просто не было ни сил, ни времени заняться этим.       Минхо проводит дни на работе, а после спешит домой на всех парах. Ведь там его ждут и любят. Так он кормит своего любимого, ухаживает за ним, а после они валяются и смотрят что-то вместе. Вот и сейчас, высушив ему волосы и мех на ушах и хвостике, он закутывает их обоих в одеяло и включает фоном фильм. Но взгляды обоих всё равно то и дело соскальзывают на груду вещей на диване, где теплится их будущее. Джисон периодически встаёт проверить их — переживает, не до конца доверяет термоодеялу.       — Интересно, какими они будут? — задумчиво полушепчет омега, глядя из кровати на них.       — Чудесными, — без сомнений отвечает Минхо, обнимая его с другого бока.       — Да, но я имею в виду, в кого они больше пойдут? Какими вырастут? Кем станут? Столько всего, целая огромная жизнь. Аж голова кругом идёт.       — Хм, да, — кивает старший, на момент задумываясь. — Но одно я знаю точно: они будут котоликами, — усмехается он.       Джисон поворачивает голову с вопросительным выражением лица, которое быстро меняется на уставше-ироничное с лёгким закатыванием глаз.       — Минхо, — вздыхает он, глядя на едва сдерживающего предовольнейшую улыбку мужа. — Ну хоть не кротиками. Глупый кот, — качает он головой, но сам уже давит улыбку.       — Что? — невинно спрашивает он. — Ты хотел мурмонов? — он прикрывает рот рукой, прыская смехом, абсолютно гордый своими шутками.       — Ох, да ради всего святого! — ноет он, всё же оценивая дурной креатив мужа и хихикая. А после паузы, добавляет уже сам. — И святого пуха!       — Ханминь.       Минхо, наверное, ещё никогда не был так счастлив и даже, грешным делом, сравнивает с днём, когда Джисон сказал «да» на всё: на его тупые шутки, на его болтовню во сне и на целую жизнь с ним.       Этот взрыв чувств продолжается уже какое-то время. Последние дни Минхо даже стал уходить с работы пораньше, ведь ему кажется, что без родного омеги ему становится плохо. Минхо ластится к мужу, приносит ему вкусности, порхает вокруг него. И пока он снова в ожидании любимого из ванной, на задворках сознания закрадывается мысль. Она едва успевает сформироваться в вопрос, а нормальна ли такая привязанность и сколько она может длиться, как Джисон возвращается в комнату и прогоняет её.       Однако на следующее утро, выйдя из квартиры и направляясь на работу, Минхо снова задумывается. Свежий воздух выветривает из носа почти приторную сладость домашнего аромата. У Джисона последнее время гормоны шалят, и помимо того, что он бывает капризничает, его фруктовая сладкая дымка буквально окутала каждый уголок квартиры. Он глубоко вдыхает и выдыхает, голова остывает и проясняется. И думает. Минхо чувствует изменения в себе в отношении мужа. Нет, он всегда любил Джисона практически с начала их отношений, стоило им сблизиться. Сейчас на фоне только что созданной семьи, этот всплеск вполне объясним. Однако он же не даёт ему покоя. За всплесками всегда что-то следует. И у него есть подозрения и даже опасения, к чему бы это могло быть.       Задержавшись на работе, он снова чувствует себя странно. Общаясь с коллегами, тоже. Особенно явно он замечает это, когда остаётся один на обед с их симпатичным секретарём омегой. Прислушивается к себе. Косится на вошедшего альфу. И начинает понимать, что к чему.       Переступая порог и глядя на вновь уснувшего на гнезде Джисона, эти изменения опять дают о себе знать. Он смотрит на него иначе, видит больше, заостряет внимание. Даже забыл в этот раз купить что-то по дороге домой. Минхо вздыхает и решает не будить его, уходя на кухню.       Он всё чаще задерживается на работе. Теперь уже нарочно. Уходит пораньше и возвращается, когда улицы практически пустуют. Они с Джисоном практически не пересекаются во время бодрствования и даже ночью иногда спят отдельно. А позже Минхо и вовсе сообщает мужу о предстоящей командировке по работе. Естественно, через сообщение, потому что он опять придёт очень поздно.       Запах дома на нём перемешивается с чужими. Он дистанцируется. Ему больно так поступать с его Хани, но он чует неладное и понимает, что так будет лучше. Для них обоих. Ему нужно только успеть уехать в эту «командировку», пока не поздно.       Вот чего он не знает, так это того, что каждую ночь Джисон горько задушено плачет.

***

      Джисон тупит в точку перед собой, покачиваясь на гнезде. Ему холодно, хотя в помещении довольно тепло. Он обнимает себя руками так, как обычно обнимал Минхо. Раньше. Джисон опускает взгляд, осматривая своё тело в полумраке: немного увеличившаяся грудь, которую уже скоро раздует ещё сильнее от молока, когда придёт время кормить малышей, размякший живот без намёка на пресс, которым он когда-то гордился, широченные рыхловатые бёдра и непропорциональные худые голени. Даже темнота не помогает скрыть все противные складки и длинные растяжки на ногах. Раньше Минхо шутил, что это в нём ещё и гены тигра откуда-то проявляются. Больше не шутит. Только искоса посматривает, тут же отворачиваясь.       Возможно, правы были те женщины в передачах, которые говорили, что в быту всё приедается, оправдывая своих изменщиков мужей. Минхо долго смотрел на него влюблёнными глазами, прежде чем они потухли. Розовая дымка растворилась, выветрилась из затхлой квартиры, и он увидел, во что Джисон превратился из когда-то милого зайки.       Минхо задерживается допоздна. Опять. Говорит, что по работе, но никаких деталей о сложных проектах, как это раньше бывало, не рассказывает. Да ещё и командировка эта скоро. Не нужно быть кроликом с обострёнными от природы и недавних родов чувствами, чтобы заподозрить, что у этой «работы» наверняка есть имя и свободное местечко в спальне и в мерзкой душонке, не гнушающейся заполнять пустоту женатым альфой.       Ушки вздрагивают, напрягаясь, но снова падают от бессилия, когда по комнате раздаётся ещё один громкий всхлип. Джисон рад, что его стрессовое состояние хотя бы не скажется на детях, ведь они уже не внутри его утробы. Ему хочется рыдать, но чёртов Минхо может явиться домой в любую минуту, и почему-то, несмотря на свои подозрения, ему не хочется предстать перед ним заплаканным, со скукожившимся от напряжения и горькой обиды лицом и размазанными по нему слюнями и соплями. Он глотает комок в горле в очередной раз и пытается заглушить боль в глазах и унять дрожь в теле, колотя по подушке перед собой. Фу, аж самому от себя противно. А уж каково Минхо… Неудивительно, что у него появилась эта «работа».       Она наверняка не засыпает его тысячью дурацких просьб помочь с тем, что нормальный человек должен быть способен выполнить сам, вроде, ну не знаю, поднять свою жирную жопу с дивана самостоятельно! Да уж, и у неё точно красивая фигура, а не заплывшее целлюлитом нечто. И одежда красивая, а не бесформенные шорты и футболки из секонда. Джисон не глупый, он заметил, что муж перестал приносить ему сладкое и делает упор на овощи. Джисон согласен. Нет, он любит овощи, но часто так хочется шлифануть потом всё шоколадкой. Минхо так давно не покупал шоколада. Последний раз Джисон смотрел на шоколад тогда же, когда Минхо на него с теплом в глазах. Всхлип.       Вдруг слышится шорханье у двери, и в замочной скважине проворачиваются ключи. Медленно, словно давая ему время подготовиться, прикрыть свои рыхлые телеса пледом, стиснуть зубы и постараться не докучать ему слишком сильно. Иначе он точно останется совсем один. Всё идёт как обычно: Минхо тихо заходит, снимает одежду, моет руки и проверяет Джисона, задерживаясь у двери и медля с тем, чтобы включить свет. Собирается с духом, небось, чтобы снова лицезреть того, кого он когда-то полюбил, в этом ужасном обличии. Наконец свет загорается. Тот подходит, с явной досадой узнаёт, что Хани не спит, приобнимает. Нехотя так, легонько, лишь одной рукой и сбоку, но по телу всё равно словно ток проводят, и Джисон вздрагивает, как будто чувствует то же отвращение, что наверняка чувствует и его муж, ведь тот быстро отходит. Как и всегда последнее время. Сторонится, спит отдельно, даже взглядом избегает.       — Я знаю… — говорит Джисон и своим мыслям, и очередной короткой реплике о работе.       Боль в груди сжимается в пружину до треска. Джисон стискивает зубы. Минхо больше ничего не говорит и уходит на кухню, чтобы разогреть ужин. Который он сам же делает для них двоих, потому что его бесполезный омега даже этого сделать не может. Ну и чему тут удивляться, что альфа потерял интерес. Кому он такой нужен? Его коротко зовут на кухню, но он продолжает сидеть в гнезде, до боли сжимая кончики своих пушистых ушек, чтобы успокоиться, отвлечься.       Больно.       — Сони? — Минхо выглядывает из-за угла.       — Я… — запинается Хани, вздыхая. — Помоги, пожалуйста, — жалобно просит он, смотря своими глазками-бусинками, стараясь хоть как-то подластиться к старшему.       — Конечно, милый, — сдержанно отвечает Минхо, смотря куда-то сквозь и закусывая губу.       — Прости, — тихонько скрипит Джисон, вновь сталкиваясь с этой холодной стеной в голосе любимого.       Сидя на стуле на кухне, он подгибает ноги, скручиваясь в защитный клубочек. Он утыкается носиком в колени и закрывается ушками, пытаясь уменьшиться хотя бы так, но ему едва хватает места, ноги соскальзывают, потому что всё место занимает его жир, натягивающий короткие шорты до предела, и его глаза начинает уже нестерпимо щипать. Тарелка с едой тихо стучит о стол, когда её ставят перед ним, а он даже запаха не чувствует — нос заложило.       А Минхо всё стоит над ним и смотрит, его взгляд жжётся, словно дыры просверливает, но стоит поодаль. Хани чувствует себя ненужно, жалко, унизительно.       — Джисони? Устал? — обращается он, но голос будто механический, лишь имитирует волнение. Глаза щиплет сильнее. — Почему ты не используешь то одеяло, что я купил?       Это конец. Чеку срывает. Он так больше не может.       — Да потому что я не гожусь больше ни на что! — взрывается Джисон, громко всхлипывая и вскакивая со стула, едва не падая. Минхо навостряет уши, смотрит ошарашенно, но взгляд у него всё равно какой-то отсутствующий. — Потому что я целый день сижу дома и нихера не делаю. А я и не могу нихера делать из-за того, как меня распидорасило от гормонов! Посмотри на это! — кричит он, с ненавистью хватаясь за свои бёдра и оттягивая кожу с растяжками и жировой прослойкой в стороны. — Я больше ничего не могу. Ничего, — он мотает головой, жмурясь и шмыгая носом.       — Ну-ну, крольчонок, чего ты? — муж наконец двигается в его сторону, но уже поздно.       — Не трогай меня! — Джисон швыряет в него пачкой салфеток со стола. — И не смотри на меня!       Минхо послушно отворачивается к кухонной тумбе напротив. Джисон чувствует, что уже потеет. Футболка мокнет, от него наверняка воняет, ещё и гормоны хлещут, но он ничего не чувствует через заложенный нос. Чувствует только закипевшую и извергающуюся обиду в груди.       — Я всё знаю. Сам вижу, каким мерзким я стал. Можешь больше не притворяться, — он всхлипывает между словами. — Я пытался быть полезным. Я пытался как-то оправдать то, во что я превратился, пока на тебе буквально повисло всё остальное. Наименьшее, что я мог сделать, — это быть хорошим омегой, — он снова шмыгает носом и вытирает лицо руками, размазывая слёзы аж по предплечьям. — Тебя вечно нет рядом. Я ничего не могу сказать, ведь ты работаешь. Но теперь эти твои задержки, командировка… ты думаешь, я совсем отупел? Думаешь, мне жир голову затопил? Минхо, подумай хотя бы о детях!       — У меня там много чего навалилось, мне пришлось… — тихо оправдывается Минхо, так и стоя спиной к нему и напряжённо цепляясь за столешницу.       На попытку обернуться получает ещё салфетками в спину. Такую же напряжённую, словно он готов рвануть на шкаф или в окно, как напуганный кот. И он косится на выход из кухни. Подлец, ну уж нет, Джисон не позволит ему сбежать посреди разговора.       — Как твою «работу» зовут? Сколько ей лет? Она рожает как нормальные млекопитающие, да, а не превращается в ебучую наседку?! — давит разъярённый и отчаянный омега.       — Джисони, ты не понимаешь…       — Всё я понимаю. Твой омега разжирел, если не навсегда, то точно надолго, перестал радовать тебя, вот ты и пошёл присовывать кому-то получше. Я-то никуда уже не денусь, правда? Я всё, приклеен к гнезду и из квартиры разве что выкачусь, как ебучий шар, да?!       Лицо Хана покраснело, пульс участился, голос срывается, из глаз то и дело брызжут слёзы. А Минхо всё стоит молча, как скала. Тишина нагнетает, начинает звенеть, только глубокое дыхание альфы разрывает её, пока он подбирает слова.       — Ладно. Признаю, я солгал о работе, — после долгой паузы наконец говорит он, его голос низкий, с хрипотцой.       — Так и знал…       — Я нарочно задерживался подольше. Хотел уехать на время. Но не за тем, что ты там надумал, — серьёзно, с придыханием продолжает он. — Я надеялся, что ты уже ляжешь спать, когда я вернусь. И одеяло я тебе купил за этим же.       Джисон даже почти что перестал всхлипывать, просто недоумённо смотрит на мужа и слушает его странные отговорки и непривычный тон.       — Чтобы не смотреть на тебя в гнезде, — объясняет тот.       — Так и знал, тебе против-…       — Знаешь, сколько я пялился на тебя, пока ты спал? — вдруг выдаёт Минхо, его голова дёргается вбок и тут же возвращается, а тон его голоса снова падает, становится ещё более тихим, густым и тёмным. — Смотрел, как ты покачивался из стороны в сторону, как подрагивали твои ушки, как напрягались и снова растекались твои бёдра. А сзади тебя целая поддерживающая подушка из твоей королевской задницы… — и снова передёргивает плечами.       Джисон сглатывает, всё ещё не узнавая своего мужа и не понимая, к чему тот ведёт. Мышцы его широких плеч и спины перекатываются под белой рубашкой, на шее выступают вены, хвост, выглядывающий из чёрных деловых штанов, пускает волны из стороны в сторону. Видно, как его пальцы сжимаются на столешнице, оставляя на поверхности глубокие царапины неожиданно вылезшими когтями. Джисон чувствует себя неуютно, от его спеси остаётся всё меньше, пока он наблюдает за странным поведением мужа.       — Противно? Хах, не-е-ет, — мрачно усмехается тот. — Я просто боялся, что в этот раз оно сильнее, — хвост последний раз вальяжно качнулся в сторону и замер, и Минхо медленно поворачивается. — Что не смогу сдержаться.       Вот теперь Хан видит. Видит его сумасшедшие глаза, его залившие весь глаз зрачки, его кривой оскал. Когти, о которых он уже позабыл, оставили глубокие борозды на тумбе, отпуская её. Шерстинки на его руках вздыбились. Дикий зверь, что есть от природы в каждом из них, выбрался наружу.       — Минхо? — тихонько обращается Хан, сглатывая и прижимая ушки. Горький пожар злости из груди как водой окатило, зато в животе заворочалось беспокойство и даже страх от хищного кошачьего взгляда напротив.       — Ты такой аппетитный. Особенно когда сидишь в гнезде. Нет ничего милее, когда ты высиживаешь наших детей. Я просто хочу, чтобы ты посидел и на других яйцах.       — Каких?       — Моих.       — Минхо! — возмущается Джисон, топая обеими ногами по полу — кроличий инстинкт.       На это Минхо наклоняет голову, присматриваясь. Из его приоткрытого рта по удлинившимся клыкам капает слюна, хвост снова качнулся в сторону. Кажется, ему понравилось.       — Какой же ты милый, — он медленно, угрожающе подходит ближе, пока Джисон не оказывается зажат у стенки. — Мой крольчонок сердито топает. И напыжился весь, как шарик. Такой хорошенький, — хрипло выговаривает тот.       — Минхо…? — Хани отходит в угол и снова топает на автомате от нервов.       — Я больше не могу, — качает головой Минхо.       — Минхо! — снова топает загнанный омега, выпучив напуганные глазки.       — Зайчик, — рычит альфа, сверкая глазами, резко зажимает его и утыкается носом в его шею.       Теперь с близкого расстояния Джисону пробило нос удушающим запахом хвойно-дымных феромонов альфы. У него гон. Сильный, животный, словно он повторно одичал. Руки Минхо властно опускаются на его бёдра и зад, гладят и сжимают сильно через ткань одежды, пряча и снова выпуская когти, словно кот вспушивает лежанку. Джисон резко вдыхает и сглатывает. Его легко трясёт, кроличье нутро на самом базовом животном уровне бьётся в панике перед хищником. Он инстинктивно дёргается, и его тут же сдавливают в тиски сильнее, клыки давят на шею, напоминая ему его место, а под ухом слышится утробный рык. Не зря же дедуля Ли был тигром.       Минхо окончательно пробило крышу. Он хочет мять его, как капусту, которую так любит его зайка. Подмять под себя, держать и жмякать его, чтобы тот пищал, как игрушечка. Хочет загрызть его. Затрахать. Минхо себя изо всех сил на поводке держал, чтобы не сожрать эту сладкую булочку. Все последние дни он сжимал кулаки до боли и когтями в косяк двери врезался, потому что чувствовал надвигающееся неизбежное. Зов природы. И на сей раз от счастья родительства и бурлящих гормонов его омеги этот зов особенно сильный. Он хочет впиться в свою крольчатинку и тискать его, покусывать, держать его дрожащие ножки и слушать его просьбы вперемешку с хныканьем ещё, громче, исполняя каждую.       — Такой мягкий, сладкий, — практически мурлычет старший и широко лижет его шею шершавым языком под тихий кроличий писк и маленькие постукивания кулачками по груди, — так бы и съел тебя. Твою аппетитную попку я точно сожру. А потом наполню мой пирожочек кремом и снова сожру.       — Боже, что ты несёшь, перестань, — ноет Джисон, немного дёргаясь в его руках и толкая, но слабо, слишком слабо для альфы, да ещё и в гоне. Его ноги опять рефлекторно топают от стресса, чем тут же заслуживают порцию раскатистого мурчания.       Минхо остервенело вылизывает его феромонную железу, упиваясь сладким ароматом спелых фруктов, прикусывая в месте их метки, на что вновь слышит писк. Ох уж эта кроличья пугливость. Как он её обожает.       — Как игрушечка, — восхищается он и тут же прикусывает снова, чувствуя топот по собственным ногам.       Он немного отстраняется и видит, как Ханово пухленькое личико покраснело, глазки хлопают, носик подрагивает, внимательно бегая взглядом по лицу альфы. Минхо берёт его за щёчку и ласково гладит большим пальцем в контраст его крепкой хватке на талии Джисона.       — Ты плакал, мой маленький? Бедняжка. Дай альфа позаботится о тебе, — он наклоняется ближе, целуя его в дрожащий носик, румяную щёку, в уголок глаза с подсохшей солёностью и, наконец, доходит до его мягкого ушка, приподнимая его носом. — Мой омега должен плакать только от удовольствия.       — Минхо- ой! — взвизгивает Джисон, когда в него вцепляются ещё крепче и поднимают за зад над землёй, от чего он на автомате обвивает ногами торс Минхо. — Отпусти меня! Я тяжёлый, отпусти!       Как он вообще его поднял?! Он же так разъелся после родов! А этому мартовскому коту хоть бы хны, уткнулся где-то меж его груди мордой и идёт по приборам. По зову главного прибора.       — Минхо. Хён, ну стой. Минхо! — всё не умолкает Хани, когда его сбрасывают на кровать, что пружинит волнами под его весом. — Ты что творишь! Здесь же дети!       — Они ничего не увидят, зайчонок, обещаю, — опасно крадётся старший.       — Стой, ну подожди, а вдруг они замёрзнут, — паникует омега, отползая к изголовью.       — Я накрыл их одеялом с подогревом, — с промедлением на переваривание информации отвечает старший, зажимая его у самой стенки. Хани упирается ступнями ему в плечи.       — Я тебя сейчас столкну! — дрожащим голосом угрожает кролик, смотря в бездонные хищные глаза напротив.       Тот лишь усмехается, а у кролика срабатывает рефлекс, и он отталкивает альфу со всей силой давно не тренированных, но всё же от природы мощных ног. Кот отлетает с кровати прямиком на пол с гулким ударом. Хани тут же ахает, прикрывая рот от испуга за собственные действия, поднимается на колени и смотрит с кровати вниз. Минхо немного ударился головой, но это не помогло прийти в себя — только сильнее раззадорило. Его глаза опасно сверкают, прежде чем он вскакивает с места и бросается на омегу, валит его назад на кровать и прикусывает за шею, издавая грозный рык. Он глубокий и раскатистый, как у настоящего тигра, что вкупе с клыками на горле омеги вызывает мурашки от холода, пробегающего по венам и заставляющего замереть в повиновении.       Хани весь сжался под ним, смотря в глаза хищника. Эти два чёрных омута скользят по его телу, выжигая узоры. Джисон сглатывает, по коже бегут мурашки от дикой энергетики альфы, на автомате хочется прикрыться. Вдруг Минхо шлёпает его по оголившемуся от задравшихся шортов бедру, от чего он ожидаемо вскрикивает. А кот ухмыляется, облизывая вылезшие клыки, и смотрит, как волнами колышется упитанное роскошное тело. Шлёпает по обоим, ещё раз, ниже, и снова смотрит, улыбаясь и капая слюной, как безумец. Джисон ноет и пытается уже мягко оттолкнуть его руками и ногами, но он резко перехватывает руки Хани и пригвождает к матрасу, силой укладывая под себя вопреки омежьей возне. Ещё одним рывком он задирает его ноги и прижимается всем телом, упираясь внушительным бугром в штанах прямо в промежность Джисона, притираясь через два слоя ткани. Жар от нижней стороны бёдер его омеги распаляет его собственный, толкая прижаться плотнее, притереться сильнее. Ему хочется слишком давно.       Когти вылазят снова, и он безжалостно разрывает футболку на Джисоне. Тот, конечно, уже ненавидел её за то, какая она уродская и что её приходилось носить, чтобы прикрыть полноту, но всё равно удивлённо ахает, когда с него срывают клочья ткани. Он никогда не видел мужа таким диким, необузданным. Даже предыдущие разы, когда у Минхо был гон, они просто больше трахались, но ему ещё никогда не срывало крышу вот так — до самых примитивных инстинктов. Он даже не уверен, что Минхо и правда не сожрёт его, от чего его маленький хвостик нервно подрагивает под ним.       Дымная хвоя альфы удушающая, настолько, что его дрожь по телу бьёт от смешанных ощущений. Он весь красный от груди до самых ушей, его смущает такое внимание к своему телу, тем более когда оно безнадёжно уплыло от стандартов красоты. Ему противно от самого себя, от складок на теле, от того, как оно колышется, когда он ходит, и расплывается, когда он сидит. И в то же время Минхо оглаживает его вдоль боков и вниз к бёдрам, припадая к его шее и снова вдыхая пьянящую сладость. Он опускается поцелуями и облизываниями ниже, почти оставляя засосы на груди от усердия. Джисон тоненько взвизгивает, когда шершавый кошачий язык проезжается по чувствительному соску, и тянется прикрыть их, как его руки перехватывают и снизу доносится недовольный рык. Минхо опасно сверкает глазами, заставляя омегу послушно замереть и поднять лапки, затем вновь принимается облизывать и засасывать набухшие и увеличившиеся комочки. Джисон хнычет и дёргается, не зная куда себя деть от чувствительности: он же недавно родил и уже скоро ему предстоит кормить детей, поэтому его организм уже готовится, заставляя грудь немного набухать.       Джисон часто дышит, по телу прокатываются разряды, ноги подрагивают от того, как Минхо самозабвенно вылизывает его грудь, посылает лёгкую вибрацию от мурчания, будто кот чует молоко и пытается добраться до него. Наконец-то он отцепляется, и спускается ниже, к самому ужасному по мнению Джисона — к животу. Он мягкий от жирка, что скопился в нём, но вопреки всему, что грызло мысли Джисона, Минхо утыкается в него лицом, зацеловывает его, покусывает и засасывает каждый сантиметр, чувствуя, как массивные бёдра любимого начинают сжимать его по бокам. Это кружит голову ещё сильнее, и он спускается ниже, рыча и снова вцепляясь когтями в мешающиеся на пути тряпки, раздражённо виляя хвостом.       — Стой, не надо! — умоляет Джисон, хватаясь за резинку шортов, но тут же слышит громкий треск, и эту часть одежды тоже разрывают когтями в клочья, отбрасывая на пол.       Он остался полностью обнажённым перед разгорячённым альфой. А тот вновь поднялся и высится над ним, разглядывая свою завидную добычу. Минхо восторгается прекрасностью его омеги: тот весь такой пухленький, миленький, ножки сводит, хотя стоящий меж ними альфа не позволяет им полностью закрыться, бесполезно прикрывается, кулачки сжимает, комкая свои пушистые ушки, и смотрит умоляюще, глядит вверх своими бусинками — от одного только этого взгляда член Минхо дёргается в уже очень тесных штанах. Его одолевает агрессивное умиление, кровь бурлит в венах, он хочет согнуть его пополам и трахать до отупения, но взгляд снова примагничивается к королевским раздавшимся бёдрам и заднице.       Они обрамляют его своим теплом, пока слабо сжимая таз в тщетных попытках прикрыться. Мило. Какой же его зайка красивый и трогательный. Минхо облизывается, руками оглаживая дрожащие коленки и внешнюю сторону пышной мягкости его бёдер вдоль изящных узоров тигровых растяжек, щипая за «ушки», которых так стесняется Джисон. Они восхищают: такие мясистые, большие, как два дирижабля. Они родили и высиживают его детей. Минхо хочет их боготворить, поклоняться им, уложить голову меж ними и позволить сжать, сузить весь мир до жаркой тесноты, чтобы он не мог слышать, видеть, дышать, даже думать не мог больше ни о чём — только молиться божественному телу своего омеги. Член в уже тесных штанах дёрнулся.       Джисон даже среагировать не успевает, как Минхо ныряет вниз, чмокает его в коленку и спускается поцелуями по внутренней стороне бедра. Он снова присасывается, покусывает нежную кожу, теперь уже точно оставляя засосы, любовно обнимая рукой плотное бедро, пока Джисон вновь принимается за попытки его оттолкнуть, надавливая между наглыми ушами.       — Не надо. Минхо, пожалуйста, я не смогу, я совсем не в форме, я… ах! — тараторит он, затем резко вдыхая, когда чужой длинный язык проезжается у самого основания опасно близко к промежности и предательски встающему члену, щекоча кожу лёгким мурчанием.       Теплая волна прокатывается снизу вверх по телу Джисона, он вскидывается, мечется, как в клетке, не может ни поддаться, ни сопротивляться. Сомнения терзают его так же, как Минхо уже вторую его ногу, оставляя за собой мокрый след и уже влизываясь всей мордой в соблазнительную складочку под тазовой косточкой — атрибут обладателей пышных форм внизу, что делит тело и жизнь на до и после.       Когда же он снова подбирается к маленькому, но уже горячему члену омеги, шершавый язык тут же слизывает сверкающую влагу с покрасневшей в смущении и желании головки под звучное мурлыкание. Сверху опять доносятся кроличьи попискивания, и лучший в мире капкан рефлекторно захлопывается вокруг головы Минхо. Тепло, мягко, сдавливает голову так, как нужно, и не остаётся ни слуха, ни мыслей, едва ли хватает воздуха, вызывая приятный жар и головокружение, а мыльное от возбуждения зрение только и способно, что разглядеть свою цель. Минхо в раю. Он жадно тянется, впивается, пока сам на автомате притирается тазом к кровати, потрахивая матрас через штаны.       Джисон снова ахает и откидывает голову на подушку, его уши беспорядочно валяются вокруг головы, подрагивая у основания. Он весь дрожит разрядами удовольствия от такой сильной стимуляции внизу. Его ноги сжимаются сильнее, пытаясь не то выдавить её источник, не то захватить его в плен и удержать там. Кролики и так чувствительные, а уж после родов — тем более, и когда весь его небольшой член засасывает горячий рот, дразня тысячами маленьких крючков на языке, он хватается за простынь и жалобно протяжно стонет. Вся эта немая похвала, что громче любых убеждений, обрушилась на него в одночасье, зацеловывая, зализывая, щекоча нервы по всему телу. Он так долго тонул в отчаянии, будучи уверен, что он больше не желанен и не любим. И теперь, когда его агрессивно подмяли под себя и доказывают обратное, его сознание разрывает на части.       Вдруг через это помутнение до него доходит, что он уже какое-то время довольно сильно сдавливает своего мужа. Боясь причинить ему боль или перекрыть кислород, он с усилием расслабляет ноги и пытается раскинуть их, как сильные руки альфы тут же впиваются когтями по бокам сильнее и останавливают его. Минхо на секунду вновь опасно сверкает глазами, при этом сопя ему в пах, и вновь закрывает врата его личного рая, надёжно удерживая кольцом рук. Головокружительное давление возобновляется, мир теряется где-то далеко, и остаётся только он в жарком, неимоверно мягком плену, пока сам он заключает в такой же плен уже подрагивающий кроличий член, усердно работая ртом и посылая невероятные вибрации своим мурлыканием.       Джисон отрывисто и громко стонет. Уже так быстро на пределе. Кролики такие чувствительные и такие милые. Весь дрожит, его приходится держать, и Минхо справляется с этим, придавливая его таз к кровати одной рукой, а другой нащупывая скользкие капли внизу — смесь слюны, что течёт с его подбородка по маленьким яичкам вниз, и смазки из уже потёкшей дырочки. Он ввинчивается в неё сразу двумя пальцами, задавая быстрый темп и мелко трахая спазмирующие стеночки, которые всего через несколько секунд начинают бешено сокращаться, когда Джисон не выдерживает и кончает, высоко вскрикивая.       — Хён! О боже, хён! — надрывно стонет он, беспорядочно мечась по подушке и хватаясь за простынь, пока всё его тело окутывает противоречивое удовольствие, на которое он не надеялся, но которое получил сполна.       Его протяжные сладкие стоны едва доносятся до Минхо словно из-под толщи воды. Весь мир померк и пульсирует вокруг него, отдаваясь своим и чужим пульсом в зажатых ушах, сжимая его череп с той же частотой, с которой ему в рот выстреливает сперма, которую он жадно высасывает и глотает капельку за капелькой под жалобный скулёж гиперчувствительного омеги, легко постукивающего ему пяточками по спине. В ладонь набралась лужица омежьей смазки, стекая по пальцам изнутри, а собственные штаны уже пропитались влагой от пота и предэякулята.       Когда Минхо снова поднимается, его член, кажется, вот-вот и прорвёт сдерживающую его ткань. Быстро содрав с себя последнюю одежду, он чувствует холодок на лице. Оно вспотело, а теперь вместо пышного тёплого облачка его окутывает сравнительно прохладный окружающий воздух. Он недовольно рычит, хочется вернуться, и он на инстинктах снова тянется к дородным бёдрам, манившим его всё это мучительное время до гона. Их одновременно приятно жмякать, как антистресс, но и покоя они не дают, лишь раззадоривая его. Прохладный воздух касается его накалённого члена. Он ждал слишком долго. Если он сейчас же не вернётся в свой маленький рай, если не трахнет кого-то, он просто взорвётся.       Едва отойдя от оргазма, Джисон снова жалобно вскрикивает, когда в его пульсирующую дырочку что-то вонзается. Это совсем не те размеры, к которым он привык, и немного пощекотав его внутри, пальцы выходят. И тут же появляются меж его бёдер, щедро размазывая его собственную смазку. Минхо закинул ослабшие ноги Хани себе на одно плечо, нетерпеливо притираясь членом к их нижней стороне, и уже пристраивается поближе, обнимая их обеими руками.       — Мой мягкий зайчонок. Моя булочка, — любовно хрипит он, толкаясь членом в горячую тесную щель, тут же напрягая пресс и дёргая бёдрами до упора от нахлынувшего долгожданного удовольствия.       Лоснящаяся влагой и смазкой головка проталкивается через пышные телеса, ненадолго показываясь с другой стороны, где на это с удивлением смотрит его зайка, послушно лёжа и поддаваясь альфе, отдавая ему своё тело, что тот смог выпустить пар. Такого они ещё не пробовали, и он даже благодарен, что Хо пощадил его и не стал затрахивать сразу после предыдущего оргазма. Тот же с неподдельным наслаждением смотрит, как вся его внушительная длина исчезает, погружаясь в тёплую гавань. Он быстро набирает темп, врываясь меж его излюбленных частей тела и с силой шлёпая по ним собственными бёдрами, посылая волны, что отдаются ему обратно в член, колышась вокруг него.       Когти и клыки немного больно впиваются в мягкую плоть, когда он сжимает страстно любимые ножки, вжимаясь и остервенело трахая их мощными и резвыми толчками, будто его год на цепи держали, прежде чем подпустили к омеге. К его самому любимому и самому сексуальному омеге. Прикрыв глаза, он часто стонет, уткнувшись лицом и слегка покусывая коленные «ушки» — очередной пункт смущения и самобичевания Джисона, который он жадно зацеловывает, когда его кроет особенно сильно, что он аж сбивается. В голове и так была каша из инстинктов, а сейчас им непрестанно двигает лишь один: трахать-трахать-трахать!       Член показывается, исчезает, тут же выходит снова, растирает тёплую тесноту, кожа краснеет и становится ещё горячее, обхватывая бешено долбящий ствол. Джисон послушно лежит и тихонько постанывает в унисон от симфонии ощущений из мягкого трения, стальной хватки возбуждённого альфы, немеющих стоп и удовольствия Минхо, что передаётся через его туманный обожающий взгляд, бесконтрольно вращающиеся во все стороны острые уши и блаженные стоны альфы, что разносятся по комнате всё громче. Как вдруг Хан вскрикивает, когда его неожиданно шлёпают по бедру. Минхо громче стонет и запинается в ритме, чувствуя отдающие в член большие волны, и делает так снова, заставляя жаркую тесноту пульсировать.       Его тоже сейчас явно надолго не хватит, и Джисон ловко сгибается вбок и собирает рукой собственную смазку, растирая в ладони, а затем на ходу ловит чужой член и обхватывает головку, тут же слыша благодарную дрожь в голосе альфы. Он собирается с силами и сдавливает его бёдрами сильнее, на выходе позволяя трахать свой кулак. Мозг старшего полностью отключается, и он выстреливает спермой прямо на зацелованные ранее животик и грудь Хани, обильно орошая блестящую от пота кожу. Минхо дёргается в оргазменных порывах ещё немного, позволяя эйфории затопить его сознание, разлиться по телу, напитывая удовольствием каждую клеточку, а затем покидает залюбленную мягкость.       Джисон смотрит на извергающийся семенем член и слегка улыбается. Наконец-то он улыбается. Его всё-таки захотели даже в таком ужасно запущенном состоянии, до которого он докатился. И даже если это просто гон, альфа выбрал именно его бёдра, а не нагнул, лишь бы не видеть и просто выебать. Капкан из сомнений, страха и самобичевания хоть ненадолго разжимается, и дышать становится немного легче.       — Минхоша, — с приятной усталостью выдыхает он и гладит его по ещё напряжённому предплечью на своих ногах, — ты ж мой большой дикий котик. Я тоже тебя люблю, — нежничает он, всё же поддаваясь ещё оставшейся в глубине накрученного сознания неуверенности и инстинктивно подлизываясь.       Джисон глубоко вздыхает, расслабляясь всем телом, только вот что-то не совсем так. Он было обрадовался, что помог альфе сбить гон, и ожидал, что тот обмякнет и свалится на кровать, где они пообнимаются и уснут, но этого не происходит. Более того, он вдруг вспоминает, что у альфы даже узел не надулся, не говоря о том, что его бёдра даже не обцарапаны другой особенностью его кошачьего мужа. На секунду его снова кусает холодным металлом страх, что всё это неправда, что это было лишь животным порывом и не более, что его муж даже толком не возбудился или пожалел о содеянном, раз эти черты не проявились. Подняв озадаченный и испуганный взгляд, он встречается с тем же, что поразил его на кухне. На него смотрят внимательно, остро, облизывая клыки.       Альфа не испытал отвращение — он всё ещё голоден.       Онемевшие ноги раскидываются по бокам и дёргаются от иголочек, что колют от голени ниже. Минхо плавно наклоняется ближе, заключая Джисона между рук, упёртых по бокам от него в кровать. Хищный взгляд очерчивает поджавшегося кролика под ним: его испуганные бусинки глаз, его ручки зайчиком, его забрызганный белыми каплями животик, который хочется вылизать, но ещё больше его влечёт другое. Их ароматы леса и тропических фруктов смешались, заново ударяя ему в нос. По роскошным бёдрам вниз стекают капли их общего удовольствия, собираясь у самой дырочки. Его тянет туда. Ему больше ничего не нужно, только бы снова оказаться там, в его личном раю. Он только что кончил, но его член тут же жаждуще дёрнулся. Это был лишь первичный сброс напряжения, от которого он кипел так, что аж уши свистели, как забытый на плите чайник. Он хочет больше. Хочет, чтобы не только его член был укутан этим восхитительным телом, он весь хочет быть им окружён, утонуть в нём. Захлёбываться им.       — М-минхо? — робко выдавливает Хани, привлекая внимание загипнотизированного хищника.       — Джисони-и-и, — рычаще выдыхает Минхо, оголяя клыки в улыбке, и льнёт ближе, опускаясь и придавливая своим мускулистым телом сверху. Он тычется носом и жарко выдыхает в мягкое пушистое ушко, вызывая новый очаровательный писк, от которого член снова дёргается и бьёт и по мягкому филейчику. Томный шёпот прорезается в сознание зайки, словно молния пронзает небо. — Сядь мне на лицо, детка. Сядь на него, как в своё гнездо. Высиживай меня, зажми меня так, чтобы я даже дышать не мог — только вылизывать себе путь в твою королевскую задницу.       Дрожащий вдох. Джисон сглатывает. Минхо тоже. Он подавлял эти мысли, но как же он всё это время завидовал собственным детям: им доводится каждый день проводить под тёплым весом его омеги, укрытыми им со всех сторон. Он тоже так хочет, безумно хочет.       — Н-но Минхоша, я не могу, я же тяжёлый, я раздавлю тебя, не надо, ты же только что… — опять омежья возня. Из горла альфы доносится отдалённый громовой рокот, а лёгкие покусывания нежного заячьего ушка напоминают о покорности.       — Я сказал садись, — властно приказывает Минхо, поднимаясь с него, и тянет за руки, чтобы усадить Джисона на кровать. — Не бойся, малыш. Альфа тебя выдержит, — уже ласковее уверяет он.       Откинувшись на кровать, Минхо по-хозяйски тянет Джисона на себя, заставляет расставить ноги и ставит его как надо над собой. Джисон ещё бормочет про себя, что-то про «нет, не надо, не стоит», но делает это сиплым голоском, который тут же обрывается новым сладеньким вздохом испуга, когда чужие когти немного сминают его холку.       — Иди сюда, моя сладость. Дай я сожру твой сладкий персик, — призывает Минхо, обвивая его руками за бёдра, как ограничивающей упряжкой, и тянет на себя.       Минхо любуется тучной плотью в виде сердечка с отблесками от подтёков смазки и слюны, с поджимающейся дырочкой, что неизбежно надвигается на него. Если это будет его смертным приговором, он умрёт самым счастливым.       Джисон упирается руками в его грудь, медленно опускаясь и стараясь опереть бóльшую часть себе на пятки. Он слишком большой, он так не может, раздавит же этого сбрендившего кошака! За это его уже скоро звонко шлёпают.       — Когда я говорю садись, ты садишься. Всем весом. Никаких опор, никаких поблажек. Раздвинься пошире и сядь.       Когтистая лапа сжимает его ягодицу и снова шлёпает. Затем его пятки расталкивают в стороны, а его самого тянут на себя. Держаться так на весу без опоры тяжело, и Джисон не выдерживает, плюхаясь прямо на Минхо, унося его последний вдох. Джисон мычит и закусывает губу от ощущения острого носа Минхо, на который он нечаянно насадился мокрой дырочкой. Он немного ёрзает, не зная, как лучше устроиться, а Минхо под ним кроет во всех смыслах. Дурманящий аромат феромонов вместе с самой смазкой затекают ему в ноздри, струясь дальше прямо ему в мозг, который отлетает в прострацию от нехватки кислорода. Вот теперь его мир действительно схлопнулся. Между бёдрами было хорошо. Здесь, под прессом его божественного пышного омеги, от мира не осталось ничего: ни воздуха, ни света, ни слуха, ни других лишних ощущений. Бесподобно. Здесь его настоящий рай. Здесь его место. Он останется здесь навсегда.       Стон сверху он тем более не услышал бы, когда с усилием разомкнул челюсть и чуть передвинул голову, цепляя кончиком носа край дырочки напоследок и подставляясь под неё ртом, позволяя сладкой патоке литься прямо ему в горло. Но ему мало, ему всегда мало, он жадный до Джисона, он хочет выдоить его до последней капельки, поэтому начинает жадно влизываться.       Шершавый кошачий язык там, на столь чувствительном месте, сводит Джисона с ума. Он слабо ёрзает, но его надёжно фиксируют руки Минхо, не давай сдвинуться. Только он с опаской оглядывается через плечо, едва видя пушистые края чужих ушей из-под своей массивной ширины, как тут же закатывает глаза и стонет, когда его присасывают особенно сильно, с похабным причмоком, нежно покусывая края дырочки и проталкиваясь вовнутрь. Крошечные крючки на языке начинают терзать влажные мягкие стеночки изнутри, старательно вылизывая их, дразня, чтобы получить ещё, ещё больше его соков.       Джисон хнычет от ярких ощущений, а его крошечный хвостик дрожит, мотаясь пушистым шариком из стороны в сторону. И когда сошедший с ума Минхо уже почти теряет сознание от отсутствия кислорода и раздвигает два царских полушария, чтобы вдохнуть и снова погрузиться в пучины, ему перед лицом мельтешит этот самый кроличий хвостик. Мило. Он открывает глаза и видит это дрожащее чудо. Какой же милый. Он аккуратно берётся за трепещущую маленькость и тянет вверх, чтобы открыть дырочку получше, тут же слыша хныканье сверху. Другим большим пальцем он раскрывает её ещё сильнее и снова насаживает себе на язык, проталкиваясь поглубже.       Сзади доносится пошлое сёрбанье, хлюпанье и гулкое глотание, будто измученный жаждой человек дорвался до чистого источника. Ноги хаотично напрягаются, немного раскачиваясь верхом на лице альфы и тем самым помогая ему ввинчиваться всё дальше, от чего нежный анус аж вибрирует от постоянной стимуляции. Влажный скользкий змей трахает его своей толщиной у основания и щекочет нежные стенки, что инстинктивно сокращаются. Джисону хорошо, чёрт, ему слишком хорошо. Опять. Его маленький омежий член стоит, и с кончика прямо на грудь Минхо падает капелька. От этого или нет, но он снова мурлычет, и Хан протяжно стонет от приятных вибраций прямо там.       А Минхо всё лижет и лижет, вытаскивает язык, причмокивает, чистит дырочку от слюны и сладкого сиропа, чтобы не упустить ни капли, и снова натягивает на себя, извиваясь внутри и размеренно массируя клыками снаружи. Будь это возможно, он бы весь залез туда, вовнутрь, и остался бы жить во влажном тепле. Прямо как яйца, которые он родил. Ох. Он снова теребит набухшие края носом, толкаясь им туда, и немного трясёт головой в стороны, посылая волны по массивной заднице и булькающе мыча, утопая в море божественного тела. Это самое близкое, насколько он может подобраться к тому, чтобы оказаться там.       И ему отвечают. Его сжимают, пытаясь затянуть вовнутрь. На нём ёрзают сильнее, уже охотно подаваясь навстречу. Джисону тоже сносит крышу от подкатывающегося кайфа, и он чаще стонет, прося сам не знает о чём, только, пожалуйста, ещё. Это невыносимо! Внизу всё горит и извергается фруктовым водопадом, когда он теряет контроль и откидывается чуть назад, быстро елозя взад-вперёд по лицу Минхо, насаживаясь на его извивающийся язык, уже на прямой к финишу. Минхо опускает руку и надавливает большим пальцем на промежность, массируя набухшую простату снаружи. Движения на секунду замирают, а затем раздаётся громкий стон, и его голову втрахивают в подушку, прижимаясь к лицу и содрогаясь с такой силой, что его череп аж запульсировал.       Джисон хаотично цепляется за его предплечья, кончая и изливаясь ему на живот. Он объезжает лицо альфы до тех пор, пока волны оргазма не стихнут, а приятные спазмы внизу не сменятся покалыванием от переизбытка ощущений. Но даже когда он уже хнычет и просит отпустить, его ещё выдаивают и вылизывают дочиста от выталкивающихся потоков смазки. Лишь когда чужая хватка разжимается, он склоняется вперёд, оглядывается и видит предовольнейшую морду Минхо. Лицо всё блестит: нос, щёки, подбородок — всё в смазке, которую он собирает пальцами и тыльной стороной ладони, тут же слизывая и смачно причмокивая.       — Мой сладкий пирожочек, — блаженно тянет Минхо и облизывается, оглаживая большим пальцем ещё чувствительную дырочку, гипнотизируя её взглядом, — детка, мой любимый зайка. Ты попрыгаешь на мне, малыш? Попрыгаешь для меня немного?       — Но… я же уже… — Джисон ещё приходит в себя и слабо понимает, что от него хотят.       Ему помогают приподняться и сдвинуться вперёд. Дрожащие ноги, даже будучи сильными от природы, не держат его, и он с мокрым хлюпом плюхается на грудь альфы, выбивая из него и так трудное охрипшее к чёрту дыхание. Только сейчас Джисон смотрит вниз на его стоящий член и чувствует укол очнувшейся совести, что он даже не попытался позаботиться об удовольствии мужа. Стоп. Попрыгать в смысле…?       — Минхо. Минхо, ну подожди, — запыхавшись, лопочет он, когда на голову спускается осознание. — Стой, я же только что кончил, я не могу…       — Ну же, крольчонок. Поскачи для меня. Попрыгай своей сладкой попкой. Ты же хочешь морковку, зайка? Давай, она тебе понравится, такая большая и сочная и вся для тебя, — почти злорадно призывают его.       У Хани уже нет сил, нет выносливости, он даже толком воспротивиться не может. Внутри всё ещё пульсирует от предыдущего оргазма. Уже второго! А этот псих всё никак не угомонится. Джисон было порассчитывал, что если он просто останется сидеть, то придавит слетевшего с катушек альфу, но забыл, насколько тот сильный, и его поднимают с груди как штангу и пересаживают на бёдра. Он едва не падает сразу на член, но приземляется чуть дальше, чувствуя, как тот качнулся и оставил мокрый след на его пояснице. А потом его спину накрывает пышущий жаром альфа, обнимая сзади и мелко покусывая его холочку, вызывая новую дрожь.       — Мой маленький. Так ослаб. Давай я тебе помогу, кроха, — с этими словами он поднимает колени, а вместе с этим и сидящего чуть выше Джисона. Затем, придерживая его за поясницу и надавливая, заставляя выгнуться, приставляет головку к уже разработанному входу. — Давай, сладкий, принимай. Хочу снова загнать свои яйца в тебя.       — Ты совсем уже… а-ах! — жалобно выкрикивает Джисони, когда крупная головка проталкивается в него, и Минхо сгибает колени сильнее, заставляя его съезжать вниз, как по горке, неумолимо насаживаясь на член до конца одним плавным движением.       Его член такой большой, раздвигает его изнутри, пробивая себе путь поглубже. Джисон закусывает губу и хнычет. Какие же кролики чувствительные. Его прижимают к себе, и он действительно чувствует, как сидит на чужих налившихся яичках. После короткой паузы, за которую он должен был привыкнуть, Минхо отводит бёдра настолько, насколько позволяет положение, и снова толкается, размеренно качая их и разрабатывая и так измученную попку. Он снова жмякает пышные бёдра Джисони, будто вспушивая лапками. Котик ещё не наигрался. Не замучал свою любимую игрушечку вдоволь.       Когда он откидывается на спину, Джисон клонится вперёд и находит упор в его ногах. Внутри всё пульсирует и ноет от смеси удовольствия и боли. Но его не отпустят сколько бы он ни просил. Ничего, этот наглый котяра ещё получит от него тапком по жопе, но позже. А сейчас он мутировал в тигра, и Джисон не может не подчиняться доминантной энергии и приказам. Найдя в себе силы, он приподнимает свой тяжёлый зад и шлёпается им вниз. И ещё раз, набирая темп.       — Умничка. Какой же хорошенький, — хвалят его сзади и кладут ладони на ягодицы, хоть немного помогая ему.       Тогда он отпускает руки и выпрямляется, поймав ритм и увереннее подскакивая на внушительном размере. Неприятная сверхстимуляция неизбежно стихает, перерастая обратно в удовольствие, и внимание вновь концентрируется внизу, на том, как большая головка массирует его стеночки, как пульсируют вены вдоль всей длины, как, если отклониться ещё назад, член будет приятно проезжаться ему по простате. Откуда-то в ногах снова берётся сила, и он подпрыгивает, пружинит всем плотным телом, что колышется от движения, но теперь его это практически не смущает, когда сзади доносятся слабо связные подбадривания и звуки наслаждения и ему толкаются навстречу.       Джисон мычит от приятных ощущений, а потом раздаётся его испуганный вдох, когда его снова берут за крошечный хвостик одной рукой, а другой сгребают его висячие длинные ушки и немного тянут назад, вынуждая упереться руками. Толчки под ним усиливаются, набирают амплитуду, буквально подбрасывая его над собой. За чувствительный хвостик тянут ровно на грани боли, раскрывая его сильнее и вколачиваясь с громким хлюпаньем смазки, что снова вырывается потоками.       — Вот так, зайчик. Дай я накормлю твою сладкую попку. Напомню ей, кому она принадлежит, — рычит сзади Минхо, ускоряя толчки.       В буйном море ощущений Джисон вдруг чувствует ещё кое-что. То, что он вспоминал и что почему-то не проявилось раньше. Член альфы вбивается без остановки, но теперь раздвигает его сильнее и внутри немного колет. Чешет. Царапает. Это шипы.       Джисон громко стонет и чуть не падает назад, когда они раскрываются внутри него. Они небольшие, но их так много, и все они направлены вниз, к основанию члена, как ловушка, что не даёт ему сняться и легонько царапает каждый раз, как член выходит из него прежде чем толкнуться назад, выбивая новые соки из простаты и стоны из горла.       Тот вспоминает, как впервые увидел их в их первую ночь вместе. Минхо специально подрочил себе, чтобы они появились и он смог показать их ему. Спросить, согласен ли он? Готов ли он на такое? Ведь Минхо уже не раз получал резкий отказ, когда партнёры в панике смотрели на эту его особенность. Но только не его бравый зайка. Пугливый, нежный, нуждающийся в защите и постоянном внимании, но увидев торчащие отросточки и румяные щёки альфы, он влюбился в него заново за такую осторожность и внимание и смело согласился. Кролики чувствительные. Но ещё они любят яркий секс. И в метисе Джисони эта черта осталась.       А сейчас он вошёл во вкус и скачет верхом на его члене, выстанывая в потолок и насаживаясь по самое основание, приглаживая колкие отростки. Ноги затекли и устали, спина ноет, но всё это слабо пробивается в стремительно затуманивающийся разум, пока он гонится за очередной порцией удовольствия. Его властно хватают за талию и начинают насаживать сильнее, держать его, как игрушку, и втрахиваться в его жаждущую попку. Минхо толкается глубоко, выходя и цепляя затраханную дырочку шипами, вгоняя ствол внутрь и проезжаясь всей длиной по набухшему чувствительному комочку внутри раз за разом, от чего Джисон уже начинает дрожать в его руках и на нём, а его голос становится выше, умоляя не останавливаться.       Ушки напрягаются, глаза закрываются, всё тепло концентрируется внизу тугим шаром, пока его быстро трахают снизу, катая на себе и вдалбливаясь в растёртую мягкую глубину. Джисон подмахивает бёдрами напоследок и наконец срывается, шар удовольствия лопается в паху, и он кончает. Из члена почти ничего уже не брызгает, зато из крепко зажмуренных глаз показываются слёзы кайфа, а его влажные внутренности сжимаются, туго окутывая ещё долбящийся внутрь член. Джисон падает и полностью опускается на него, пока его голодная попка пульсирует, стенки сокращаются, туго обхватывая член альфы и рефлекторно пытаясь засосать его глубже, выдоить в себя, получить животворящее семя.       Он заполошно стонет, переживая очередной, ещё более сильный оргазм, пока Минхо наслаждается сумасшедшей пульсацией в горячей бездне. Но вопреки ожиданиям, Джисон не чувствует плотного кома у основания, не чувствует тёплой спермы, что выстреливала бы в него. Вдруг его мир переворачивается, и он только успевает испугаться, как его роняют на кровать и вертят за ноги, поворачивая на спину, при этом не снимая с члена, от чего шипы внутри массируют гиперчувствительные стеночки ещё пуще прежнего. Минхо нависает над ним и смотрит своим безумным взглядом, видя влагу вокруг глаз Джисон и тут же слизывая её с самого уголка век, тем самым загоняя член ещё глубже, вжимаясь до конца.       — Такой красивый. Милашка, — умиляется альфа и совсем немного отводит бёдра назад, после медленно входя обратно.       — Хён… хён, — жалобно хнычет Джисон, упираясь ручками в его пресс. Внутри него уже всё горит, его уже затрахали до изнеможения, он столько за раз только в течку кончал, и то с перерывами! Измученная трением попка истекает соками, но болит, умоляет о пощаде. — Пожалуйста, хён. Больно. Вытащи…, — с края глазика скатывается новая солёная капелька, которую тут же аккуратно подбирают пальцем.       — Не могу, малыш. Ты же знаешь, будет хуже, — в подтверждение своим словам Минхо отводит бёдра дальше, и шипы тут же дыбятся сильнее, чтобы задержать член внутри. Джисон всхлипывает громче, почти плачет и сжимается от слишком ярких ощущений и вспышек боли на грани терпимого. Минхо толкается назад глубоко до упора, чтобы шипы пригладились. — Потерпи, моя сладость. Твоя попочка справится.       Минхо наклоняется и целует его, начиная двигаться и сцеловывая его всхлипы и жалобное мычание. Какой-то лучик разума в нём на секунду загорается, но тут же тухнет в густом дыме его гона, и он медленно, но уверенно толкается, понемногу набирая темп. Сначала его объяли теплом вверху, а теперь он погружается в него внизу, пробивая себе путь через отчаянно спазмирующие стеночки. Такие тесные, такие горячие от постоянного прилива крови. А когда вокруг его талии вновь смыкаются пышные бёдра, он теряет любые даже самые отдалённые мысли и обнимает его зайку в ответ, начиная быстрее вбиваться в него.       Его спину обнимают ослабшие ручки, держась и впиваясь пальчиками в кожу, потому что больше Джисону ничего не остаётся. Только послушно принимать член, толкающийся в него с новой силой и с каждым движением распаляя всё в нём. Он теряется в ощущениях, плаксиво хнычет куда-то в шею альфе, тому, который, как он думал, больше не любит и не хочет его, а теперь он не может вырваться от него, пока тот не насытится или не пробьёт им кровать насквозь. Хотя даже тогда тот вряд ли остановится и будет доказывать омеге свою любовь, пока не потеряет сознание от того, что вся кровь из организма стечёт ему в член.       От мыслей его отрывают клыки на шее, аккурат на их метке, пока ещё мягко, но настойчиво вгрызаясь в неё, пока Минхо рычит и замедляется, теперь делая глубокие, тягучие движения, словно доставая ещё дальше, выходя лишь наполовину, чтобы зонтики его шипов не раскрывались слишком сильно, и плавно входя обратно. Чувства не бушуют, но перекатываются крупными волнами, раскачивая их обоих в унисон, от чего кажется, что они сливаются воедино. Это отвлекает, и Джисон сам не замечает, как боль отступает, и шипы уже не так колют, как массируют, цепляют его дырочку небольшими выпуклостями на выходе и погружаются приятной ребристостью назад вовнутрь, вызывая тихий протяжный стон. Он чувствует его так чутко, так всепоглощающе внутри, будто Минхо и правда залез в него целиком, начиная с члена.       Простынь липнет к спине от испарины и лужи смазки, что уже натекла из него. Его тискают в объятиях, сжимают и снова начинают выбивать стоны и милые игрушечные писки, набирая темп после приятного глубокого замедления и втрахивая в кровать с неумолимой, необузданной животной силой. Альфа ускоряется в погоне за своим удовольствием, его кроет, и это, видимо, заразительно, потому что из глаз Джисона текут слёзы, но вопреки всему он стонет, по-настоящему стонет, потому что хорошо. Ему хорошо. Он на своём месте со своим любимым, и в голове наконец-то стихают последние тревожные голоса, оставляя за собой лишь громкое частое дыхание и их общие звуки удовольствия.       Джисон ездит по кровати от силы толчков, теперь уже отчаянно цепляясь за спину альфы и вжимаясь в него, подставляясь под мощные толчки, чтобы принимать их лучше, глубже. Минхо ненадолго берёт паузу, и тут же слышит уже недовольство омеги снизу. Он двигается вперёд и буквально сгибает Джисона пополам, немного отстраняясь и смотря на его чудесное личико: глазки затуманены желанием, как и положено его омеге, а из них текут слёзы удовольствия, как и положено его омеге тоже. Минхо сглатывает слюну, но пока не двигается, выйдя наполовину, и его нетерпеливый зайка тут же хнычет и тыкает его пяточками по спине.       — Мой хорошенький. Хочешь альфу, да? Хочешь мой узел, малыш? — он нежно гладит пухлую щёчку большим пальцем, размазывая слёзы.       В ответ Джисони закусывает нижнюю губку и мелко кивает. В его глазах загораются искорки желания. В глазах напротив вспыхивает с новой силой дикий пожар возбуждения, готовый сожрать всё на своём пути. Минхо на автомате снова начинает двигать бёдрами, набирая темп и шлёпаясь о влажную кожу с каждым новым толчком. Тогда он шлёпает уже рукой, и, о да, его член снова сжимает пульсирующая тугая хватка. Он падает на омегу снова и обнимает его, полностью вжимая в себе и трахая без остановки. Уши прижаты к голове, хвост напряжённо изгибается, и стоит только представить, как дрожит пушистый крошечный хвостик его зайки, ему сносит крышу ещё сильнее, толкая всё ближе к его пику.       — Хочешь ещё детишек от меня? М? Пополним твою кладочку? — теряясь в удовольствии, возбуждённо мурлычет он на ухо Джисони, поддевая его носом. В ответ на это раздаётся стон громче остальных, а тиски на его члене затягиваются сильнее.       — Хочу…, — хнычет тот. — Хочу! — остатки рациональности отлетели с новым ударом по простате, мозги уже плавятся от всех оргазмов и крышесносного возбуждения. Теперь они делят их общее безумие.       — Интересно, ты станешь ещё более мяконьким и пухленьким, если залетишь снова…? — мечтательно тянет старший, начиная сбиваться с ритма.       На это Джисон лишь откидывает голову и жмурится, открыв рот и позволяя сладостным звукам вырываться из горла, из самой глубины, где снова накаляется комок лавы. Член долбится в него до конца, шипы дыбятся сильнее, выкручивая его чувствительность до предела, а в дырочку уже начинает биться тугой комок плоти — у альфы завязывается узел.       — Да, да! Дай мне, внутрь, — бессвязно лопочет омега, порываясь навстречу.       — Я кончу в тебя, детка, — понимает альфа на той же волне безумия. — Наполню тебя, накачаю твою маточку спермой, набью твой животик детьми до отказа.       Член толкается поглубже, проезжаясь по простате последний раз, и Минхо проталкивает свой узел в уже готовую жаждущую дырочку, насаживая на себя до основания. Они оба громко стонут и срываются одновременно, содрогаясь всем телом в оргазме и вжимаясь друг в друга невозможно сильно. Омежья дырочка затягивается петлёй вокруг узла, заглатывая член и судорожно сжимаясь вокруг него, выдаивая в себя всю сперму, что только может получить. Минхо ещё инстинктивно двигается, но теперь уже его держат в тисках, в жарком плену, сжав дрожащими массивными бёдрами и не собираясь отпускать, пока он не отдаст всё до последней капельки, что жадная, голодная омежья попка примет и проглотит без остатка. А он кончает и кончает, изливаясь так глубоко, как только возможно, выстреливая накопленным возбуждением, что довело его до такого состояния.       Отстранившись, он видит заплаканное личико, искажённое экстазом. Джисон потерялся в эйфории и бесконтрольно плачет от накрывшего блаженства, а ещё от количества оргазмов, что он испытал за сегодня. Чувствительный крольчонок. Слезинки красиво стекают из уголков его глаз по раскрасневшимся большим щёчкам и на его пушистые ушки, обмякшие по бокам.       — Мой малыш, мой зайчик, — приговаривает Минхо, поглаживая его по щёчке и сцеловывая солёные капельки, — ты должен плакать только от удовольствия, моя прелесть. Такой замечательный. Так люблю тебя, — чмокает он в каждой паузе своего омегу то в носик, то в веко, то в висок, то в круглое плечико… — Всего люблю. Твои большие мягкие ляшечки, — оглаживает он рукой, — твой милый животик, каждую твою пухлость и мягкость. От кончиков ушек, — гладит он мягкую шёрстку на них, — до самых пяточек, — щипает за ножку, и Джисони пищит и сильнее плачет от того, как его залюбили.       Минхо дальше сцеловывает его слёзы и жмякает его в объятиях. Понемногу все звуки стихают, и они уже умиротворённо лежат в обнимку, позволяя усталости поглотить себя. Узел понемногу спадает и выскальзывает из растраханного отверстия. Хочется спать, но Джисон ещё должен кое-что сделать.       Он нехотя выпутывается из объятий альфы и сползает с кровати, чуть не ползком добираясь до шкафа, в недрах которого находит небольшой свёрток из нескольких герметичных пакетов. Развернув всё это, он достаёт небольшой тканевый мешочек и ковыляет назад к кровати. К нему уже тянется кошачья лапа, как он бесцеремонно шлёпает ему в морду этим мешочком, прижимая его прямо к носу. Пара секунд на осознание, и кот тут же вцепляется в ткань и начинает часто дышать, вжимаясь в него носом так, что аж ноги подогнул.       Кошачья мята. Спасение Джисона. Иначе ещё один раунд и его точно в самом буквальном смысле затрахают до смерти. И пока альфа занят дурманящим запахом, Джисон скидывает его с кровати вместе с простынью и волочет за дверь спальни, вытаскивая в общий коридор.       По дороге Минхо роняет мешочек от контраста ощущений, схлестнувшихся в голове, и теперь лежит на полу и часто моргает, смотря вверх на утомлённого, хоть и тайно страшно довольного и гордого мужа.       — Мне лучше уехать, — вдруг выдаёт первую здравую мысль Хо. Он же изначально и так и собирался сделать, чтобы не произошло… всего этого. А уж если он, не дай бог, навредил бы детям, он бы сам себя разодрал в клочья. Он виновато качает головой и опускает взгляд, но ему не дают углубиться в эти мысли.       — Ага, и справлять свой дикий гон с первым попавшимся омегой, да? — сварливо притопывает Джисон, скрестив руки и критично оглядывая состояние мужа. — Ну уж нет. Сиди дома, кошак, — указывает он, затем снова швыряя в него мешочком с мятой.       Так Минхо и проводит несколько ночей: на раскладушке в коридоре за подпёртой дверью и с кошачьей мятой под носом. Пока однажды ночью его не расталкивает Джисон.       — Минхо-Минхо-Минхо, просыпайся скорее! — лопочет омега.       — М-мх, что-что-что? — мямлит тот, пока его сознание ещё только загружается.       — Минхо, они вылупляются! — взволнованно пищит Хани.       Минхо же смотрит на него без какого-либо проблеска мысли в глазах. Первым он чувствует недовольство, что его разбудили. Потом чует сладкий будоражащий ещё не стихший гон аромат своего мужа. И только после этого его мозг догоняет внезапное заявление.       — Они…?       — Наши дети, Минхо. Они вылупляются. Идём, скорее, вставай! — Джисон тянет его за руку, а Минхо только и успевает, что напоследок прихватить мешочек с мятой на всякий случай. Однако только подковыляв ещё сонной походкой к гнезду, он слышит тихонький писк и замирает, роняя мешочек на пол вместе с челюстью. Любые другие мысли растворяются, и он опускается на колени перед кладкой с яйцами, что шатаются и потрескивают.       На одном только появляются трещины, в другом уже есть небольшое сколотое отверстие, через которое просовывается крошечная лапка. Кроличья. Такая маленькая, а уже такая сильная, что пинает скорлупу, высвобождаясь из неё. На другом же появляется небольшая перфорация, проламывающаяся от остреньких коготков. А из третьего стучится что-то твёрдое, пока, наконец, не проламывает… клювом? Это утконосик! Вот и проявились загадочные гены омеги-папы.       Родители смотрят с открытыми ртами, как завороженные, пока внутри бурлит восторг. Минхо тянется к одному яйцу, которое всё шатается, но никак не может раскрыться, чтобы немного помочь. И из аккуратно продавленной им трещины высовывается маленькая кошачья лапка, тут же обхватывающая его палец, заставляя сердце всколыхнуться в груди от трепета.       — Они такие крошечные, — еле шепчет Минхо.       — Такие хорошенькие, — вторит ему Джисон, утирая слёзы счастья.       Минхо с Джисоном аккуратно доламывают скорлупу, освобождая детей, и обтирают их влажной тряпочкой. Один слипшийся пушистенький комочек Минхо берёт на руки. Кроха буквально помещается в его ладонях. И у неё смешные большие для такого размера кроличьи ушки и длинный остроконечный кошачий хвостик.       — Котолики, — с трепетным обожанием шепчет Минхо.       — Не только! — Джисон указывает на их выделяющегося из всех утконосика.       — А его назовём Толик, — вдруг предлагает Хо.       — Поч-… Минхо! — шипит Хани, цокая языком и лёгонько давая несносному коту по ушам.       — Потому что он уткотолик, — жмурится от тихого смеха тот, снова предовольный своей шуткой. Которую, судя по шепчущему хихиканью, вполне оценили.       Веселье стихает и в комнате воцаряется тишина, прерываемая лишь тихоньким писком малышей и громким биением влюблённых сердец. Это всё, о чём они могли мечтать.