Хочу оберегать твою душу

Сандей влетел в квартиру за секунду до того, как в замке повернулся ключ. Он обернулся на звук, приземлился — точнее, завис в паре сантиметров от пола, крылья сами собой прижались к спине, — и замер, глядя на дверь. Авантюрин ввалился внутрь, тяжело дыша. Он никогда так за кем-то не бегал. Обычно — наоборот, от кого-то убегал. Но сейчас лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё мелькали ступени подъезда, которые он преодолел прыжками через три. В подъезде столкнулся с соседкой — бабой Зиной с пятого, которая как раз выходила с мусорным ведром. Она открыла рот, чтобы спросить, куда это он так несётся, но Авантюрин, не сбавляя скорости, бросил на ходу: — Утюг забыл выключить! И скрылся за поворотом лестницы, даже не проверив, поверила она или нет. Сейчас, стоя в прихожей, он одним движением скинул кроссовки — те разлетелись в разные стороны, — швырнул сумку в коридор (потом поднимет, сейчас есть дела поважнее) и, стягивая на ходу куртку, ввалился в комнату. Сандей ждал его. Ангел выглядел взволнованным. Не паникующим, нет — паника осталась там, у мусорных баков, когда он проваливался под асфальт. Сейчас это было другое: собранное, напряжённое, готовое к действию. Авантюрин даже выдохнул с облегчением. Паникующий ангел — это было страшно. Взволнованный — хотя бы привычно. Он доковылял до стула, рухнул на него всей тяжестью и только тогда позволил себе отдышаться. — Надеюсь... — выдохнул он, хватая ртом воздух, — это... оправдает мою беготню... — Что именно? — не понял Сандей. — Надеюсь, ты узнаешь, что за дерьмо происходит с тобой и почему тебя видят левые люди! — на одном вдохе выпалил Авантюрин. Ангел сочувственно посмотрел на него. В этом взгляде смешалось что-то очень человеческое — вина, благодарность и лёгкое умиление. — Прости. Мне не стоило тебя так торопить. Авантюрин, не меняя позы, махнул рукой — мол, проехали. — Может, хоть калории сжёг. Несколько секунд он просто приходил в себя, чувствуя, как сердце постепенно успокаивает бешеный ритм. Потом повернул голову и посмотрел на Сандея. — Так что ты хотел проверить? Небожитель будто вспомнил что-то важное. Он быстро огляделся, словно рядом мог кто-то быть. Авантюрин проследил за его взглядом, но в комнате, естественно, никого не было. Хотя после сегодняшнего он уже ни в чём не был уверен. Сандей сплёл руки за спиной. Жест получился почти церемонным. — То, что нужно проверить, находится не тут. Авантюрин нахмурился. — В смысле? Ангел поднял взгляд к потолку. — Мне нужно вернуться обратно. Авантюрин проследил за его взглядом. Потолок как потолок — обычный, побелка кое-где облупилась, люстра криво висит. — На небо? — уточнил он на всякий случай. Сандей кивнул. — Мне кажется, я кое-что упустил. Нужно проверить ещё раз. С твоего разрешения... Авантюрин перебил: — С моего разрешения? Тебе нужно моё разрешение, чтобы уйти? — Ну конечно. — Сандей говорил так, будто это было очевидно. — Мне вообще нельзя тебя покидать — только если ты разрешишь. — Так только у тебя или у всех? — У всех. — Но мне-то повезло, я тебя вижу. А другие? Они же ангелов не видят. — Поэтому они и не могут уйти от них. Авантюрин почувствовал, как у него внутри что-то заскрипело — будто мозг пытался переварить эту информацию и не справлялся. Сандей, заметив его замешательство, продолжил: — Мне не положено тебя оставлять. Это будет нарушением. Но у меня правда срочное дело. Поэтому... позволь мне покинуть тебя на пять секунд. Я честно вернусь. Авантюрин чувствовал себя рыбой в аквариуме. Такой же тупой и одинаково беспомощный. — Я конечно тебе разрешаю, — сказал он наконец. — Можешь идти. И тут же почувствовал себя странно. Как будто он в сложных отношениях, где его половине приходится отпрашиваться, чтобы выйти куда-то. Он быстро отогнал эту мысль — глупость какая. — Ты только осторожнее будь, — добавил Сандей. — Я правда быстро. — Я понял. Иди уже. Но Сандей медлил. Висел в воздухе, смотрел на Авантюрина, будто сомневался. — Ты надолго? — спросил Авантюрин, чувствуя себя немного неловко от этой заминки. — Сказал же — пять секунд. Авантюрин хмыкнул. — Ну вот. Что может случиться за пять секунд? Сандей нахмурился. — Даже одна секунда может изменить всё! — Слушай, у меня до тебя вообще не было ангела-хранителя. Думаю, я справлюсь всего с пятью секундами одиночества. — Но теперь-то у тебя есть ангел-хранитель. И я за тебя отвечаю. Взгляд Сандея выдавал недовольство и всё то же волнение. Авантюрин поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно! Я все эти пять секунд буду стоять тут смирно. Не переживай, буду осторожнее в десять раз. Даже дышать буду через раз. Сандей уловил в этом издевку, но промолчал. Вместо этого он поднял руки к голове и снял нимб. Протянул его вперёд. — Пока меня не будет, прошу, возьми это. Авантюрин уставился на светящийся обруч. — Ты даёшь мне его подержать? — Это часть меня. Пока меня нет, пусть хоть что-то моё останется с тобой. Не сильная защита, но мне так будет спокойнее. Авантюрин, не пытаясь скрыть восторга, поспешно забрал нимб. Пальцы сомкнулись на тёплом, почти живом свете. — Ого! — выдохнул он, крутя обруч в руках. — Я думал, он твёрдый. Хотя на улице я уже убедился, что ему форму можно менять. — Он, конечно, может менять форму, — Сандей смотрел, как Авантюрин вертит нимб, рассматривая со всех сторон, — но возвращает свой прежний облик. Будь с ним осторожнее. Он очень важен мне. — А что, такой хрупкий? — Просто будь аккуратнее. Сандей поднял взгляд к потолку. Там, за обычной побелкой, за кривой люстрой, за этажами и крышами, было что-то другое. То, куда ему сейчас нужно было попасть. — Ладно. Мне пора. Я быстро. Он посмотрел на Авантюрина. Тот уже просунул голову в нимб — дурачился, конечно, но смотрелось это... Сандей не знал, как это назвать. Тепло, наверное. — Хорошо тебе отдохнуть, — махнул рукой Авантюрин. Сандей покачал головой. — Чтобы отдыхать, нужно устать. — Он помолчал. — Береги себя. И повернулся спиной. Сделал два шага — и стал исчезать. Авантюрин открыл рот. Это было не похоже на то, как Сандей проходил сквозь стены. Там он будто растворялся в материи, а здесь — в самом пространстве. Будто атмосфера стала плотной и теперь поглощала ангела, слой за слоем. Кончик пера исчез последним. И Авантюрин остался один. Нимб в его руках потускнел — самую малость, но Авантюрин заметил. Видимо, реагировал на отсутствие владельца. В комнате стало тихо. Очень тихо. Авантюрин огляделся. Сандей появился здесь всего ничего назад — пару дней всего прошло, — но сейчас комната казалась пустой. Будто ушёл человек, который был с ним всю жизнь. Авантюрин почувствовал себя глупо. Усмехнулся про себя. Вспомнил слова ангела: «Пять секунд». — Один... — начал он вслух и сам себя оборвал. Как это было глупо! — Два... Он стал крутить нимб на пальце, чтобы отвлечься от мыслей. Обруч вращался легко, почти невесомо. — Три... Авантюрин почувствовал себя очень глупым. Конечно, ангел дольше там пробудет. Это и коту понятно. — Четыре... Ну что за идиотизм? На что он надеется? Небесная канцелярия, отчёты, объяснения — всё это не укладывается в пять секунд. — Пять... Авантюрин открыл рот, чтобы мысленно обозвать себя клоуном — и в этот момент комнату взорвал свет. Он ворвался отовсюду сразу — с потолка, со стен, из каждой точки пространства. Яркий, ослепительный, заполняющий всё. — Епта!.. Авантюрин зажмурился, спрятал лицо в локте, но свет, казалось, проникал сквозь кожу, сквозь веки, сквозь всё. — Чего зажмурился? Голос раздался совсем рядом. Авантюрин рискнул приоткрыть один глаз. Свет отступал. Перед ним стоял Сандей. От него тоже исходило сияние — такое яркое, что на него было больно смотреть. — Будь любезен, — прохрипел Авантюрин, — дай солнечные очки. Без них на тебя смотреть — как лично подписать смерть своим глазам. Сандей спустился на уровень человека. Свет вокруг него начал гаснуть, втягиваться обратно, будто его и не было. — Этот свет не причинит вреда твоим глазам, — спокойно сказал он. Авантюрин проморгался, прогоняя разноцветные круги. Наконец смог нормально разглядеть ангела. Тот стоял напротив и мягко улыбался. — Скучал? Авантюрин фыркнул. — Только подумал, что смогу отдохнуть от твоих дурацких лекций — а ты уже тут как тут. Сандей заметно приуныл, но решил не зацикливаться на злых словах подопечного. Слишком хорошо он уже знал, что за ними скрывается. — Ты правда очень быстро, — сказал Авантюрин уже мягче. — Я даже подумать не успел. Сандей удивился. — Я же сказал: всего пять секунд. — Я думал, ты преувеличиваешь. — Нет. — Сандей покачал головой. — У нас время течёт по-другому. Может быть быстрее, чем здесь, может — медленнее. Авантюрин кивнул, хотя всё равно не до конца понимал механику этого процесса. — Ну хорошо. А у тебя сколько прошло? — Часа два, наверное. Если по вашим меркам. — Ахринеть... Сандей пожал плечами — мол, что поделать, такие правила. Авантюрин вспомнил, ради чего всё затевалось. — Так что ты узнал? Сандей посмотрел на него. Задумался. Подбирал слова. — Это довольно трудно сказать... простыми словами. — Ты пытайся. — Если коротко... мне пришлось рассказать о том, что меня видит человек. В комнате повисла неловкая тишина. Авантюрин молчал, давая ангелу возможность продолжить. — Только о той девушке, которую мы встретили на улице, — поспешно добавил Сандей. — В мусорном баке, — поправил Авантюрин. Сандей недовольно посмотрел на него. — Я сообщил им о ней, чтобы понять, можно ли про тебя рассказывать... — Ты их обманул? — уточнил Авантюрин без осуждения, скорее с любопытством. — Нет, конечно! Я просто... недоговорил. Утаил. Авантюрин кивнул, принимая ответ. — Так что там с девушкой? — Такое бывает, — сказал Сандей. — Мне сказали. Снова тишина. Потом Авантюрин саркастично подметил: — Бывает. Ну, знаешь, это правда нормально. Ничего серьёзного. Человек может видеть ангела. Это нормально. Бывает. Сандей нахмурился. — Ну что ты к словам придираешься? Я просто вкратце сказал. — А если не вкратце? — Готов слушать меня целый час? Авантюрин отвернулся, разглядывая обои. Сандей кивнул собственным мыслям. — Так я и думал. Ну... ещё они сказали: если это повторится, нужно им сообщить. Они дадут подсказку. — Подсказку? Сандей пожал плечами. — Это уже другой час. Авантюрин вздохнул. — Ничего не узнали. Зато знаем, что небесному порядку плевать. — Им не плевать! — возразил Сандей. — Не забывай: у меня ушло два часа. — И эти два часа можно сократить до «такое бывает» и «у них есть подсказка». Сандей покачал ногами — он снова висел в воздухе, расслабленно, будто на невидимом стуле. — Это всё же лучше, чем ничего. Авантюрин усмехнулся. Его внимание снова вернулось к нимбу, который он всё ещё держал в руках. — А можно его укусить? И, не дожидаясь ответа, потянулся зубами к золотому обручу. Сандей вмиг подлетел и схватился за свой нимб. — Ты с ума сошёл?! — заверещал он. — Нельзя нельзя нельзя! Он потянул гало к себе, пытаясь вырвать из рук подопечного. Но Авантюрин не собирался сдаваться — улыбался во весь рот и тянул в другую сторону. — Почему? Мне интересно, каков он на зуб. — Это часть меня! Укусишь его — считай, укусил меня. — Тогда ещё интереснее. — Авантюрин прищурился. — Каков ты на вкус? Фраза прозвучала двусмысленно. Авантюрин осёкся, осознав, что сказал. Хватка ослабла. Но Сандей, ничуть не смутившись (потому что просто не понял), выдернул свой нимб и прижал его к груди, как ребёнок — любимую игрушку. — Чего удумал! Это тебе не конфетка какая-нибудь! — Давай проверю. Авантюрин снова потянулся, и Сандей резко развернулся к нему спиной. Теперь Авантюрин пытался отобрать обруч со спины, но ангел распахнул крылья — широко, во всю комнату, — а потом спрятал себя в них, как в щит. — Не-а! — донеслось из-за перьев. — Это можно сказать, мой орган! Тебе бы понравилось, если бы я твою печень укусил? Авантюрин задумался. Потом улыбнулся. — То есть он на вкус как сердце или печень? — Нет! — возмутился Сандей, выглядывая из-за крыла. — Это сгусток света. Ты бы подавился таким количеством чистоты, если б попытался попробовать. Авантюрин оставил попытки отобрать нимб. — Ну ладно. Поверю тебе на слово. Сандей выглянул из своей защиты полностью. Убедившись, что опасность миновала, он встал и вернул нимб на законное место — над головой. Но на всякий случай покосился на Авантюрина. Теперь точно стоит быть осторожнее — вряд ли его гало оставят в покое. Авантюрин потянулся, хрустнув суставами. — Если всё хорошо, я сейчас пойду прилягу. — А кушать когда? — Чуть позже. — Авантюрин уже шёл к двери, но на пороге обернулся. — Хочешь роллы попробовать? — Почему ты меня спрашиваешь? — Тебе сложно ответить? — Мне без разницы. — Сандей пожал плечами. — Главное, чтобы это была здоровая пища. — Тогда отлично. — Авантюрин зевнул. — Позже закажу. Сандей покачал головой, но спорить не стал. •°•°•°•°• Сандей сделал два шага вперёд, и пространство перед ним стало сгущаться. Будто воздух вдруг обрёл плоть — плотную, упругую, но податливую. Сандей шагнул ещё раз, и сгущение расступилось, пропуская его, а за спиной снова сомкнулось — ровно, бесшумно, будто его здесь и не было. Там остался мир. Там остался Авантюрин. Там остался нимб. Сандей провёл рукой по голове — пусто. Ощущение было странным. Не болезненным, нет — просто... непривычным. Как будто вышел из дома без чего-то важного. Ключей? Телефона? Части самого себя? Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Нимб у Авантюрина. В безопасности. Всё хорошо. Он стоял на краю. Том самом, где несколько дней назад (по земным меркам) стоял перед Глазом, принимая своё назначение. Тогда он был уверенным, собранным, готовым. Сейчас... Сейчас он просто хотел вернуться обратно. Но сначала нужно было понять. Сандей осмотрел себя. Одежда — та же, в которой он ходил по земле. Он провёл ладонью по рукаву, стряхивая невидимую пыль. Наверняка на ней осели частицы того мира — грязь, выхлопы, всё то тяжёлое, чем дышат люди. Не хотелось заносить это сюда. На чистую территорию. Он отряхнулся ещё раз, тщательнее, и в этот момент воздух вокруг мягко коснулся его лица. Тёплый. Прозрачный. Нежный. Он коснулся лица мягко, почти невесомо — и вместе с этим прикосновением ушло последнее напряжение. Будто сам Сад смывал с него следы земли, возвращая к первозданной чистоте. Сандей закрыл глаза на секунду, позволяя этому ощущению заполнить себя. Потом открыл и улыбнулся. Хорошо вернуться. Он огляделся. Всё было как всегда: те же мягкие холмы, те же переливающиеся небеса, те же далёкие силуэты, в которых угадывались другие ангелы, занятые своими делами. Спокойно. Чисто. Родное. Сандей шагнул с края на тропинку — она вилась между холмами, уходя вглубь сада. И сразу же пригнулся. Ну, не то чтобы пригнулся — скорее, чуть сжался, втянул голову в плечи и прикрыл лицо крылом, делая вид, что очень занят разглядыванием цветов под ногами. Потому что справа, у фонтана, сидели двое. Знакомые. Из его потока. Если они его увидят — начнутся вопросы: "Ты же спустился? А что вернулся? А как там? А почему так быстро? А что с душой?" И конца этому не будет. Сандей ускорил шаг, стараясь ступать бесшумно (хотя здесь и так никто не слышал шагов — не в этом мире). Он миновал фонтан. Вода в нём не падала, а поднималась — тонкими струями вверх, к небу, и там рассыпалась мириадами сверкающих брызг, которые никогда не падали обратно. Красиво. Но смотреть некогда. Дальше тропинка вела мимо огромного дерева. Оно было старое. Настолько старое, что его возраст измерялся не годами и даже не веками — чем-то бо́льшим, для чего у людей просто нет названия. Ствол в обхвате был таким широким, что даже если бы все ангелы, которых знал Сандей, взялись за руки, они бы не смогли обхватить его. Ветви уходили вверх и терялись в сиянии небес, а корни — вниз, уходили так глубоко, что касались самых ранних слоёв мироздания. Под деревом, в его тени, отдыхали несколько ангелов. Кто-то сидел, прислонившись к стволу, кто-то лежал на траве, глядя вверх, кто-то просто парил в нескольких сантиметрах над землёй, закрыв глаза. Сандей узнал несколько лиц. Ещё больше вопросов. Он пригнулся сильнее и скользнул в тень, стараясь держаться подальше от отдыхающих. За деревом открылась поляна с водопадом. Водопад здесь был особенным — он не падал с высоты, а стекал по широкому каменному уступу, разделяясь на сотни тонких струй, каждая из которых пела свою ноту. Внизу, куда стекала вода, образовалось озеро — настолько прозрачное, что казалось, будто его нет. Дно было выложено гладкими камнями всех возможных оттенков: от молочно-белого до глубокого сапфирового, от нежно-розового до тёмно-изумрудного. Вода в озере светилась изнутри — слабо, но заметно, будто кто-то разлил по дну жидкий лунный свет. У озера тоже были ангелы. Двое — кажется, молодые, недавно сотворённые — сидели на берегу и болтали ногами в воде. Сандей узнал их. Близнецы. Он даже не помнил их имён, но они точно знали его. Если заметят — всё, конец. Он прижал крылья к спине, сделал лицо максимально незапоминающимся и прошмыгнул мимо, стараясь держаться в тени кустов. Кусты здесь росли странные — не зелёные, а серебристые, с листьями, которые переливались всеми оттенками радуги, когда сквозь них проходил свет. Сандей нырнул в них с головой, прополз пару метров на четвереньках (ангельское достоинство временно отключено) и вынырнул уже за озером, у подножия холма, на котором стояло то, что ему было нужно. Архив. Здание было старым — одним из самых старых в этой части небес. Оно не сияло, как новые постройки, не переливалось всеми цветами, не парило в воздухе. Оно просто стояло. Серый камень, высокие окна, массивная дверь. Внутри хранилось то, что нельзя было доверить новым технологиям: свитки, записи, знания, собранные за всё время существования мира. Сандей огляделся — никого. Нырнул в дверь. Внутри было тихо. Очень тихо. Такая тишина бывает только в местах, где хранят память. Где каждый свиток помнит чью-то жизнь, и все они молчат об этом одновременно. Сандей двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Коридоры здесь были узкие, запутанные, с поворотами, которые вели неизвестно куда. Он знал этот лабиринт — бывал здесь много раз во время учёбы. Но сейчас, в тишине, с ощущением уязвимости от отсутствия нимба, каждый шорох казался громче, чем был на самом деле. Он избегал людных коридоров. Сворачивал в те проходы, где точно никого не должно быть. Прислушивался. Замирал, если где-то вдалеке слышались голоса. Наконец он вышел в коридор, который всегда был пустым. Совсем пустым. Здесь не хранилось ничего важного, только старые записи, к которым никто не обращался веками. Сандей выдохнул. Расслабил плечи. Крылья, которые он всё это время держал прижатыми, чуть расправились. И в этот момент за спиной раздалось: — Старший брат? Сандей вздрогнул так, что едва не подпрыгнул на месте. Сердце (или то, что его заменяло) ухнуло куда-то вниз. Мысли заметались: кто? откуда? как не заметил? Он же проверил — коридор пустой, тихий, здесь никогда никто не ходит! Он уже приготовился к худшему — к тому, что его заметил кто-то из старших, кто-то, кто начнёт задавать вопросы, кто-то, кто доложит о его самовольном возвращении... Но голос был звонким. Красивым. И очень знакомым. Сандей обернулся. И улыбнулся — тепло, по-настоящему, впервые за всё это время. — Зарянка. Перед ним стояла его любимая сестра. Среди многих ангелов, которых он знал, среди тех, кого мог назвать сёстрами и братьями, Зарянка была особенной. Самой родной. Самой близкой. Той, ради которой он готов был на многое — и которая, он знал, ради него тоже. Она появилась, когда он уже был достаточно взрослым — по здешним меркам — чтобы присматривать за новенькими. И сразу прикипела к нему. А он — к ней. Так иногда бывает: среди множества существ вдруг находишь одно, с которым всё иначе. Легче. Теплее. Правильнее. Зарянка была для него этим существом. Сейчас она стояла перед ним — тоненькая, хрупкая, с огромными зелёными глазами, чистыми, как лучший изумруд, с тёплым светом внутри. Волосы серо-голубые, мягкими волнами спадали на плечи — такие же, как у него. Только кончики у неё были нежно-сиреневыми, будто их коснулся закат. И за ушами — такие же маленькие, трепетные крылышки, какие носил он сам. Они вздрагивали при каждом её движении, когда она волновалась, и смешно топорщились, когда она радовалась. Эта схожесть появилась не случайно. Когда Зарянка только появилась — совсем крошечная, новорождённая искра света, — старшие поручили Сандею присматривать за ней. Он водил её на занятия, объяснял правила, показывал, как устроен этот мир. А она слушала, впитывала, смотрела на него с обожанием. А потом кто-то из старших рассказал ей, что у людей бывают братья и сёстры. Самые близкие. Самые родные. Те, кто всегда рядом. Зарянка посмотрела на Сандея и сказала: «Ты мой брат». Никто не стал её переубеждать. А когда пришло время принимать человеческую форму, она сделала это так, чтобы быть похожей на него. Те же крылышки за ушами. Та же манера чуть склонять голову. Даже имя... имя ей придумал Сандей. Сидел, перебирал варианты, а она крутилась рядом и заглядывала в глаза: "Ну какое? Какое?" И когда он сказал "Зарянка" — просто потому что она напоминала ему эту маленькую, яркую, звонкую птичку, которая всегда появляется на рассвете и поёт громче всех, — она захлопала в ладоши и закричала, что это самое красивое имя на свете. С тех пор все звали её только так. И она светилась каждый раз, когда слышала это имя. — Старший брат! — повторила Зарянка, и её лицо расплылось в такой радостной улыбке, будто она нашла сокровище. — Я тебя издалека увидела и не была уверена, что это ты. Решила убедиться, подошла поближе — а это и вправду ты! Сандей выдохнул — с облегчением и с теплом, которое могла вызвать только она. — Ты не прогадала. Он подошёл ближе, разглядывая сестру. Она выглядела хорошо — крылья чистые, нимб ровный, взгляд ясный. — Как у тебя с учёбой? — спросил он. — Всё получается? Зарянка вспыхнула от гордости. — В последнее время всё лучше и лучше! Меня хвалят. Может, стану лучшей ученицей после тебя. — Она хитро прищурилась. — Или даже превзойду. — Я буду только рад. Зарянка засмущалась, сплела руки — и вдруг замерла. — А где твой нимб? Сандей дёрнулся. Махнул рукой — небрежно, как будто это была мелочь, не стоящая внимания. — Это не важно... — Не важно? — Зарянка округлила глаза. Маленькие крылышки за её ушами дрогнули — точно так же, как у него, когда он чувствовал неладное. — Брат, нимб — это же часть тебя! Как ты без него? — Он в безопасности, — мягко сказал Сандей. — Правда. Всё хорошо. Зарянка посмотрела на него. Долго. Внимательно. Её зелёные глаза — чистые, как утреннее небо — смотрели прямо на него. — Брат, а что ты тут делаешь? Сандей внутренне напрягся. — Разве ты не должен быть на земле? Рядом со своей душой? — Зарянка говорила серьёзно, но без осуждения. — Нельзя вот так подопечного бросать. Правила же... — А ты я вижу знаешь правила, — перебил Сандей мягко. — Молодец. Горжусь тобой. Зарянка сплела руки перед собой, смущаясь, но тут же спохватилась: — Эй! Не меняй тему! Сандей неловко улыбнулся. Он не хотел ей врать. Совсем. Но и правду сказать не мог — не всю, не сейчас. — Мне очень нужно было вернуться, — сказал он честно. — Кое-что проверить в архивах. Это важно. — Правда?.. Зарянка смотрела на него с тем доверием, которое бывает только у младших сестёр к старшим братьям. Она верила ему безоговорочно. — Я тебе, конечно, верю, — сказала она. — Может, я могу чем-нибудь помочь? Сандей покачал головой. Осторожно, чтобы не обидеть. — Спасибо тебе, но нет. Я и так слишком много времени потратил. Только если... Он запнулся. — Если? — Если попрошу тебя не говорить никому, что я приходил. Зарянка моргнула. Потом кивнула — серьёзно, по-взрослому. — Хорошо. Никому не скажу. Сандей выдохнул. — Спасибо, Зарянка. — Он коснулся её плеча — легко, почти невесомо. — Всего тебе наилучшего. — Успешных поисков, брат. Он помахал ей и быстро зашагал в сторону архива. Зарянка осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед. На её лице застыло странное выражение — смесь любопытства, тревоги и той самой младшесестринской уверенности, что старший брат всё делает правильно. Даже если она не понимает, что именно. Сандей вошёл. Архив распахнулся перед ним — бесконечный, бездонный, живой. Стеллажи уходили вверх, теряясь в сияющей дымке, и в стороны, уходя за горизонт, будто здесь не хранили знания, а выращивали их. Каждый корешок светился слабым внутренним светом — одни ярче, как живые, другие почти потухшие, забытые, но всё ещё теплящиеся где-то в глубине. Здесь хранилось всё. Каждая жизнь, каждый вздох, каждая мысль, когда-либо возникавшая в мире. Воздух здесь был густым от времени — он не пах ничем, но оседал на языке привкусом вечности. Сандей шёл между стеллажами, и шаги его были бесшумны. Он водил пальцами по корешкам, читал названия, но не находил того, что искал. Брал в руки один свиток — разворачивал, пробегал глазами строчку, ставил на место. Другой. Третий. Пятый. Десятый. Ничего. Тишину архива нарушили голоса. Совсем рядом — за следующим стеллажом. Сандей замер. Прижался к полкам, втянул крылья, сделал лицо максимально незаметным — навык, который он отточил за последние несколько минут до совершенства. Сквозь щель между свитками он увидел двоих. Молодые ангелы. Ученики, судя по свечению — ещё не до конца оформившемуся, чуть неравномерному. Один — светловолосый, с крыльями, которые постоянно подрагивали, будто не могли найти покоя. Второй... второго Сандей узнал. Элевен. Младше на класс. Спокойный, немногословный, с тёмными волосами и глазами цвета вечернего неба. Сандей помнил его по совместным занятиям — Элевен всегда сидел в углу, слушал внимательно, но никогда не тянул руку. А если спрашивали — отвечал так, будто знал ответ ещё до того, как вопрос прозвучал. Сейчас они стояли у стеллажа, и светловолосый нервно перебирал свитки, то и дело оглядываясь по сторонам. — Тут где-то должен быть... — бормотал он. — Про устройство нижних миров... Нам же задали? — Задали, — кивнул Элевен. — Но не на завтра. — Я знаю. Но лучше найти сейчас, чтобы потом не искать. Он продолжал шарить по полкам. Элевен стоял рядом, сложив руки, и терпеливо ждал. Повисла пауза. Светловолосый вдруг замер, повернулся к Элевену и спросил — неожиданно, без перехода: — Слушай, а ты из человеческих чувств что хотел бы попробовать? Элевен поднял бровь. Вопрос явно застал его врасплох. — Человеческих? — Ну да. Они же там, внизу, всё это чувствуют. Каждый день. Всё сразу. — Светловолосый обвёл рукой пространство, будто пытаясь охватить весь мир людей. — Радость, грусть, злость, страх, любовь... Вкус. Запах. Боль. Представляешь — чувствовать боль? — Не очень хочется представлять, — сухо заметил Элевен. — А если выбрать что-то одно? Что бы ты взял? Элевен задумался. По-настоящему. Сандей видел, как на его лице меняется выражение — от лёгкой насмешки к чему-то более глубокому. — Наверное... любовь, — сказал он наконец. Светловолосый присвистнул. — Серьёзно? Любовь? — А что? — Не знаю... Я думал, ты скажешь что-то вроде... ну, любопытство там. Или покой. — Любопытство у нас и так есть. Покой — тем более. — Элевен пожал плечами. — А любовь... это, кажется, самое сложное. Самое человеческое. Он помолчал. — Но нам же не дано, — добавил тише. — Мы ангелы. Светловолосый кивнул, но вдруг оживился: — А я слышал от старших! Тех, которые стали ангелами-хранителями. Говорят, рядом со своим подопечным можно научиться чувствовать. — Научиться? — Элевен скептически прищурился. — Ну да. Не по-настоящему, наверное... но они говорят, что начинаешь чувствовать то же, что и человек. Его боль. Его радость. Его страх. — Светловолосый понизил голос, будто делился тайной. — И наверное, если человек любит что-то, ты начинаешь это любить тоже. Просто потому, что он рядом. За стеллажом Сандей замер. Мысли метнулись к Авантюрину. Его боль. Его радость. Его страх. Он вспомнил, как колотилось сердце, когда Авантюрин схватил его за руку. Как внутри что-то сжималось, когда тот говорил про смерть. Как хотелось щекотать его по утрам, просто чтобы услышать этот смех. Это оно? Он мысленно кивнул сам себе и продолжил слушать. — А ты сам? — спросил Элевен. — Что бы ты хотел попробовать? Светловолосый задумался. Почесал затылок. Крылышки за его спиной дёрнулись. — Страх, наверное. Элевен моргнул. — Страх? — Ну да. Интересно же, какой он. Мы тут ничего не боимся. А люди — боятся. Всё время. Темноты, высоты, одиночества, смерти... — Он перечислил это буднично, как список покупок. — Хочется понять, каково это. — Странный выбор, — заметил Элевен. — А ты не странный? Любовь захотел. Элевен усмехнулся. — Справедливо. Светловолосый снова полез в свитки, но через секунду обернулся: — А ты вообще хочешь быть хранителем? Элевен покачал головой. — Нет. Я думаю... в стражи пойти. — Между землёй и небом? — Ага. Следить за границей. Чтобы никто не прорывался. Чтобы порядок был. Светловолосый кивнул — уважительно, без насмешки. — Это серьёзно. Там же ответственно. — Поэтому и хочу. — А я пока не решил, — признался светловолосый. Голос его стал чуть тише, чуть неувереннее. — Вроде и хранителем интересно, и в стражах тоже... и в певчих, говорят, хорошо... Не знаю. Элевен подошёл к нему и хлопнул по плечу. — Все успеется. Мы ж бессмертные. Светловолосый фыркнул. — Ну да. Времени вагон. Он вдруг радостно вскрикнул — тихо, но эмоционально — и вытащил с полки толстый свиток. — Нашёл! — Молодец, — кивнул Элевен. — Пошли тогда. Они развернулись и пошли к выходу, тихо переговариваясь. Голоса затихли, растворились в тишине архива. Сандей выдохнул. Он постоял ещё немного, глядя вслед ушедшим, и двинулся дальше — в самую глубь, туда, где хранилось то, что никто не искал. Он углублялся всё дальше. Здесь, в дальних углах, куда редко заходили даже хранители, пахло не светом, а временем. Древностью. Тем, что было до всего. Сандей дошёл до самого дальнего стеллажа — тот упирался в стену, которой, казалось, никто не касался вечность. Здесь лежали бумаги, стопками, россыпью, в беспорядке, который не встречался в других частях архива. Сандей опустился на колени и начал перебирать. Нужно найти любую информацию о людях, которые имеют сильную связь с ангелами. Хоть что-нибудь. Любые ответы. О той девушке. Почему она увидела? Об Авантюрине. Почему он видит? Они не могли быть единственными. Не могли. Сандей читал, перечитывал, искал. Свитки рассыпались в пальцах пылью — буквально, превращались в свет, едва он касался их. Слишком старые. Слишком хрупкие. Бесполезные. Сандей сидел на коленях в самом дальнем углу архива, зарывшись в стопки древних свитков. Пальцы лихорадочно перебирали бумагу, глаза скользили по строкам, отбрасывая одно за другим. Не то. Не то. Снова не то. Где-то вдалеке, за бесконечными рядами стеллажей, всё ещё звучали голоса учеников — но Сандей давно перестал их слышать. Он был здесь один. В самом сердце тишины. В месте, где ему быть не полагалось. Он потянулся за очередным свитком — и замер. Воздух изменился. Не звук. Не шаги. Ничего такого, что можно было бы услышать или увидеть. Просто... присутствие. Тяжёлое, древнее, немигающее. Оно возникло за его спиной — бесшумно, как свет, но весомее любой тени. Сандей не обернулся. Не мог. На плечо легла рука. Тёплая. Тяжёлая. Спокойная. Сандей перестал дышать. — Сандей Седьмое Перо. — Голос раздался откуда-то сверху, глубокий, как колодец, и тёплый, как летний вечер. — Ты ль это? Сандей молчал. Слова застряли где-то в горле, сжались в комок и отказывались выходить. — Чего ж ты сжался, как цыплёнок? — Голос стал чуть мягче, почти насмешливо. — Чего молчишь? Аль воды в рот набрал? Рука на плече не давила. Просто лежала — напоминание о том, что прятаться бесполезно. Сандей наконец заставил себя поднять голову. Медленно. Очень медленно. И обернуться. Над ним, нависая всей своей высоченной фигурой, стоял Номос. Ростом он был под два метра — может, даже чуть выше. Одежды его были сотканы из самой тишины: белые, струящиеся, они не лежали на теле, а словно парили вокруг него, перетекая из одной формы в другую. Длинные рукава спускались почти до пола, скрывая руки — только когда Номос шевелил пальцами, из-под ткани показывались кончики, бледные, почти прозрачные. В покое он складывал руки перед собой, и рукава свисали вниз, как крылья спящей птицы. Но лица у него не было. Там, где должны были быть глаза, нос, губы — клубилась тьма. Крылья. Множество крыльев, сложенных в тугую, медленно вращающуюся спираль. Они были чёрными — глубокий, бархатистый чёрный, в котором тонул свет, — но кончики их выцвели, побелели, будто выгорели на солнце за бесконечные годы существования. А в центре этой спирали, там, где сходились все крылья, — горел Глаз. Яркий. Огненно-золотой, с вертикальным зрачком, уходящим в бесконечность. Он не моргал — просто смотрел. Впитывал. Видел всё сразу: и страх Сандея, и его тайны, и ту, другую душу, с которой он был связан там, внизу. Глаз смотрел — и не отпускал. Сандею показалось, что прошла вечность, прежде чем он смог разлепить губы. — Здравствуйте, — выдохнул он. Глаз чуть прищурился — самую малость, едва заметно. Крылья на лице Номоса качнулись, перетекая в новый узор. — Здравствуй, дорогой. Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Он звучал прямо в голове, но при этом был тёплым — по-настоящему тёплым, как голос того, кто помнит тебя ещё птенцом. Кто видел, как ты рос. Кто, может быть, даже гордится тобой. От этого становилось ещё страшнее. Сандей открыл рот, чтобы что-то сказать — объяснить, оправдаться, соврать наконец, — но слова рассыпались, не долетев до губ. Глаз смотрел. Ждал. — У меня к тебе много вопросов, — произнёс Старший после долгой паузы. Голос его звучал ровно, без тени осуждения. — Но думаю, здесь не место их задавать. Он выпрямился в полный рост, и на миг показалось, что его фигура заняла собой всё пространство между стеллажами. — Не пройдёшь со мной? Сандей выдохнул. Шумно. Слишком шумно для этого безмолвного места. — Конечно. Он вскочил на ноги — резко, порывисто, как нашкодивший ученик, которого только что простили. Крылья за спиной дёрнулись, расправились, снова сложились. Глаз Номоса чуть сощурился — на этот раз в этом определённо читалось что-то похожее на усмешку. Но вслух он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл к двери, бесшумно ступая по каменному полу. Длинные рукава его одеяний тянулись следом, касаясь пыли веков — и не оставляя следов. Сандей шагнул за ним. И вдруг вспомнил. Авантюрин. Там, внизу. Сидит один в пустой комнате. С нимбом в руках. Сандей мысленно прикинул — на земле прошло, наверное, полсекунды. Может, чуть больше. Он успеет. Должен успеть. Он поднял голову и пошёл за Старшим дальше, в самое сердце тишины. Комната, в которую его привёл Старший, была маленькой. Сандей почему-то ожидал чего-то огромного — под стать фигуре Номоса, под стать его древности, под стать тому Глазу, который видел всё. Но нет. Обычная комната. Тёплый свет лился откуда-то сверху — не от лампы, не от солнца, а просто из самого воздуха. Стены были мягкого, кремового цвета — такого, на который хочется смотреть, не отрываясь. В углу стоял высокий шкаф, доверху заполненный свитками — старыми, пожелтевшими, но всё ещё живыми. Они слабо светились в полумраке, каждый по-своему. Посередине — стол. Обычный деревянный стол. Тёплый, с гладкой поверхностью, на которой время оставило свой след — царапины, потёртости, тёмные круги от чашек, которых тут, наверное, перебывало тысячи. Сандей провёл пальцем по краю — дерево отозвалось едва уловимой вибрацией. Живое. На столе уже стояли две кружки. Пар от них поднимался медленно, лениво, будто тоже никуда не спешил. Рядом — тарелка с закусками. Маленькие пирожные, похожие на облака. Ягоды — синие, золотые, одна вообще переливалась всеми цветами радуги. И что-то ещё, похожее на хлеб, но мягче, воздушнее, почти невесомое. Номос жестом указал на стул. Сандей сел. Стул был удобным — не слишком мягким, не слишком жёстким, таким, на котором можно сидеть вечность и не устать. Что, в общем-то, здесь было нормой. Старший разливал чай. Движения его были медленными, плавными, будто он делал это уже миллион раз и каждый раз — впервые. Длинные рукава его одеяний скользили по столу, не задевая ни кружек, ни тарелок. Из-под одного рукава на секунду показалась кисть — бледная, почти прозрачная, с длинными пальцами, которые держали чайник так бережно, будто он был сделан из тончайшего стекла. — Пей, — сказал Номос. Голос его звучал откуда-то из центра груди, но при этом — прямо в голове. Тёплый. Домашний. Такой, от которого хочется закрыть глаза и просто слушать. Сандей не притронулся к кружке. Он смотрел на чай. Пар поднимался всё так же медленно, закручиваясь в причудливые спирали. Где-то за стеной, в коридорах архива, бродили тени — Сандей чувствовал их присутствие, но не мог разобрать, кто это. Молодые ангелы? Стражи? Просто те, кто тоже ищет ответы? Тишина тянулась долго. Но не напряжённо — скорее, уютно. Будто они оба знали, что спешить некуда. Что время здесь — не враг, а друг. Номос первым нарушил молчание. — Сандей. — Он произнёс это имя так, будто пробовал его на вкус. — Я чувствую, как твой свет неровно светит. Сандей поднял взгляд. Глаз Номоса смотрел на него — прямо, открыто, но без давления. В глубине зрачка, если приглядеться, можно было разглядеть что-то — тени, силуэты, обрывки миров, которые Старший видел за бесконечные годы своего существования. Сандей отвёл взгляд. Нельзя смотреть слишком долго. Старшие этого не любят. — Тебя что-то беспокоит, — продолжил Номос. — И я хотел бы узнать причину. Достойна ли твоя ситуация того, чтобы покидать душу, которая связана с тобой? Сандей вздохнул. Воздух здесь был другим. Не таким, как на земле. Чище. Легче. Он не обжигал лёгкие, а наполнял их чем-то тёплым и успокаивающим. Сандей сделал вдох, выдох — и почувствовал, как напряжение чуть отпускает. — Старший, — начал он, — простите мне мою глупость... — Глупость? — перебил Номос мягко. — Ты считаешь свои вопросы глупыми? Сандей замялся. — Я... не знаю. Просто то, что случилось... этого не должно было быть. Номос молчал. Ждал. Сандей собрался с мыслями. Рассказывать про Авантюрина? Пока нет. Сначала нужно понять, что происходит. Он не мог рисковать — не сейчас, когда сам ещё ничего не знал. — Как-то на улице мой подопечный встретился с одной девчонкой, — сказал он осторожно. Он не стал уточнять, что встретили её в мусорном баке. Это казалось... неуважительным. По отношению к ней. По отношению к ситуации. — И когда она взглянула на моего человека, — продолжил Сандей, — то перевела взгляд на меня. Номос не шелохнулся. Но Сандей почувствовал, как воздух в комнате чуть сгустился. — Она увидела меня, — сказал он прямо. — Не полностью, может быть, не осознанно... но она увидела. И это встревожило меня. Я оставил своего подопечного только для того, чтобы узнать: бывает ли такое? Он замолчал. Пальцы сами потянулись к кружке — просто чтобы занять руки. Чай всё ещё был тёплым. — С подопечным я оставил свой нимб, — добавил он тише. — И ещё я обещал самому себе, что не задержусь тут дольше пяти секунд. Номос медленно кивнул. Точнее, кивком это можно было назвать с большой натяжкой. Крылья на его лице — чёрные, с выцветшими кончиками — чуть наклонились вперёд, имитируя человеческий жест. Это выглядело странно, но Сандей уже привык. Номос всегда так делал, когда хотел показать, что слушает. — Я тебя услышал, — сказал Старший. — Что же ты хочешь узнать? Сандей выдохнул. — Кто такая эта девчонка? И почему она меня увидела? В его голове раздался смех. Негромкий. Тёплый. Почти отеческий. — Прости, дорогой, — сказал Номос, и в голосе его действительно слышались извиняющиеся нотки. — Мне просто показалось смешным... твоя серьёзность. Сандей нахмурился. Смешным? — Не обижайся, — добавил Номос. — Твои волнения имеют смысл. И я не смеюсь над ними. Просто... ты так сосредоточен, так напряжён... будто от этого вопроса зависит судьба мира. — А разве нет? — вырвалось у Сандея. Номос посмотрел на него. Долго. Внимательно. — Для тебя — возможно, — сказал он наконец. — Для неё — возможно, тоже. Для мира в целом? — он чуть склонил голову. — Мир переживёт. Он переживал и не такое. Он протянул руку. Рукав скользнул вниз, открывая бледное запястье и длинные пальцы, которые, казалось, светились изнутри. Номос щёлкнул пальцами — без звука, просто жест — и с верхних полок шкафа бесшумно слетел свиток. Он опустился прямо в раскрытую ладонь, лёгкий, как пёрышко. Старший бережно развернул его, пробежал глазами по строчкам — там, где у него должны были быть глаза, крылья чуть дрогнули, — и поднял взгляд на Сандея. — Ты ведь знаешь, что случается с павшими ангелами? Сандея пробрала дрожь. Он знал. Конечно, знал. Эту тему не любили обсуждать, но её не могли и скрыть. Падшие ангелы... те, кто по той или иной причине терял связь с небом, — они падали на землю. Становились людьми. Теряли память. Теряли себя. Сандей всегда старался не думать об этом. Слишком страшно. Слишком больно. Осознание того, что кто-то из его братьев, из его сестёр может однажды просто... исчезнуть. Упасть. Забыть всё, чем был. — Знаю, — ответил он тихо. — Они падают на землю. — Да. Номос замолчал. Провёл пальцем по краю свитка. Тот слабо засветился в ответ. За дверью, в коридоре, послышались шаги — кто-то прошёл мимо, бесшумно, почти невесомо. Молодой ангел, наверное. Ищет что-то в архивах. Шаги затихли. Снова стало тихо. — Был один такой ангел, — продолжил Номос. Голос его звучал ровно, но в нём слышалась грусть — глубокая, старая, как сам мир. — Хороший ученик. Очень хороший. Один из лучших, кого я помню. Он помолчал. — Жаль, конечно, что всё так случилось. Сандей ждал. Не торопил. Знал: когда Старший готов, он скажет сам. — Кто это? — спросил он наконец, когда пауза затянулась. Номос поднял на него Глаз. — Я хочу сказать, что примерно знаю, кого ты встретил. Сандей замер. — Вы хотите сказать, что девушка... — Не только девушка. — Номос чуть наклонил голову. — С ней был парень. Похожий на неё. Это не было вопросом. Это было утверждение. Сандей медленно кивнул. Номос выдохнул — тихо, едва слышно. — Значит, я прав. — Он ещё раз взглянул на свиток. — Ты столкнулся с бывшим небожителем. Свиток в его руках слабо засветился, и Старший начал рассказывать. Рассказ длился час. Сандей сидел неподвижно, вцепившись пальцами в край стула, и слушал. Голос Номоса звучал прямо в голове — ровно, без эмоций, но от этого ещё страшнее. Любое другое существо давно потеряло бы нить, утонуло бы в этих словах, в этой древней грусти. Но Сандей не любое существо. Он привык к голосу Старшего. Привык к тому, как тот говорит — медленно, обстоятельно, будто перелистывает страницы книги, которую писал сам. Номос рассказывал о небожителе, который сиял так ярко, что его света боялись даже дьяволы. О том, кто был лучшим проводником к свету — для ангелов, для людей, для всех, кто нуждался в направлении. О том, как в один день всё потемнело. — Он упал, — сказал Номос. Голос его дрогнул — самую малость, но Сандей услышал. — Упал так сильно, что разбился. Раскололся надвое. Сандей сглотнул. — И теперь на земле живут двое, — продолжил Старший. — Те, кто могут видеть таких, кем когда-то были они сами. Сандей пытался собрать всё в голове. История была странной. Грустной. И почему-то очень личной, хотя он не имел к ней никакого отношения. Номос замолчал. Тишина в комнате стала другой — не уютной, а тяжёлой, наполненной тем, что только что прозвучало. — Значит... ничего страшного? — спросил Сандей тихо. Номос посмотрел на него. В его Глазе не было осуждения — только усталость и что-то похожее на одобрение. — Конечно, — сказал он. — Будь спокоен. Сандей помял ткань на коленях. Пальцы не слушались. В голове крутилась одна мысль, которая никак не хотела отпускать. — Ты что-то хочешь спросить? — голос Номоса был мягким, но Сандей всё равно вздрогнул. — А... — он запнулся. — А у них может быть ангел-хранитель? Номос помолчал. Долго. Очень долго. — Нет, — сказал он наконец. — У них не может быть ангела-хранителя. Сандей задумался. Значит, Авантюрин точно не связан с теми двумя. Он не павший ангел. Он... что-то другое. Он мысленно выдохнул. Но тут же напрягся снова. Ответа на главный вопрос — почему Авантюрин его видит — всё ещё не было. Он висел в воздухе. — Ты кажешься не совсем довольным ответом, — заметил Номос. Сандей поднял взгляд. — Нет-нет, — поспешно сказал он. — Я всё понял. Спасибо вам за объяснение. Я... я доволен ответом. И готов вернуться к своему подопечному. Он уже поднялся, когда Номос остановил его: — Стой. Сандей замер. — Возьми что-нибудь. — Старший кивнул на стол. — Я этот стол для тебя накрыл, а ты ничего не взял. Сандей неловко улыбнулся, протянул руку и взял первое, что попалось — маленькое пирожное, похожее на облако. Оно было тёплым и почти невесомым. — Я лучше пойду, — сказал он, направляясь к двери. — Пока меня не заметили. Да и у вас, наверное, куча работы. Простите за беспокойство. — Если бы ты когда-нибудь был для кого-то беспокойством, — раздалось в голове, и в голосе Номоса слышалась улыбка. Сандей улыбнулся в ответ и положил руку на дверь. И в этот момент голос раздался снова — уже серьёзный, без тени шутки: — То, что я рассказал тебе тут... твой человек не должен знать. Сандей замер. Рука на двери дрогнула. Он стоял, не оборачиваясь, и в голове лихорадочно метались мысли. Как он понял? Откуда? Он ничего не говорил про Авантюрина! Ни слова! Только про девушку, только про тех двоих... Номос не глупый. Номос — мудрость. Номос — правила. А в правилах сказано: ангел не может уйти от своего человека без его разрешения. Сандей думал обхитрить того, кто преподавал ему эти правила. Не вышло. — Я сделаю вид, что не знаю о твоём человеке, — голос Номоса звучал ровно, без осуждения. — Но ничего ему не рассказывай. Сандей молчал. Не мог пошевелиться. — А насчёт тех двоих... — продолжил Старший. — Если такое повторится, свяжись со мной. Я дам подсказку. Сандей кивнул. Один раз. Коротко. И вышел. Он шёл быстро. Потом быстрее. Потом почти бежал, путаясь в собственных крыльях, не глядя по сторонам, не замечая никого. Коридоры архива мелькали мимо — бесконечные ряды стеллажей, тени, силуэты, чьи-то удивлённые взгляды. Ему было всё равно. Лишь бы успеть. Лишь бы не столкнуться с кем-то ещё. Лишь бы... Он вылетел на обрыв, не помня как. Тот самый край, откуда спускался вниз. Тот самый край, где несколько дней назад стоял перед Глазом, принимая своё назначение. Сейчас он просто стоял, тяжело дыша, и смотрел вниз, туда, где ждал Авантюрин. — Брат! Голос донёсся откуда-то сбоку. Сандей обернулся. Зарянка бежала к нему — быстро, как только могли нести её маленькие крылья, прижатые к спине для скорости. В руках она сжимала что-то — небольшую коробочку, перевязанную серебристой лентой, которая светилась в полумраке. — Постой! — крикнула она, ещё не добегая. — Возьми! И, не сбавляя шага, метнула коробочку прямо ему в руки. Сандей поймал автоматически — рефлексы сработали быстрее мысли. Посмотрел на коробочку. Лента переливалась, перекручиваясь сама в себе, будто живая. — Что это? — спросил он, поднимая взгляд. Зарянка уже остановилась в паре метров от края, запыхавшаяся, но сияющая. — Потом откроешь! — выпалила она. — Там... ну, подарок. Чтобы ты не скучал. И чтобы... — она замялась, — чтобы у тебя тут кое-что оставалось. Пока ты там. Сандей хотел спросить ещё, но Зарянка уже махала рукой — часто, радостно, как умеют только младшие, провожающие старших. — Не забывай меня! — крикнула она. — И береги себя! Он улыбнулся. Спрятал коробочку — та исчезла где-то в складках одежды, у самого сердца. И помахал ей в ответ. Один раз. Коротко. — Обязательно. Шагнул вниз.