Монополия

Старый дом встретил его запахом тлена и лекарств. Натаниэль стоял на пороге, не решаясь войти. Прошло всего несколько недель с тех пор, как он уехал отсюда, но казалось — прошла вечность. Краска на дверном косяке облупилась сильнее, чем он помнил. Окна были занавешены, и только в одном, на кухне, горел тусклый свет. Он толкнул дверь. Незаперто. — Мам? Тишина. Потом шаркающие шаги, и из кухни появилась Мэри. Она выглядела... странно. Не плохо, не хорошо — странно. На ней было то же серое платье, что и в прошлый раз, но измятое, будто она спала в нём несколько дней. Волосы, обычно собранные в небрежный пучок, висели спутанными прядями. Глаза — широко открытые, слишком яркие, с неестественным блеском. Зрачки — точки. Таблетки. Она приняла таблетки. Много. — Натаниэль, — сказала она, и её голос прозвучал не как приветствие, а как подтверждение. Будто она знала, что он придёт. Будто ждала. — Мам, ты в порядке? — В порядке, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, дёрганой. — Конечно, в порядке. А почему ты спрашиваешь? Ты думаешь, я не в порядке? Я в порядке. В полном. Абсолютном. Она говорила слишком быстро, слова наскакивали друг на друга. Натаниэль шагнул в дом, закрыл за собой дверь. Присмотрелся. На столе в гостиной — россыпь блистеров, пустых и полупустых. Рядом — стакан с водой, мутной от растворённого порошка. — Мам, сколько ты приняла? — Сколько нужно, — она отмахнулась, как от назойливой мухи. — Врач сказал — принимать по необходимости. Была необходимость. Большая. Огромная необходимость, Натаниэль. Он подошёл к ней, взял за плечи, заглянул в лицо. Она не фокусировала взгляд. Смотрела сквозь него, в стену, в прошлое. — Кто-то приходил? — спросил он тихо. — Кто-то был здесь? Мэри замерла. Улыбка сползла с её лица, сменившись гримасой страха — чистого, животного, пробивающегося даже сквозь химический туман в её крови. — Нет, — прошептала она. — Никого. Я никому не открываю. Твой отец говорил — никому не открывай. Даже если скажут, что от него. Особенно если скажут, что от него. — Мам, отец мёртв. — Я знаю! — она выкрикнула это, вырываясь из его рук. Отступила к стене, вжалась в неё спиной. — Я знаю, что он мёртв! Но они не знают! Они приходят и спрашивают, где он, что он оставил, куда спрятал. А я говорю — ничего, ничего он не оставил, только долги и кровь. А они не верят. Смотрят на меня, как на лгунью. А я не лгунья, Натаниэль. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. У Натаниэля похолодело внутри. — Кто, мам? Кто приходил? Люди Рико? Кто-то из клана? Она замотала головой, зажмурилась, как ребёнок, который думает, что если он не видит монстра, то и монстр его не видит. — Я не знаю. Я не помню. Я приняла лекарство, и всё стало... далеко. Они были далеко. Их голоса — как через вату. Я сидела в кресле и смотрела в стену, а они ходили по дому, открывали ящики, переворачивали вещи. А я просто смотрела в стену. Там было пятно. Маленькое, жёлтое. От сырости. Я раньше его не замечала. Она замолчала, уставившись в стену, будто видела то самое пятно прямо сейчас. Натаниэль сжал кулаки. Бесполезно. Она ничего не скажет — не потому, что не хочет, а потому, что её мозг, сожжённый годами депрессии и лекарствами, просто не сохранил информацию. Кто-то приходил в дом. Кто-то искал то же, что и он. И мать, беззащитная, одинокая, заглушила свой страх единственным доступным способом. — Я спущусь в подвал, — сказал он. Мэри не ответила. Она уже снова смотрела в стену, губы её беззвучно шевелились — молитва или бессвязный шёпот, он не разобрал. Он открыл дверь в подвал, включил свет. Тусклая лампочка под потолком замигала, но зажглась. Запах — сырость, ржавчина, старое дерево. И что-то ещё. Сладковатое. Знакомое. Он спустился по скрипучей лестнице. Подвал был пуст. Почти. Старый верстак, инструменты, ящик в углу, на котором он сидел в детстве. И стена. Та самая стена, где раньше стояло зеркало. Теперь там был только прямоугольный след на бетоне — более светлый, чем всё остальное. И пыль. Много пыли. — Выкинула, — раздался голос матери сверху. Она стояла на верхней ступеньке, держась за косяк, и смотрела вниз. — В тот день, когда его закопали. Я пришла сюда и увидела себя в нём. И его. Он стоял за моим плечом, Натаниэль. Твой отец. Смотрел на меня из зеркала. Я разбила его ломом, а осколки выбросила в мусор. Приехала машина и увезла. Всё. Ничего нет. Она развернулась и ушла. Натаниэль стоял в пустом подвале, глядя на след от зеркала. «Сын. Подвал. Зеркало». Отец оставил подсказку. Мать уничтожила её в приступе безумия. Случайность? Ирония? Или чья-то злая воля, направившая её руку? Он никогда не узнает. Он поднялся наверх. Мэри уже сидела в кресле, завернувшись в старый плед, и смотрела в тёмный экран телевизора. — Я приеду через несколько дней, — сказал он, целуя её в макушку. — Пожалуйста, не открывай никому. И не принимай так много таблеток. — Хорошо, милый, — ответила она пустым, безжизненным голосом. — Приезжай. Я буду ждать. Он вышел из дома, сел в машину и долго сидел, сжимая руль побелевшими пальцами. В зеркале заднего вида он видел окно гостиной. Мать стояла там, прижав ладонь к стеклу, и смотрела ему вслед. Ничего. Он уезжал с пустыми руками. На базу он вернулся затемно. У ворот его встретил Мэтт. Выглядел он необычно — без улыбки, сосредоточенный, мрачный. — Ичиро тебя ищет, — сказал он вместо приветствия. — Срочно. Восточный склад. Там... проблема. — Какая? — Крыса, — коротко бросил Мэтт. — Поймали. Восточный склад был тем самым, куда они с Эндрю ездили в первый раз. Только теперь внутри было светло и многолюдно. Лисы стояли полукругом, а в центре, на том самом стуле, где когда-то сидел Мартин, находился другой человек. Натаниэль узнал его не сразу. Ливий. Один из снабженцев. Тихий, незаметный, всегда с папкой документов и вежливой улыбкой. Он работал с Элисон, отвечал за логистику, знал все маршруты поставок. Его никто не замечал. В этом и была его сила. Теперь он сидел на стуле со связанными руками, с разбитой губой и фингалом под глазом. Перед ним стояла Дэн, скрестив руки на груди. Рядом — Сет, мрачный как туча, сжимающий в руке какой-то листок. Элисон стояла в стороне, бледная, с покрасневшими глазами — то ли от ярости, то ли от чувства вины. Никки хмурился, тыкая в планшет. Рене курила у двери. Аарона не было — его не звали на такие мероприятия. Эндрю стоял в тени, у дальней стены, и крутил зажигалку. — Натаниэль, — Ичиро шагнул ему навстречу. — Хорошо, что приехал. У нас проблема. Ливий работал на две стороны. — На три, — поправил Никки, не поднимая головы от планшета. — Сливал информацию Рико, продавал оружие конкурентам из южного сектора и, похоже, имел контакты с кем-то за пределами города. Я ещё копаю. — Три, — кивнул Ичиро. — Он был доверенным лицом. Имел доступ к складам, к графикам поставок, к спискам клиентов. Из-за него мы потеряли два груза и четырёх людей. Включая Мартина. Натаниэль перевёл взгляд на Ливия. Тот сидел, опустив голову, но когда почувствовал взгляд, поднял глаза. В них не было страха. Только холодный, циничный расчёт. Он улыбнулся разбитыми губами. — О, сын мясника, — протянул Ливий, растягивая разбитые губы в улыбке. — Пришёл посмотреть, как работают взрослые? Натаниэль не ответил. Он просто пересёк расстояние до стула — не быстро, не медленно, а с той жуткой, неумолимой плавностью, с какой двигался его отец, приближаясь к жертве. Лисы расступились, давая дорогу. Кто-то — кажется, Сет — попытался что-то сказать, но осёкся, увидев его лицо. Лицо Натаниэля ничего не выражало. Глаза остекленели, как у акулы. Челюсть сжата так, что желваки проступили под кожей. Он не был похож на человека, который собирается допрашивать. Он был похож на человека, который уже всё решил. Первый удар пришёлся Ливию в челюсть. Не сдержанный, не дозированный — полновесный, вложенный всем телом, от бедра, с поворотом корпуса. Голова предателя мотнулась в сторону с такой силой, что стул покачнулся. Кровь брызнула из разбитой губы, заливая подбородок и ворот рубашки. — Кто? — спросил Натаниэль. Голос был тихим, почти шёпотом, но в тишине склада он прозвучал громче крика. — Что... кто? — прохрипел Ливий, сплёвывая кровь и, кажется, осколок зуба. Второй удар. В скулу. Костяшки Натаниэля взорвались болью, но он её не почувствовал. Он видел только, как голова Ливия откидывается назад, как его глаза на секунду закатываются, как из рассечённой скулы течёт тёмная, почти чёрная в тусклом свете кровь. — Кто послал тебя? Рико? Кто-то ещё? — Я не... Третий удар. В нос. Хруст сломанного хряща эхом разнёсся по складу. Ливий закричал — высоко, пронзительно, по-звериному. Кровь хлынула потоком, заливая рот, подбородок, грудь. Он захлёбывался ею, кашлял, плевался красным. Натаниэль не остановился. Он схватил Ливия за волосы, рванул его голову назад, заставляя смотреть в глаза. Другой рукой ударил в живот — коротко, жёстко, туда, где солнечное сплетение. Ливий согнулся бы пополам, если бы не верёвки и не рука, держащая его за волосы. Из горла вырвался сдавленный хрип, он задыхался, не мог вдохнуть. — Ты работал на Рико, — голос Натаниэля был ровным, почти ласковым, и от этого становилось только страшнее. — Ты сливал ему маршруты. Из-за тебя погибли люди. Мартин. Четверо на восточном складе. Кто ещё? Скольких ты убил? — Я не... я не убивал... — просипел Ливий, судорожно хватая ртом воздух. — Я только передавал информацию... я не знал, что они будут... Удар. В рёбра. Что-то хрустнуло под костяшками — то ли рёбра, то ли его собственные пальцы, Натаниэль не понял и не стал проверять. Ливий взвыл, задёргался в путах, пытаясь увернуться, защититься, но привязанные руки не давали. — Не знал? — Натаниэль наклонился ближе, почти к самому лицу. От Ливия пахло кровью, страхом и потом. — Ты передавал информацию людям, которые убивают, и «не знал»? Ты врёшь. Ты всё знал. Просто тебе было плевать. Он отпустил его волосы, отступил на полшага. Ливий обмяк на стуле, голова упала на грудь, с губ свисала нитка кровавой слюны. Он хрипел, пытался что-то сказать, но слова тонули в бульканье крови. — Подними его, — приказал Натаниэль, не оборачиваясь. Никто не двинулся. Лисы стояли, замерев. Дэн смотрела на него с тревогой, пальцы её подрагивали — она явно решала, вмешаться или нет. Сет хмурился, но молчал. Эндрю в тени у стены замер, перестав крутить зажигалку. — Я сказал — поднимите его, — повторил Натаниэль, и в голосе прорезалась сталь. — Он не закончил говорить. Мэтт шагнул вперёд, схватил Ливия за шкирку, рывком посадил ровно. Ливий застонал, голова его безвольно качнулась, но он поднял глаза. В них плескался ужас — чистый, животный, первобытный. Он наконец понял, что это не допрос. Это что-то другое. — Мой отец, — сказал Натаниэль. — Ты работал с ним. Ты знал его много лет. О чём он говорил с тобой перед смертью? Что он знал о Рико? Что искал? — Я... я не знаю... — прошептал Ливий. Губы его тряслись, по подбородку текла кровь, смешанная со слюной и слезами. — Он никогда... он не говорил со мной о делах... я был просто снабженцем... он приходил, брал то, что ему нужно, и уходил... он смотрел на меня как на пустое место... — Не верю. Удар. В печень. Ливий захрипел, сложился бы пополам, но Мэтт держал его за шкирку, не давая упасть. — Натаниэль, — тихо сказал Мэтт. — Полегче. Он сейчас отключится. — Не отключится. — Натаниэль даже не посмотрел на него. — Я знаю, как бить, чтобы не отключался. Отец научил. Он снова схватил Ливия за волосы, рванул голову вверх. Тот всхлипнул, из глаз потекли слёзы, смешиваясь с кровью. — Кто приходил в дом моей матери? — спросил Натаниэль, чеканя каждое слово. — Кто перевернул её дом? Кто напугал её так, что она наглоталась таблеток и теперь сидит в кресле, глядя в стену? Кто?! — Я не знаю! — взвизгнул Ливий. — Клянусь, я не знаю! Может, люди Рико! Может, кто-то ещё! Я никогда не был в твоём доме! Я даже не знаю, где он находится! — Врёшь. Натаниэль отпустил его волосы и начал бить. Уже не задавая вопросов. Не дозируя удары. Не думая о том, выживет ли этот человек. Удар в челюсть — голова мотнулась влево. Удар в скулу — голова мотнулась вправо. Удар в грудь — хруст рёбер. Удар в живот — сдавленный хрип. Удар в лицо — нос превратился в кровавое месиво. Удар, удар, удар. Он не помнил, сколько прошло времени. Минута? Пять? Вечность? Он видел перед собой не Ливия. Он видел мать, дрожащую в кресле, с расширенными зрачками, бормочущую бессвязные слова. Видел пустой подвал и след от зеркала. Видел отца, мёртвого, с землистым лицом. Видел Кенго с пеной у рта. Видел Мартина, которого убил сам. Видел Эндрю с его пустыми глазами. Видел себя в разбитом зеркале — тысячу осколков, и в каждом — мясник с окровавленными руками. Лицо Ливия превратилось в сплошную кровавую маску. Глаза заплыли, губы разбиты в кашу, нос сломан и смят в сторону. Он уже не кричал — только хрипел, булькал кровью, пытался вдохнуть. Голова безвольно моталась от каждого удара. Стул под ним скрипел и шатался, грозя опрокинуться. — Натаниэль! — голос Дэн пробился сквозь красный туман. — Хватит! Ты убьёшь его! Он не слышал. Его кулак снова взлетел, целясь в то, что осталось от лица Ливия. И тут его перехватили. Мэтт обхватил его сзади, сцепил руки в замок на груди, рванул на себя, оттаскивая от стула. Натаниэль зарычал, попытался вырваться, но Мэтт был больше, тяжелее и сильнее. Он держал крепко, как медведь, не давая пошевелиться. — Пусти! — прорычал Натаниэль, дёргаясь всем телом. — Пусти меня! — Не пущу! — рявкнул Мэтт ему в ухо. — Ты его убиваешь! Слышишь? У-БИ-ВА-ЕШЬ! — И пусть! Он заслужил! — Может, и заслужил! Но не так! Не своими руками! Не в слепой ярости! Натаниэль рванулся с такой силой, что почти вывернулся из хватки. Мэтт пошатнулся, но удержал. Тогда сбоку подошла Рене. Без слов, без колебаний она ударила Натаниэля в бок — коротко, точно, в болевую точку под рёбрами. Дыхание перехватило, тело на секунду обмякло, и этого хватило, чтобы Мэтт окончательно перехватил его, развернул лицом к себе, встряхнул, как тряпичную куклу. — Посмотри на меня! — приказал Мэтт. — Посмотри на меня, рыжий! Натаниэль поднял глаза. Лицо Мэтта было в нескольких сантиметрах — тёмное, суровое, без тени привычной улыбки. В его глазах не было осуждения. Только тревога. И что-то ещё — понимание. — Ты не убийца, — сказал Мэтт тихо, но твёрдо. — Ты мясник. Это другое. Мясник не убивает в ярости. Мясник заканчивает быстро и чисто. А это... это не работа. Это срыв. Ты слышишь меня? Это срыв. Натаниэль тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Кулаки всё ещё были сжаты, с костяшек капала кровь — его собственная, смешанная с кровью Ливия. Он посмотрел на свои руки, будто видел их впервые. Они дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. — Отпусти, — сказал он уже тише, без ярости. — Я... всё. Отпусти. Мэтт помедлил, потом медленно разжал руки. Натаниэль пошатнулся, но устоял. Рене стояла рядом, готовая подхватить, если понадобится. Он повернулся к стулу. Ливий висел на верёвках без сознания. Лицо превратилось в кровавое месиво — не было видно ни глаз, ни рта, только сплошная тёмно-красная маска, по которой стекали густые капли. Грудь тяжело, с хрипом вздымалась — он ещё дышал. Но едва-едва. Каждый вдох давался с булькающим, влажным звуком. Сломанные рёбра, пробитое лёгкое — Натаниэль знал эти звуки. Отец учил. — Аарона! — крикнула Дэн. — Быстро! Кто-то побежал за медиком. Кто-то уже разрезал верёвки, осторожно опуская бесчувственное тело на пол. Натаниэль смотрел на дело своих рук. На человека, которого он только что едва не убил. Не по приказу. Не по необходимости. Просто потому, что не смог остановиться. Внутри было пусто. Совершенно пусто. Ни раскаяния, ни удовлетворения, ни ужаса. Только тишина. Та самая, которую он видел в глазах Эндрю. — Идём, — сказала Рене, беря его под локоть. — Идём отсюда. Он не сопротивлялся. Ноги двигались сами, механически, как у куклы. Мэтт шёл с другой стороны, готовый подхватить, если он упадёт. У двери Натаниэль остановился, обернулся. Ливий лежал на полу, вокруг него уже суетились люди. Аарон, прибежавший с чемоданчиком, опустился на колени, быстро оценивал повреждения. Его лицо было сосредоточенным, но когда он поднял глаза на Натаниэля, в них мелькнуло что-то — не осуждение. Скорее, профессиональное уважение, смешанное с тревогой. «Качественно поработал, но ты в порядке?» — вот что говорил этот взгляд. Дэн стояла над телом, скрестив руки, и смотрела на Натаниэля. Её взгляд был тяжёлым, но не враждебным. Она чуть качнула головой — то ли осуждая, то ли признавая, что сама когда-то была на его месте. Сет молчал, но в его глазах читалось что-то новое. Уважение? Страх? Натаниэль не мог понять. Ичиро стоял в стороне, лицо его было непроницаемым. Он не вмешивался. Просто смотрел. И в этом молчаливом наблюдении было что-то пугающее — будто он проверял Натаниэля. Испытывал. И пока не решил, прошёл ли он испытание. Эндрю не двинулся с места. Он всё так же стоял у стены, в тени, но его глаза — пустые, холодные — были прикованы к Натаниэлю. И в них, впервые за всё время, мелькнуло что-то живое. Не сочувствие, нет. Скорее, мрачное удовлетворение. «Наконец-то ты показал, кто ты на самом деле». Рене потянула его за локоть, и он вышел в ночь. Воздух был холодным, влажным, пах дождём и железом. Натаниэль вдохнул полной грудью, и только сейчас почувствовал, как болят руки. Костяшки разбиты в мясо, кожа висит лоскутами, из глубоких порезов сочится кровь. Он посмотрел на них, сжал и разжал пальцы. Больно. Но эта боль была... правильной. Заземляющей. — Ты как? — спросила Рене. — Никак, — честно ответил он. — Это нормально, — сказал Мэтт, шагая рядом. — После такого всегда никак. Но ты остановился. Пусть не сразу, пусть с помощью, но остановился. Это главное. — Я не остановился. Меня остановили. — Какая разница? — Мэтт пожал плечами. — Ты не убил его. Почти, но не убил. Значит, где-то внутри у тебя есть стоп-кран. Держись за него. Они довели его до восточного крыла, подняли в квартиру. Рене усадила на кровать, Мэтт принёс аптечку, бросил рядом. — Перевяжи руки. И постарайся уснуть. Завтра будет новый день. Он ушёл, прикрыв за собой дверь. Рене задержалась на пороге. — Знаешь, что сказал твой отец, когда я впервые увидела его после тяжёлой работы? — спросила она. Натаниэль покачал головой. — Он посмотрел на свои руки — они были в крови, как у тебя сейчас, — и сказал: «Сегодня я был мясником. Завтра я буду человеком. Всегда оставляй время, чтобы снова стать человеком, Рене. Иначе однажды не сможешь вернуться». Она вышла, закрыла дверь. Натаниэль остался один. Сидел на кровати, смотрел на свои разбитые, окровавленные руки. Дрожь всё ещё не прошла — мелкая, внутренняя, невидимая глазу. «Всегда оставляй время, чтобы снова стать человеком». Он открыл аптечку, достал бинт, антисептик. Полил на разбитые костяшки — защипало так, что слёзы выступили. Он не остановился. Обработал каждую рану, замотал руки бинтом, туго, как учил отец. Потом лёг на кровать, уставился в потолок. Лицо Ливия — точнее, то, что от него осталось — стояло перед глазами. Кровавая маска. Хрип. Бульканье. Он почти убил человека. Не по приказу. Не по необходимости. Просто потому, что не смог остановиться. И самое страшное — он не чувствовал вины. Пустота. Только пустота. «Может, я уже не человек. Может, я всегда был мясником. Просто не знал об этом». Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, чёрный сон без сновидений.